Rothschild's Fiddle
Скрипка ротшильда
Headnote
1 "Rothschild’s Fiddle" ("Скрипка Ротшильда") was written in late 1893 and published in February 1894 in the journal Russkaya Mysl (Russian Thought). It belongs to Chekhov’s mature period, written not long after his return from the Sakhalin expedition and alongside work such as "Ward No. 6" and "The Black Monk," and is widely regarded as one of the most tightly constructed and most anthologized of his shorter mature stories – Tolstoy is reported to have singled it out for praise, and it has remained a staple of Chekhov selections and of Russian secondary-school curricula ever since. Chekhov’s own working title in his notebooks was reportedly closer to a study of "losses"; the final title puts the emphasis instead on the object that survives its maker and passes, transformed, into another man’s hands.
2 The story follows Yakov Ivanov, an elderly coffin-maker in a decayed provincial town nicknamed "Bronze," who supplements his trade by playing fiddle in a Jewish klezmer band led by the tinsmith Moisei Ilyich Shakhkes. Yakov’s dominant habit of mind is a compulsive, almost mathematical accounting of "losses" – lost income, lost days, lost opportunities – which he tallies obsessively in a ledger and broods over at night. When his wife of fifty-two years, Marfa, falls fatally ill, her death forces open a different kind of ledger: Yakov, walking home from her funeral, is struck for the first time by the realization that he never once showed her tenderness in half a century of marriage, and that this – not the two hundred working days lost to feast days, not the uncollected debts – was the real and irrecoverable loss of his life. A chance encounter with the flautist Rothschild, whom Yakov has habitually abused and driven off with curses, becomes the catalyst for a late, inarticulate reckoning: sitting under the old willow where, fifty years before, he and Marfa had once sung together over a baby daughter who died in infancy, Yakov begins to see his whole life as a chain of waste – squandered land, squandered rivers, squandered kindness – for which his own temper is finally as much to blame as circumstance. On his deathbed he leaves Rothschild his fiddle, the one thing of value he owns and the one act of generosity the story permits him. In the coda, Rothschild – who has spent the story being chased by dogs and boys shouting slurs, terrorized by Yakov, and reduced to tears by his own employer’s contempt – inherits not just the instrument but Yakov’s capacity to play the desolate, keening tune Yakov composed on his own threshold; the story ends with the town clamoring to hear, from a Jewish musician’s bow, the sound of the old Russian coffin-maker’s grief.
4 Concretely: the Russian slur "жид" ("zhid") appears repeatedly, both in the narrator’s free indirect discourse describing Yakov’s thoughts and feelings (Rothschild is introduced via this word, and it recurs through Sections 4, 46, 47, 50, and 51) and in Yakov’s own shouted insults ("Что ты лезешь ко мне, чеснок?" – "What are you crawling after me for, garlic-breath?" – and "Житья нет от пархатых!," rendered here as "There’s no living from you mangy Yids!," using "mangy" for "пархатый," itself a slur term literally meaning scabby/mangy applied to Jews). This translation renders "жид" as "Yid" throughout and does not soften or substitute a neutral term such as "Jew" for it, in keeping with this corpus’s no-softening policy for slurs that are genuinely slurs in the source (as distinct from the neutral-ethnonym policy applied to words like "китаец"). Passages where the narration itself uses the slur while reporting Yakov’s perceptions (Section 4’s description of Rothschild, Section 46’s description of his "freckles" and "fragile figure" as objects of Yakov’s disgust) sit close to Yakov’s consciousness via free indirect style and are best read as characterizing Yakov’s prejudice rather than as the narrator’s own independent judgment – but the text does not insert quotation marks or explicit distancing to flag this, so readers should not mistake the absence of authorial editorializing for authorial endorsement or for narratorial neutrality. The mob violence in Section 51 (boys and dogs chasing Rothschild while shouting "Жид! Жид!," a dog biting him) is reported in the same flat, unemotional register Chekhov uses throughout, which is characteristic of his method but means the cruelty is not softened by any signal of narratorial disapproval in the moment it occurs – the story’s critique arrives later, through Yakov’s own retrospective shame in Sections 54 and 64, not at the scene itself. Rothschild’s dialogue is also rendered in the broken, heavily-accented Russian of the source (dropped and altered consonants, e.g. "швадьба" for "свадьба,жа" for "за") using an analogous broken English register with substituted consonants (e.g. "v" for "w") rather than any comic-dialect spelling drawn from an English ethnic-caricature tradition; this is a judgment call aimed at preserving the source’s characterization of Rothschild as a Yiddish-accented Russian speaker without importing a different and inapposite stereotype from English- language conventions. Given how central this material is to the story’s actual meaning – it is a story about a man’s antisemitism and his unfinished, wordless reckoning with it on his deathbed – editors and readers should treat the slurs and the mob scene as the text’s own declared subject requiring context, not as incidental offensive content to be trimmed or excused.
The town was small, worse than a village, and almost no one lived in it but old people, who died so rarely that it was downright vexing. And the hospital and the town jail needed very few coffins. In short, business was bad. If Yakov Ivanov had been an undertaker in a provincial capital, he would certainly have owned his own house and been called Yakov Matveich; here in this wretched little town he was called plain Yakov, and for some reason his street nickname was Bronze, and he lived poorly, like a simple peasant, in a small old hut with just one room, and in that room lived he, Marfa, the stove, a double bed, coffins, a workbench, and the whole household.
Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно. В больницу же и в тюремный замок гробов требовалось очень мало. Одним словом, дела были скверные. Если бы Яков Иванов был гробовщиком в губернском городе, то, наверное, он имел бы собственный дом и звали бы его Яковом Матвеичем; здесь же в городишке звали его просто Яковом, уличное прозвище у него было почему-то – Бронза, а жил он бедно, как простой мужик, в небольшой старой избе, где была одна только комната, и в этой комнате помещались он, Марфа, печь, двухспальная кровать, гробы, верстак и всё хозяйство.
Yakov made good, sturdy coffins. For peasants and townsmen he made them to his own height and was never once wrong, since there was no one taller or sturdier than he anywhere, not even in the jail, though he was already seventy years old. For the gentry and for women he made them to measure and used an iron yardstick for it. He took orders for children’s little coffins very unwillingly, and made them straight off without measuring, with contempt, and every time, taking the money for the work, he would say:
Яков делал гробы хорошие, прочные. Для мужиков и мещан он делал их на свой рост и ни разу не ошибся, так как выше и крепче его не было людей нигде, даже в тюремном замке, хотя ему было уже семьдесят лет. Для благородных же и для женщин делал по мерке и употреблял для этого железный аршин. Заказы на детские гробики принимал он очень неохотно и делал их прямо без мерки, с презрением, и всякий раз, получая деньги за работу, говорил:
"To tell the truth, I don’t care for fussing with such nonsense."
– Признаться, не люблю заниматься чепухой.
Besides his trade, playing the fiddle brought him a little extra income. In the town a Jewish band usually played at weddings, led by the tinsmith Moisei Ilyich Shakhkes, who took more than half the earnings for himself. Since Yakov played the fiddle very well, especially Russian songs, Shakhkes sometimes invited him into the band for fifty kopecks a day, not counting gifts from the guests. When Bronze sat in the band, the first thing that happened was that his face grew sweaty and purple; it was hot, it smelled of garlic to the point of suffocation, the fiddle squealed, at his right ear the double bass wheezed, at his left the flute wept, played by a thin, red-haired Yid with a whole web of red and blue veins across his face, who bore the name of the famous rich man Rothschild. And this cursed Yid contrived to play even the merriest tune mournfully. For no visible reason Yakov little by little grew filled with hatred and contempt for Yids, and especially for Rothschild; he began to find fault with him, to scold him with ugly words, and once even wanted to beat him, and Rothschild took offense and said, looking at him fiercely:
Кроме мастерства, небольшой доход приносила ему также игра на скрипке. В городке на свадьбах играл обыкновенно жидовский оркестр, которым управлял лудильщик Моисей Ильич Шахкес, бравший себе больше половины дохода. Так как Яков очень хорошо играл на скрипке, особенно русские песни, то Шахкес иногда приглашал его в оркестр с платою по пятьдесят копеек в день, не считая подарков от гостей. Когда Бронза сидел в оркестре, то у него прежде всего потело и багровело лицо; было жарко, пахло чесноком до духоты, скрипка взвизгивала, у правого уха хрипел контрабас, у левого – плакала флейта, на которой играл рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача Ротшильда. И этот проклятый жид даже самое веселое умудрялся играть жалобно. Без всякой видимой причины Яков мало-помалу проникался ненавистью и презрением к жидам, а особенно к Ротшильду; он начинал придираться, бранить его нехорошими словами и раз даже хотел побить его, и Ротшильд обиделся и проговорил, глядя на него свирепо:
"If I didn’t respect you for your talent, you’d have gone flying out my window long ago."
– Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошке.
Then he burst into tears. So Bronze was invited into the band not often, only when there was dire need, when one of the Jews was missing.
Потом заплакал. Поэтому Бронзу приглашали в оркестр не часто, только в случае крайней необходимости, когда недоставало кого-нибудь из евреев.
Yakov was never in a good frame of mind, since he constantly had to endure terrible losses. For instance, on Sundays and feast days it was a sin to work, and Monday was a heavy day, and so about two hundred days a year built up when he was forced to sit with his hands folded. And what a loss that was! If someone in town held a wedding without music, or Shakhkes didn’t invite Yakov, that too was a loss. The police inspector had been ill for two years and was wasting away, and Yakov waited impatiently for him to die, but the inspector went off to the provincial capital for treatment and up and died there. So there was a loss for you, ten rubles at the very least, since the coffin would have had to be made expensive, with brocade. Thoughts of losses tormented Yakov especially at night; he would lay his fiddle beside him on the bed, and when all sorts of nonsense climbed into his head, he would touch the strings, the fiddle would give out a sound in the dark, and he would feel easier.
Яков никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки. Например, в воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник – тяжелый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа руки. А ведь это какой убыток! Если кто-нибудь в городе играл свадьбу без музыки или Шахкес не приглашал Якова, то это тоже был убыток. Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрет, но надзиратель уехал в губернский город лечиться и взял да там и умер. Вот вам и убыток, по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом. Мысли об убытках донимали Якова особенно по ночам; он клал рядом с собой на постели скрипку и, когда всякая чепуха лезла в голову, трогал струны, скрипка в темноте издавала звук, и ему становилось легче.
On the sixth of May the year before last, Marfa suddenly fell ill. The old woman breathed heavily, drank a great deal of water, and staggered, but even so in the morning she stoked the stove herself and even went for water. Toward evening she took to her bed. Yakov played the fiddle all day; when it had grown quite dark, he took the little book in which he recorded his losses every day, and out of boredom set about tallying up the year’s total. It came to more than a thousand rubles. This so shook him that he flung the abacus to the floor and stamped his feet. Then he picked the abacus back up and again clicked away at it for a long while and sighed deeply, strainedly. His face was purple and wet with sweat. He thought that if that lost thousand rubles were put in the bank, then in a year the interest would come to at least forty rubles. So those forty rubles too were a loss. In short, whichever way you turned, there was nothing but losses everywhere.
Шестого мая прошлого года Марфа вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но все-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду. К вечеру же слегла. Яков весь день играл на скрипке; когда же совсем стемнело, взял книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал подводить годовой итог. Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло его, что он хватил счетами о пол и затопал ногами. Потом поднял счеты и опять долго щелкал и глубоко, напряженно вздыхал. Лицо у него было багрово и мокро от пота. Он думал о том, что если бы эту пропащую тысячу рублей положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое – сорок рублей. Значит, и эти сорок рублей тоже убыток. Одним словом, куда ни повернись, везде только убытки и больше ничего.
"Yakov!" Marfa called out unexpectedly. "I’m dying!"
– Яков! – позвала Марфа неожиданно. – Я умираю!
He glanced round at his wife. Her face was pink with fever, unusually clear and joyful. Bronze, accustomed always to seeing her face pale, timid, and unhappy, was thrown into confusion. It looked as though she really was dying and was glad that at last she was leaving forever this hut, the coffins, Yakov... And she gazed at the ceiling and moved her lips, and her expression was happy, as though she saw death, her deliverer, and was whispering with her.
Он оглянулся на жену. Лицо у нее было розовое от жара, необыкновенно ясное и радостное. Бронза, привыкший всегда видеть ее лицо бледным, робким и несчастным, теперь смутился. Похоже было на то, как будто она в самом деле умирала и была рада, что наконец уходит навеки из этой избы, от гробов, от Якова... И она глядела в потолок и шевелила губами, и выражение у нее было счастливое, точно она видела смерть, свою избавительницу, и шепталась с ней.
It was already dawn; through the window one could see the morning glow burning. Looking at the old woman, Yakov for some reason remembered that in his whole life, it seemed, he had never once caressed her, never pitied her, never once thought to buy her a little kerchief or bring her something sweet from a wedding, but had only shouted at her, scolded her for the losses, flown at her with his fists; true, he had never actually struck her, but he had frightened her all the same, and each time she would go stiff with fear. Yes, he had forbidden her to drink tea, because the expenses were already large without that, and she drank only hot water. And he understood why her face now had such a strange, joyful look, and he felt a chill of dread.
Был уже рассвет, в окно видно было, как горела утренняя заря. Глядя на старуху, Яков почему-то вспомнил, что за всю жизнь он, кажется, ни разу не приласкал ее, не пожалел, ни разу не догадался купить ей платочек или принести со свадьбы чего-нибудь сладенького, а только кричал на нее, бранил за убытки, бросался на нее с кулаками; правда, он никогда не бил ее, но все-таки пугал, и она всякий раз цепенела от страха. Да, он не велел ей пить чай, потому что и без того расходы большие, и она пила только горячую воду. И он понял, отчего у нее теперь такое странное, радостное лицо, и ему стало жутко.
Having waited for morning, he borrowed a horse from a neighbor and drove Marfa to the hospital. There were not many patients there, and so he did not have to wait long, about three hours. To his great satisfaction, it was not the doctor, who was himself ill, who was seeing patients this time, but the feldsher Maxim Nikolaich, an old man of whom everyone in town said that though he drank and got into fights, he understood more than the doctor.
Дождавшись утра, он взял у соседа лошадь и повез Марфу в больницу. Тут больных было немного и потому пришлось ему ждать недолго, часа три. К его великому удовольствию, в этот раз принимал больных не доктор, который сам был болен, а фельдшер Максим Николаич, старик, про которого все в городе говорили, что хотя он и пьющий и дерется, но понимает больше, чем доктор.
"Good health to you," said Yakov, bringing the old woman into the consulting room. "Forgive us, we’re always troubling you, Maxim Nikolaich, with our trifling business. Here, if you’d be so good as to see, my object has fallen ill. My life’s companion, as they say, if you’ll excuse the expression..."
– Здравия желаем, – сказал Яков, вводя старуху в приемную. – Извините, всё беспокоим вас, Максим Николаич, своими пустяшными делами. Вот, изволите видеть, захворал мой предмет. Подруга жизни, как это говорится, извините за выражение...
Knitting his gray brows and stroking his side-whiskers, the feldsher set about examining the old woman, while she sat hunched on the stool and, thin, sharp-nosed, with her mouth open, looked in profile like a bird that wants to drink.
Нахмурив седые брови и поглаживая бакены, фельдшер стал оглядывать старуху, а она сидела на табурете сгорбившись и, тощая, остроносая, с открытым ртом, походила в профиль на птицу, которой хочется пить.
"M-yes... Just so..." the feldsher said slowly, and sighed. "Influenza, or it might be a fever. There’s typhus going round town now. Well, what of it? The old woman’s had her life, thank God... How old is she?"
– М-да... Так... – медленно проговорил фельдшер и вздохнул. – Инфлуэнца, а может и горячка. Теперь по городу тиф ходит. Что ж? Старушка пожила, слава богу... Сколько ей?
"Just short of seventy, Maxim Nikolaich."
– Да без года семьдесят, Максим Николаич.
"Well, what of it? The old woman’s had her life. Time to know when enough’s enough."
– Что ж? Пожила старушка. Пора и честь знать.
"It’s certainly a fair thing you’ve been so good as to remark, Maxim Nikolaich," said Yakov, smiling out of politeness, "and we’re sensibly grateful to you for your pleasantness, but allow me to put it to you, every little insect wants to live."
– Оно, конечно, справедливо изволили заметить, Максим Николаич, – сказал Яков, улыбаясь из вежливости, – и чувствительно вас благодарим за вашу приятность, но позвольте вам выразиться, всякому насекомому жить хочется.
"There’s plenty wants!" said the feldsher, in a tone as though it were up to him whether the old woman lived or died. "Well then, my good man, you’ll be putting a cold compress on her head, and give her these powders, two a day. And with that, good-day-ance, bonjour."
– Мало ли чего! – сказал фельдшер таким тоном, как будто от него зависело жить старухе или умереть. – Ну, так вот, любезный, будешь прикладывать ей на голову холодный компресс и давай вот эти порошки по два в день. А за сим досвиданция, бонжур.
By the expression on his face Yakov could see that things were bad and that no powders would help now; it was clear to him now that Marfa would die very soon, if not today then tomorrow. He gave the feldsher a light nudge under the elbow, winked, and said in a low voice:
По выражению его лица Яков видел, что дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь; для него теперь ясно было, что Марфа помрет очень скоро, не сегодня-завтра. Он слегка толкнул фельдшера под локоть, подмигнул глазом и сказал вполголоса:
"She ought to have cupping-glasses put on her, Maxim Nikolaich."
– Ей бы, Максим Николаич, банки поставить.
"No time, no time, my good man. Take your old woman and go with God. Good-day-ance."
– Некогда, некогда, любезный. Бери свою старуху и уходи с богом. Досвиданция.
"Do us such a kindness," Yakov implored. "You know yourself, if it were her stomach that ached, let’s say, or some other insides, well, then powders and drops, but this here is a chill! With a chill the first thing is to draw the blood, Maxim Nikolaich."
– Сделайте такую милость, – взмолился Яков. – Сами изволите знать, если б у нее, скажем, живот болел или какая внутренность, ну, тогда порошки и капли, а то ведь в ней простуда! При простуде первое дело – кровь гнать, Максим Николаич.
But the feldsher had already called the next patient, and a peasant woman with a boy was coming into the consulting room.
А фельдшер уже вызвал следующего больного, и в приемную входила баба с мальчиком.
"Go on, go on..." he said to Yakov, frowning. "No use casting a shadow here."
– Ступай, ступай... – сказал он Якову, хмурясь. – Нечего тень наводить.
"Then at least put leeches on her! I’ll pray to God for you forever!"
– В таком случае поставьте ей хоть пьявки! Заставьте вечно бога молить!
The feldsher flared up and shouted:
Фельдшер вспылил и крикнул:
"Talk to me some more, why don’t you! You blockhead..."
– Поговори мне еще! Ддубина...
Yakov flared up too and went quite purple, but did not say a word, only took Marfa by the arm and led her out of the consulting room. Only when they were already getting into the cart did he look back at the hospital, stern and mocking, and say:
Яков тоже вспылил и побагровел весь, но не сказал ни слова, а взял под руку Марфу и повел ее из приемной. Только когда уж садились в телегу, он сурово и насмешливо поглядел на больницу и сказал:
"They’ve stuffed you full of performers here! For a rich man they’d have put on the cupping-glasses fast enough, but for a poor man they grudge even one leech. Herods!"
– Насажали вас тут артистов! Богатому небось поставил бы банки, а для бедного человека и одной пьявки пожалел. Ироды!
When they got home, Marfa, coming into the hut, stood for about ten minutes holding on to the stove. It seemed to her that if she lay down, Yakov would start talking about the losses and scolding her for lying about all the time and not wanting to work. And Yakov looked at her with boredom and recalled that tomorrow was the feast of John the Theologian, the day after was St. Nicholas the Wonderworker, and then Sunday, then Monday, a heavy day. Four days he would not be able to work, and Marfa would surely die on one of those days; so the coffin had to be made today. He took his iron yardstick, went up to the old woman, and took her measurements. Then she lay down, and he crossed himself and set about making the coffin.
Когда приехали домой, Марфа, войдя в избу, минут десять простояла, держась за печку. Ей казалось, что если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить ее за то, что она всё лежит и не хочет работать. А Яков глядел на нее со скукой и вспоминал, что завтра Иоанна богослова, послезавтра Николая чудотворца, а потом воскресенье, потом понедельник – тяжелый день. Четыре дня нельзя будет работать, а наверное Марфа умрет в какой-нибудь из этих дней; значит, гроб надо делать сегодня. Он взял свой железный аршин, подошел к старухе и снял с нее мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.
When the work was finished, Bronze put on his spectacles and wrote in his little book:
Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку:
"Coffin for Marfa Ivanova – 2 r. 40 k."
"Марфе Ивановой гроб – 2 р. 40 к.".
And he sighed. The old woman lay the whole time in silence with her eyes closed. But in the evening, when it had grown dark, she suddenly called out to the old man.
И вздохнул. Старуха всё время лежала молча с закрытыми глазами. Но вечером, когда стемнело, она вдруг позвала старика.
"Do you remember, Yakov?" she asked, looking at him joyfully. "Do you remember, fifty years ago God gave us a little baby with fair hair? We used to sit by the river then and sing songs... under the willow." And, smiling bitterly, she added: "The little girl died."
– Помнишь, Яков? – спросила она, глядя на него радостно. – Помнишь, пятьдесят лет назад нам бог дал ребеночка с белокурыми волосиками? Мы с тобой тогда всё на речке сидели и песни пели... под вербой. – И, горько усмехнувшись, она добавила: – Умерла девочка.
Yakov strained his memory, but could in no way recall either the baby or the willow.
Яков напряг память, но никак не мог вспомнить ни ребеночка, ни вербы.
"You’re imagining it," he said.
– Это тебе мерещится, – сказал он.
The priest came, gave communion and administered the last rites. Then Marfa began to mutter something unintelligible, and by morning she died.
Приходил батюшка, приобщал и соборовал. Потом Марфа стала бормотать что-то непонятное и к утру скончалась.
The old women neighbors washed her, dressed her, and laid her in the coffin. So as not to pay the deacon extra, Yakov read the psalter himself, and for the little grave they took nothing from him, since the cemetery watchman was his crony. Four peasants carried the coffin to the cemetery, but not for money, out of respect. Old women, beggars, two holy fools walked after the coffin, and the passersby crossed themselves piously... And Yakov was very pleased that everything was so honest, decent, and cheap, and offended no one. Taking his last leave of Marfa, he touched the coffin with his hand and thought: "Good work!"
Старухи-соседки обмыли, одели и в гроб положили. Чтобы не платить лишнего дьячку, Яков сам читал псалтырь, и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум. Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился... И Яков был очень доволен, что всё так честно, благопристойно и дешево и ни для кого не обидно. Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: "Хорошая работа!"
But on his way back from the cemetery a great anguish came over him. He felt somehow unwell: his breath was hot and heavy, his legs had gone weak, he craved drink. And then all sorts of thoughts began climbing into his head as well. He remembered again that in his whole life he had never once pitied Marfa, never caressed her. Fifty-two years, while they had lived together in one hut, had dragged on and on, but somehow it had so happened that in all that time he had never once thought about her, never paid her any attention, as though she were a cat or a dog. And yet every day she had stoked the stove, cooked and baked, gone for water, chopped wood, slept with him in the same bed, and when he came home drunk from weddings she would every time reverently hang his fiddle on the wall and put him to bed, and all this in silence, with a timid, solicitous expression.
Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска. Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью. А тут еще полезли в голову всякие мысли. Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал. Пятьдесят два года, пока они жили в одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака. А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и всё это молча, с робким, заботливым выражением.
Coming toward Yakov, smiling and bowing, walked Rothschild.
Навстречу Якову, улыбаясь и кланяясь, шел Ротшильд.
"I’ve been looking for you, uncle!" he said. "Moisei Ilyich sends his regards and wants you to come to them right away."
– А я вас ищу, дяденька! – сказал он. – Кланялись вам Мойсей Ильич и велели вам зараз приходить к ним.
Yakov was in no mood for that. He wanted to cry.
Якову было не до того. Ему хотелось плакать.
"Get away!" he said, and walked on.
– Отстань! – сказал он и пошел дальше.
"But how can that be?" Rothschild grew alarmed, running ahead of him. "Moisei Ilyich will be offended! They said right away!"
– А как же это можно? – встревожился Ротшильд, забегая вперед. – Мойсей Ильич будут обижаться! Они велели зараз!
It seemed disgusting to Yakov that the Yid was out of breath, that he blinked, and that he had so many red freckles. And it was vile to look at his green frock coat with its dark patches and at his whole fragile, delicate figure.
Якову показалось противно, что жид запыхался, моргает и что у него так много рыжих веснушек. И было гадко глядеть на его зеленый сюртук с темными латками и на всю его хрупкую, деликатную фигуру.
"What are you crawling after me for, garlic-breath?" shouted Yakov. "Leave off pestering me!"
– Что ты лезешь ко мне, чеснок? – крикнул Яков. – Не приставай!
The Yid got angry and shouted back too:
Жид рассердился и тоже крикнул:
"But you please be a little quieter, or you’ll go flying over the fence from me!"
– Но ви пожалуста потише, а то ви у меня через забор полетите!
"Out of my sight!" roared Yakov, and flew at him with his fists. "There’s no living from you mangy Yids!"
– Прочь с глаз долой! – заревел Яков и бросился на него с кулаками. – Житья нет от пархатых!
Rothschild went numb with fear, crouched down, and waved his arms over his head as though shielding himself from blows, then jumped up and ran off as fast as his legs would carry him. As he ran he bounced, flung up his arms, and one could see his long, thin back shuddering. The boys rejoiced at the chance and ran after him shouting: "Yid! Yid!" The dogs too gave chase after him, barking. Someone burst out laughing, then whistled, the dogs barked louder and in fuller chorus... Then, it must be, a dog bit Rothschild, for a desperate, pained cry was heard.
Ротшильд помертвел от страха, присел и замахал руками над головой, как бы защищаясь от ударов, потом вскочил и побежал прочь что есть духу. На бегу он подпрыгивал, всплескивал руками, и видно было, как вздрагивала его длинная, тощая спина. Мальчишки обрадовались случаю и бросились за ним с криками: "Жид! Жид!" Собаки тоже погнались за ним с лаем. Кто-то захохотал, потом свистнул, собаки залаяли громче и дружнее... Затем, должно быть, собака укусила Ротшильда, так как послышался отчаянный, болезненный крик.
Yakov walked about the common, then went along the edge of town, wherever his eyes led him, and the boys shouted: "There goes Bronze! There goes Bronze!" And there was the river. Here sandpipers darted about with a piping cry, ducks quacked. The sun was blazing hard, and such a glitter came off the water that it hurt to look. Yakov walked along the path beside the bank and saw a plump, red-cheeked lady coming out of the bathing house, and thought of her: "Look at that, an otter!" Not far from the bathing house some boys were catching crayfish for bait; seeing him, they began shouting spitefully: "Bronze! Bronze!" And here was the broad old willow with the enormous hollow, and crows’ nests in it... And suddenly, in Yakov’s memory, as though alive, there rose up a little infant with fair hair, and the willow that Marfa had spoken of. Yes, this was indeed that same willow – green, quiet, sorrowful... How it had aged, poor thing!
Яков погулял по выгону, потом пошел по краю города, куда глаза глядят, и мальчишки кричали: "Бронза идет! Бронза идет!" А вот и река. Тут с писком носились кулики, крякали утки. Солнце сильно припекало, и от воды шло такое сверканье, что было больно смотреть. Яков прошелся по тропинке вдоль берега и видел, как из купальни вышла полная краснощекая дама, и подумал про нее: "Ишь ты, выдра!" Недалеко от купальни мальчишки ловили на мясо раков; увидев его, они стали кричать со злобой: "Бронза! Бронза!" А вот широкая старая верба с громадным дуплом, а на ней вороньи гнезда... И вдруг в памяти Якова, как живой, вырос младенчик с белокурыми волосами и верба, про которую говорила Марфа. Да, это и есть та самая верба – зеленая, тихая, грустная... Как она постарела, бедная!
He sat down under it and set about remembering. On the far bank, where now there was a water meadow, in those days there had stood a fine birch wood, and over there on that bald hill visible on the horizon, there had once shown blue an old, old pine forest. Barges had gone along the river. But now everything was level and smooth, and on the far bank there stood only one little birch, young and slender, like a young lady, and on the river there were only ducks and geese, and it did not look as though barges had ever gone by here. It seemed there were fewer geese now too, compared to before. Yakov closed his eyes, and in his imagination huge flocks of white geese came streaming toward each other, one after another.
Он сел под нее и стал вспоминать. На том берегу, где теперь заливной луг, в ту пору стоял крупный березовый лес, а вон на той лысой горе, что виднеется на горизонте, тогда синел старый-старый сосновый бор. По реке ходили барки. А теперь всё ровно и гладко, и на том берегу стоит одна только березка, молоденькая и стройная, как барышня, а на реке только утки да гуси, и не похоже, чтобы здесь когда-нибудь ходили барки. Кажется, против прежнего и гусей стало меньше. Яков закрыл глаза, и в воображении его одно навстречу другому понеслись громадные стада белых гусей.
He wondered how it had come about that in the last forty or fifty years of his life he had never once been down to the river, or if he ever had been, had paid it no attention? Why, it was a decent-sized river, not a trifling one; on it one could have set up a fishery and sold the fish to merchants, officials, and the buffet-keeper at the station, and put the money in the bank; one could have sailed a boat from estate to estate playing the fiddle, and people of every rank would have paid money for it; one might have tried running barges again – that was better than making coffins; finally, one might have raised geese, slaughtered them, and sent them off to Moscow for the winter; the down alone would likely have come to ten rubles a year. But he had let it slip by, done none of this. What losses! Ah, what losses! And if it had all been done together – fishing, and fiddle-playing, and running barges, and slaughtering geese – what a fortune it would have come to! But none of this had even happened in a dream, life had gone by with no use in it, no pleasure at all, wasted for nothing, not worth a pinch of snuff; nothing was left ahead now, and looking back there was nothing but losses, and such frightful ones that it made him shudder. And why can a man not live so that there are none of these losses and forfeitures? One wondered, why had the birch wood and the pine forest been cut down? Why did the common lie idle for nothing? Why did people always do exactly what was not needed? Why had Yakov spent his whole life cursing, roaring, flying at people with his fists, tormenting his wife, and, one might ask, for what need had he just now frightened and insulted the Yid? Why did people generally get in each other’s way of living? Why, what losses came of it! What terrible losses! If there were no hatred and malice, people would have enormous benefit from one another.
Он недоумевал, как это вышло так, что за последние сорок или пятьдесят лет своей жизни он ни разу не был на реке, а если, может, и был, то не обратил на нее внимания? Ведь река порядочная, не пустячная; на ней можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу продавать купцам, чиновникам и буфетчику на станции и потом класть деньги в банк; можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги; можно было бы попробовать опять гонять барки – это лучше, чем гробы делать; наконец, можно было бы разводить гусей, бить их и зимой отправлять в Москву; небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять. Но он прозевал, ничего этого не сделал. Какие убытки! Ах, какие убытки! А если бы всё вместе – и рыбу ловить, и на скрипке играть, и барки гонять, и гусей бить, то какой получился бы капитал! Но ничего этого не было даже во сне, жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад – там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет. И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор? Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу.
That evening and that night there rose before him the little infant, the willow, the fish, the slaughtered geese, and Marfa, who in profile resembled a bird that wants to drink, and Rothschild’s pale, pitiful face, and various snouts pressed in on him from every side, muttering about losses. He tossed from side to side and got up out of bed some five times to play the fiddle.
Вечером и ночью мерещились ему младенчик, верба, рыба, битые гуси, и Марфа, похожая в профиль на птицу, которой хочется пить, и бледное, жалкое лицо Ротшильда, и какие-то морды надвигались со всех сторон и бормотали про убытки. Он ворочался с боку на бок и раз пять вставал с постели, чтобы поиграть на скрипке.
In the morning he rose with an effort and went to the hospital. The same Maxim Nikolaich told him to put a cold compress on his head, gave him powders, and by the expression on his face and by his tone Yakov understood that things were bad and that no powders would help now. Going home afterward, he reasoned that from death there would be only benefit: one would not need to eat, or drink, or pay taxes, or wrong people, and since a man lies in his grave not for one year but for hundreds, for thousands of years, then, if one reckoned it up, the benefit would turn out to be enormous. From life a man had loss, and from death, benefit. This reasoning was, of course, correct, but all the same it was hurtful and bitter: why was there such a strange order in the world, that life, which is given to a man only once, passes by with no use in it?
Утром через силу поднялся и пошел в больницу. Тот же Максим Николаич приказал ему прикладывать к голове холодный компресс, дал порошки, и по выражению его лица и по тону Яков понял, что дело плохо в что уж никакими порошками не поможешь. Идя потом домой, он соображал, что от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей, а так как человек лежит в могилке не один год, а сотни, тысячи лет, то, если сосчитать, польза окажется громадная. От жизни человеку – убыток, а от смерти – польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?
He was not sorry to die, but as soon as he got home and caught sight of the fiddle, his heart clenched and it became a pity. The fiddle could not be taken with him into the grave, and now it would be left an orphan, and the same thing would happen to it as had happened to the birch wood and the pine forest. Everything in this world had perished and would go on perishing! Yakov went out of the hut and sat down on the threshold, pressing the fiddle to his chest. Thinking of his wasted, lossful life, he began to play, not knowing himself what, but it came out mournful and touching, and tears ran down his cheeks. And the harder he thought, the more sorrowfully the fiddle sang.
Не жалко было умирать, но как только дома он увидел скрипку, у него сжалось сердце и стало жалко. Скрипку нельзя взять с собой в могилу, и теперь она останется сиротой и с нею случится то же, что с березняком и с сосновым бором. Всё на этом свете пропадало и будет пропадать! Яков вышел из избы и сел у порога, прижимая к груди скрипку. Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка.
The latch creaked once, twice, and Rothschild appeared in the gate. He crossed half the yard boldly, but, seeing Yakov, suddenly stopped, shrank into himself all over, and, it must be, out of fear began making such signs with his hands as though he wanted to show on his fingers what o’clock it was.
Скрипнула щеколда раз-другой, и в калитке показался Ротшильд. Половину двора прошел он смело, но, увидев Якова, вдруг остановился, весь съежился и, должно быть, от страха стал делать руками такие знаки, как будто хотел показать на пальцах, который теперь час.
"Come here, it’s all right," Yakov said gently, and beckoned him over. "Come here!"
– Подойди, ничего, – сказал ласково Яков и поманил его к себе. – Подойди!
Looking mistrustful and afraid, Rothschild began to approach and stopped a fathom away from him.
Глядя недоверчиво и со страхом, Ротшильд стал подходить и остановился от него на сажень.
"And you, do me the kindness, don’t beat me!" he said, crouching down. "Moisei Ilyich sent me again. Don’t be afraid, he says, go again to Yakov and tell him, he says, that it’s quite impossible without them. On Wednesday there’s a vedding... Yes-s! Mister Shapovalov is giving avay his daughter to a fine man... And it vill be a rich vedding, oo-oo!" the Yid added, and screwed up one eye.
– А вы, сделайте милость, не бейте меня! – сказал он, приседая. – Меня Мойсей Ильич опять послали. Не бойся, говорят, поди опять до Якова и скажи, говорят, что без их никак невозможно. В среду швадьба... Да-а! Господин Шаповалов выдают дочку жа хорошего целовека... И швадьба будет богатая, у-у! – добавил жид и прищурил один глаз.
"Can’t..." Yakov brought out, breathing heavily. "I’ve fallen ill, brother."
– Не могу... – проговорил Яков, тяжело дыша. – Захворал, брат.
And he began to play again, and tears splashed from his eyes onto the fiddle. Rothschild listened attentively, standing sideways to him with his arms folded across his chest. The frightened, bewildered look on his face little by little gave way to a grieving, suffering one, he rolled his eyes up as though experiencing an agonizing rapture, and brought out: "Vakhkh!.." And tears slowly ran down his cheeks and dripped onto his green frock coat.
И опять заиграл, и слезы брызнули из глаз на скрипку. Ротшильд внимательно слушал, ставши к нему боком и скрестив на груди руки. Испуганное, недоумевающее выражение на его лице мало-помалу сменилось скорбным и страдальческим, он закатил глаза, как бы испытывая мучительный восторг, и проговорил: "Ваххх!.." И слезы медленно потекли у него по щекам и закапали на зеленый сюртук.
And then Yakov lay the whole day and grieved. When toward evening the priest, hearing his confession, asked him whether he remembered any particular sin of his own, he, straining his weakening memory, again remembered Marfa’s unhappy face and the desperate cry of the Yid the dog had bitten, and said, barely audibly:
И потом весь день Яков лежал и тосковал. Когда вечером батюшка, исповедуя, спросил его, не помнит ли он за собою какого-нибудь особенного греха, то он, напрягая слабеющую память, вспомнил опять несчастное лицо Марфы и отчаянный крик жида, которого укусила собака, и сказал едва слышно:
"Give the fiddle to Rothschild."
– Скрипку отдайте Ротшильду.
"Very well," answered the priest.
– Хорошо, – ответил батюшка.
And now in the town everyone asks: where did Rothschild get such a fine fiddle? Did he buy it, or steal it, or perhaps it came to him as a pledge? He has long since given up the flute and now plays only the fiddle. From under his bow flow the same mournful sounds that once came from the flute, but when he tries to repeat what Yakov played, sitting on the threshold, there comes out of him something so doleful and grieving that the listeners weep, and he himself, at the end, rolls his eyes up and says: "Vakhkh!.." And this new song pleased the town so much that merchants and officials vie with each other to invite Rothschild to their houses and make him play it as many as ten times over.
И теперь в городе все спрашивают: откуда у Ротшильда такая хорошая скрипка? Купил он ее или украл, или, быть может, она попала к нему в заклад? Он давно уже оставил флейту и играет теперь только на скрипке. Из-под смычка у него льются такие же жалобные звуки, как в прежнее время из флейты, но когда он старается повторить то, что играл Яков, сидя на пороге, то у негр выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: "Ваххх!.." И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз.