Typhus
Тиф
Headnote
1 "Typhus" (Tif in the original, 1887) is one of Chekhov’s most personal early stories: he drew directly on his own bout of typhoid fever, contracted in early 1884 during a train journey, for the physical texture of the delirium at its center. The story follows Lieutenant Klimov, falling ill with typhus on an overnight mail train from Petersburg to Moscow, through the fever’s onset, its nightmarish escalation at home, and his slow return to consciousness – narrated almost entirely from inside his disordered perception, so that ordinary sounds, smells, and faces warp into the menacing, half-recognizable shapes of delirium.
2 The story’s structure turns on a cruel irony withheld until its final pages: Klimov’s convalescence, felt by him as pure, almost cosmic joy at being alive, arrives at the same moment his aunt reveals that his sister Katya, who nursed him, has caught the fever from him and died and already been buried. Chekhov refuses to let grief and animal relief resolve cleanly into one another – Klimov’s joy does not simply collapse into mourning but coexists with it for a time, a psychological accuracy about convalescence that was unusual for the period. The story is often read as a turning point in Chekhov’s development away from pure comic sketch-work and toward the psychological precision of his mature fiction.
On the mail train going from Petersburg to Moscow, in the smoking compartment, sat a young lieutenant, Klimov. Opposite him sat an elderly man with a clean-shaven, skipper-like face, apparently a well-to-do Finn or Swede, who smoked his pipe the whole way and kept returning to the same subject:
В почтовом поезде, шедшем из Петербурга в Москву, в отделении для курящих, ехал молодой поручик Климов. Против него сидел пожилой человек с бритой шкиперской физиономией, по всем видимостям, зажиточный чухонец или швед, всю дорогу сосавший трубку и говоривший на одну и ту же тему:
"Ha, you’re an offisser! I also have a brother, an offisser, only he’s a sailor... A sailor, and he serves in Kronstadt. Why are you going to Moscow?"
– Га, вы официр! У меня тоже брат официр, но только он морьяк... Он морьяк и служит в Кронштадт. Вы зачем едете в Москву?
"I serve there."
– Я там служу.
"Ha! And do you have a family?"
– Га! А вы семейный?
"No, I live with my aunt and my sister."
– Нет, я живу с теткой и сестрой.
"My brother is also an offisser, a sailor, but he has a family, a wife and three children. Ha!"
– Мой брат тоже официр, морьяк, но он семейный, имеет жена и три ребенка. Га!
The Finn was perpetually marveling at something, smiling an idiotically broad smile whenever he exclaimed "ha!", and puffing away every so often at his foul-smelling pipe. Klimov, who was unwell and found it an effort to answer questions, hated him with his whole soul. He dreamed of tearing the wheezing pipe out of the man’s hands and flinging it under the seat, and of chasing the Finn himself off into some other carriage.
Чухонец чему-то удивлялся, идиотски-широко улыбался, когда восклицал "га!", и то и дело продувал свою вонючую трубку. Климов, которому нездоровилось и тяжело было отвечать на вопросы, ненавидел его всей душой. Он мечтал о том, что хорошо бы вырвать из его рук сипевшую трубку и швырнуть ее под диван, а самого чухонца прогнать куда-нибудь в другой вагон.
"Loathsome people, these Finns, and... Greeks too," he thought. "Utterly superfluous, good for nothing, loathsome people. They only take up room on the face of the earth. What are they for?"
"Противный народ эти чухонцы и... греки, – думал он. – Совсем лишний, ни к чему не нужный, противный народ. Занимают только на земном шаре место. К чему они?"
And the thought of the Finns and the Greeks produced in his whole body something like nausea. For the sake of comparison he tried to think of the French and the Italians, but the memory of these peoples called up in him, for some reason, only images of organ-grinders, naked women, and the foreign oleographs that hung at home over his aunt’s chest of drawers.
И мысль о чухонцах и греках производила во всем его теле что-то вроде тошноты. Для сравнения хотел он думать о французах и итальянцах, но воспоминание об этих народах вызывало в нем представление почему-то только о шарманщиках, голых женщинах и заграничных олеографиях, которые висят дома у тетки над комодом.
On the whole the officer felt unwell. His arms and legs would not settle comfortably on the seat, though the whole seat was at his disposal; his mouth was dry and sticky; a heavy fog stood in his head. His thoughts, it seemed, wandered not only inside his skull but outside it as well, among the seats and the people wrapped in the murk of night. Through the fog in his head, as through a dream, he heard the mutter of voices, the clatter of wheels, the banging of doors. Bells, the conductor’s whistles, the running of the public along the platform, were heard more often than usual. Time flew fast, imperceptibly, and so it seemed that the train stopped at a station every minute, and again and again metallic voices came from outside:
Вообще офицер чувствовал себя ненормальным. Руки и ноги его как-то не укладывались на диване, хотя весь диван был к его услугам, во рту было сухо и липко, в голове стоял тяжелый туман; мысли его, казалось, бродили не только в голове, но и вне черепа, меж диванов и людей, окутанных в ночную мглу. Сквозь головную муть, как сквозь сон, слышал он бормотанье голосов, стук колес, хлопанье дверей. Звонки, свистки кондуктора, беготня публики по платформе слышались чаще, чем обыкновенно. Время летело быстро, незаметно, и потому казалось, что поезд останавливался около станции каждую минуту, и то и дело извне доносились металлические голоса:
"Is the mail ready?"
– Готова почта?
"Ready!"
– Готова!
It seemed that the stoker came in and glanced at the thermometer too often, that the noise of an oncoming train and the rumble of wheels over a bridge went on without a break. The noise, the whistles, the Finn, the tobacco smoke – all this, mingling with menacing, flickering images whose shape and character a healthy man could never recall, weighed on Klimov like an unbearable nightmare. In dreadful anguish he would raise his heavy head, glance at the lamp, in whose rays shadows and hazy patches spun, want to ask for water, but his dried tongue would barely move, and he barely had strength enough to answer the Finn’s questions. He tried to settle himself more comfortably and fall asleep, but could not manage it; the Finn dozed off several times, woke, lit his pipe, addressed him again with his "ha!" and dozed off once more, while the lieutenant’s legs still would not settle on the seat, and the threatening images kept standing before his eyes.
Казалось, что слишком часто истопник входил и поглядывал на термометр, что шум встречного поезда и грохот колес по мосту слышались без перерыва. Шум, свистки, чухонец, табачный дым – всё это, мешаясь с угрозами и миганьем туманных образов, форму и характер которых не может припомнить здоровый человек, давило Климова невыносимым кошмаром. В страшной тоске он поднимал тяжелую голову, взглядывал на фонарь, в лучах которого кружились тени и туманные пятна, хотел просить воды, но высохший язык едва шевелился и едва хватало силы отвечать на вопросы чухонца. Он старался поудобнее улечься и уснуть, но это ему не удавалось; чухонец несколько раз засыпал, просыпался и закуривал трубку, обращался к нему со своим "га!" и вновь засыпал, а ноги поручика всё никак не укладывались на диване, и грозящие образы всё стояли перед глазами.
At Spirovo he got out onto the platform to drink some water. He saw people sitting at a table, hurrying to eat.
В Спирове он вышел на станцию, чтобы выпить воды. Он видел, как за столом сидели люди и спешили есть.
"How can they eat!" he thought, trying not to breathe in the air, which smelled of roasted meat, and not to look at the chewing mouths – both seemed to him repulsive to the point of nausea.
"И как они могут есть!" – думал он, стараясь не нюхать воздуха, пахнущего жареным мясом, и не глядеть на жующие рты, – то и другое казалось ему противным до тошноты.
Some beautiful lady was talking loudly with a military man in a red cap, and, smiling, showed off magnificent white teeth; and the smile, and the teeth, and the lady herself made on Klimov the same disgusting impression as the ham and the fried cutlets. He could not understand how the military man in the red cap could sit beside her without dread, and look at her healthy, smiling face.
Какая-то красивая дама громко беседовала с военным в красной фуражке и, улыбаясь, показывала великолепные белые зубы; и улыбка, и зубы, и сама дама произвели на Климова такое же отвратительное впечатление, как окорок и жареные котлеты. Он не мог понять, как это военному в красной фуражке не жутко сидеть возле нее и глядеть на ее здоровое, улыбающееся лицо.
When, having drunk his water, he returned to the carriage, the Finn was sitting there smoking. His pipe wheezed and sobbed like a leaky galosh in wet weather.
Когда он, выпив воды, вернулся в вагон, чухонец сидел и курил. Его трубка сипела и всхлипывала, как дырявая калоша в сырую погоду.
"Ha!" he said in surprise. "What station is this?"
– Га! – удивился он. – Это какая станция?
"I don’t know," Klimov answered, lying down and covering his mouth so as not to breathe in the acrid tobacco smoke.
– Не знаю, – ответил Климов, ложась и закрывая рот, чтобы не дышать едким табачным дымом.
"I don’t know. Forgive me, I... I cannot answer. I am ill, I caught cold today."
– Не знаю. Извините, я... я не могу отвечать. Я болен, простудился сегодня.
The Finn knocked his pipe against the window frame and began talking about his sailor brother. Klimov no longer listened to him, and thought with longing of his own soft, comfortable bed, of the carafe of cold water, of his sister Katya, who knew so well how to settle him in, calm him, bring him water. He even smiled when, in his imagination, his orderly Pavel flickered past, pulling his master’s heavy, stifling boots off and setting water on the little table. It seemed to him that he had only to lie down in his own bed, drink some water, and the nightmare would give way to a sound, healthy sleep.
Чухонец постучал трубкой об оконную раму и стал говорить о своем брате-моряке. Климов уж более не слушал его и с тоской вспоминал о своей мягкой, удобной постели, о графине с холодной водой, о сестре Кате, которая так умеет уложить, успокоить, подать воды. Он даже улыбнулся, когда в его воображении мелькнул денщик Павел, снимающий с барина тяжелые, душные сапоги и ставящий на столик воду. Ему казалось, что стоит только лечь в свою постель, выпить воды, и кошмар уступил бы свое место крепкому, здоровому сну.
"Is the mail ready?" came a muffled voice from far off.
– Почта готова? – донесся издали глухой голос.
"Ready!" a bass voice answered, almost right at the window.
– Готова! – ответил бас почти у самого окна.
This was already the second or third station past Spirovo.
Это была уже вторая или третья станция от Спирова.
Time flew fast, in leaps, and it seemed there would be no end to the bells, the whistles, and the stops. In despair Klimov buried his face in the corner of the seat, clasped his head in his hands, and again began thinking of his sister Katya and his orderly Pavel, but the sister and the orderly mingled with the hazy images, spun round, and vanished. His hot breath, thrown back at him from the back of the seat, scorched his face; his legs lay uncomfortably; a draft blew on his back from the window; but, however agonizing it was, he no longer wanted to change his position... A heavy, nightmarish languor gradually took hold of him and fettered his limbs.
Время летело быстро, скачками, и казалось, что звонкам, свисткам и остановкам не будет конца. Климов в отчаянии уткнулся лицом в угол дивана, обхватил руками голову и стал опять думать о сестре Кате и денщике Павле, но сестра и денщик смешались с туманными образами, завертелись и исчезли. Его горячее дыхание, отражаясь от спинки дивана, жгло ему лицо, ноги лежали неудобно, в спину дуло от окна, но, как ни мучительно было, ему уж не хотелось переменять свое положение... Тяжелая, кошмарная лень мало-помалу овладела им и сковала его члены.
When he made himself lift his head, it was already light in the carriage. The passengers were putting on their fur coats and moving about. The train stood still. Porters in white aprons and badges bustled about the passengers, snatching up their trunks. Klimov put on his greatcoat and, mechanically, followed the others out of the carriage, and it seemed to him that it was not he who was walking but someone else in his place, a stranger, and he felt that his fever, his thirst, and those menacing images that had kept him from sleep all night had stepped out of the carriage together with him. Mechanically he got his luggage and hired a cabman. The cabman asked a ruble and a quarter to drive him to Povarskaya Street, but he did not haggle, and got into the sledge obediently, without a word. He still understood the difference between numbers, but money no longer had any value for him.
Когда он решился поднять голову, в вагоне было уже светло. Пассажиры надевали шубы и двигались. Поезд стоял. Артельщики в белых фартуках и с бляхами суетились возле пассажиров и хватали их чемоданы. Климов надел шинель, машинально вслед за другими вышел из вагона, и ему казалось, что идет не он, а вместо него кто-то другой, посторонний, и он чувствовал, что вместе с ним вышли из вагона его жар, жажда и те грозящие образы, которые всю ночь не давали ему спать. Машинально он получил багаж и нанял извозчика. Извозчик запросил с него до Поварской рубль с четвертью, но он не торговался, а беспрекословно, послушно сел в сани. Разницу в числах он еще понимал, но деньги для него уже не имели никакой цены.
At home Klimov was met by his aunt and his sister Katya, an eighteen-year-old girl. In Katya’s hands, as she greeted him, were a notebook and a pencil, and he remembered that she was preparing for her teacher’s examination. Not answering the questions and greetings, only puffing from the fever, he walked aimlessly through all the rooms, and, reaching his own bed, collapsed onto the pillow. The Finn, the red cap, the lady with the white teeth, the smell of roasted meat, the flickering patches took possession of his consciousness, and already he did not know where he was, and did not hear the anxious voices.
Дома Климова встретили тетка и сестра Катя, восемнадцатилетняя девушка. В руках Кати, когда она здоровалась, были тетрадка и карандаш, и он вспомнил, что она готовится к учительскому экзамену. Не отвечая на вопросы и приветствия, а только отдуваясь от жара, он без всякой цели прошелся по всем комнатам и, дойдя до своей кровати, повалился на подушку. Чухонец, красная фуражка, дама с белыми зубами, запах жареного мяса, мигающие пятна заняли его сознание, и уже он не знал, где он, и не слышал встревоженных голосов.
Coming to himself, he saw that he was in his own bed, undressed, saw the carafe of water and Pavel, but this brought him no coolness, no softness, no comfort. His arms and legs still would not settle, his tongue stuck to his palate, and he could hear the sobbing of the Finn’s pipe... By the bed, jostling Pavel with his broad back, bustled a stout, black-bearded doctor.
Очнувшись, он увидел себя в своей постели, раздетым, увидел графин с водой и Павла, но от этого ему не было ни прохладнее, ни мягче, ни удобнее. Ноги и руки по-прежнему не укладывались, язык прилипал к небу, и слышалось всхлипыванье чухонской трубки... Возле кровати, толкая своей широкой спиной Павла, суетился плотный чернобородый доктор.
"Never mind, never mind, young fellow!" he muttered. "Excellent, excellent... Tha-at’s it, tha-at’s it..."
– Ничего, ничего, юноша! – бормотал он. – Отлично, отлично... Тэк, тэк...
The doctor called Klimov a young fellow, and instead of "that’s" said "tha-at’s," instead of "yes" – "yea-es"...
Доктор называл Климова юношей, вместо "так" говорил "тэк", вместо "да" – "дэ"...
"Yea-es, yea-es, yea-es," he rattled off. "Tha-at’s it, tha-at’s it... Excellent, young fellow... No need to be downhearted!"
– Дэ, дэ, дэ, – сыпал он. – Тэк, тэк... Отлично, юноша... Не надо унывать!
The doctor’s rapid, careless speech, his well-fed face, and his condescending "young fellow" irritated Klimov.
Быстрая, небрежная речь доктора, его сытая физиономия и снисходительное "юноша" раздражили Климова.
"Why do you call me a young fellow?" he groaned. "What is this familiarity? Go to the devil!"
– Зачем вы зовете меня юношей? – простонал он. – Что за фамильярность? К чёрту!
And he was frightened by his own voice. It was so dry, so weak and sing-song, that it could not be recognized.
И он испугался своего голоса. Этот голос был до того сух, слаб и певуч, что его нельзя было узнать.
"Excellent, excellent," the doctor muttered, not in the least offended. "No need to be angry... Yea-es, yea-es, yea-es..."
– Отлично, отлично, – забормотал доктор, нисколько не обижаясь. – Не надо сердиться... Дэ, дэ, дэ...
And at home, too, time flew by just as astonishingly fast as it had on the train... The daylight in the bedroom kept giving way to the dusk of night. The doctor, it seemed, never left the bedside, and every minute his "yea-es, yea-es, yea-es" could be heard. A procession of faces streamed through the bedroom without end. There were: Pavel, the Finn, Staff-Captain Yaroshevich, Sergeant-Major Maximenko, the red cap, the lady with the white teeth, the doctor. All of them talked, waved their arms, smoked, ate. Once, even in broad daylight, Klimov saw his regimental priest, Father Alexander, who, in his stole and with his missal in his hands, stood before the bed muttering something with a face more solemn than Klimov had ever seen on him. The lieutenant remembered that Father Alexander used to call all the Catholic officers, in a friendly way, "Poles," and, wanting to make him laugh, he shouted:
И дома время летело так же поразительно быстро, как и в вагоне... Дневной свет в спальной то и дело сменялся ночными сумерками. Доктор, казалось, не отходил от кровати, и каждую минуту слышалось его "дэ, дэ, дэ". Через спальную непрерывно тянулся ряд лиц. Тут были: Павел, чухонец, штабс-капитан Ярошевич, фельдфебель Максименко, красная фуражка, дама с белыми зубами, доктор. Все они говорили, махали руками, курили, ели. Раз даже при дневном свете Климов видел своего полкового священника о. Александра, который в епитрахили и с требником в руках стоял перед кроватью и бормотал что-то с таким серьезным лицом, какого раньше Климов не наблюдал у него. Поручик вспомнил, что о. Александр всех офицеров-католиков приятельски обзывал "ляхами", и, желая посмешить его, крикнул:
"Father, the Pole Yaroshevich has run off to the woods!"
– Батя, лях Ярошевич до лясу бежал!
But Father Alexander, a man given to laughter and merriment, did not laugh, but grew even more solemn, and crossed Klimov. At night, one after another, two shadows came in and went out without a sound. These were his aunt and his sister. His sister’s shadow knelt and prayed: she bowed to the icon, and bowed too on the wall, her gray shadow, so that two shadows prayed to God. All the while there was a smell of roasted meat and the Finn’s pipe, but once Klimov caught a sharp smell of incense. He began to toss with nausea and to cry out:
Но о. Александр, человек смешливый и веселый, не засмеялся, а стал еще серьезнее и перекрестил Климова. Ночью раз за разом бесшумно входили и выходили две тени. То были тетка и сестра. Тень сестры становилась на колени и молилась: она кланялась образу, кланялась на стене и ее серая тень, так что богу молились две тени. Всё время пахло жареным мясом и трубкой чухонца, но раз Климов почувствовал резкий запах ладана. Он задвигался от тошноты и стал кричать:
"Incense! Take away the incense!"
– Ладан! Унесите ладан!
There was no answer. All that could be heard was priests singing quietly somewhere, and someone running on the stairs.
Ответа не было. Слышно было только, как где-то негромко пели священники и как кто-то бегал по лестнице.
When Klimov came to himself out of his oblivion, there was not a soul in the bedroom. The morning sun beat through the window past the lowered curtain, and a trembling ray, thin and graceful as a blade, played on the carafe. The clatter of wheels could be heard – so the snow was gone from the streets already. The lieutenant looked at the ray, at the familiar furniture, at the door, and the first thing he did was laugh. His chest and stomach shook with sweet, happy, tickling laughter. His whole being, from head to foot, was seized by a sense of boundless happiness and the joy of life, such as the first man must have felt when he was created and saw the world for the first time. Klimov passionately wanted movement, people, talk. His body lay a motionless mass; only his hands stirred, but he barely noticed this, and turned all his attention to trifles. He rejoiced in his own breathing, in his own laughter, rejoiced that the carafe existed, the ceiling, the ray of light, the cord on the curtain. God’s world, even in so cramped a corner as a bedroom, seemed to him beautiful, various, great. When the doctor appeared, the lieutenant thought what a splendid thing medicine was, how dear and likable the doctor was, how good and interesting people were in general.
Когда Климов очнулся от забытья, в спальной не было ни души. Утреннее солнце било в окно сквозь спущенную занавеску, и дрожащий луч, тонкий и грациозный, как лезвие, играл на графине. Слышался стук колес – значит, снега уже не было на улице. Поручик поглядел на луч, на знакомую мебель, на дверь и первым делом засмеялся. Грудь и живот задрожали от сладкого, счастливого и щекочущего смеха. Всем его существом, от головы до ног, овладело ощущение бесконечного счастья и жизненной радости, какую, вероятно, чувствовал первый человек, когда был создан и впервые увидел мир. Климов страстно захотел движения, людей, речей. Тело его лежало неподвижным пластом, шевелились одни только руки, но он это едва заметил и всё внимание свое устремил на мелочи. Он радовался своему дыханию, своему смеху, радовался, что существует графин, потолок, луч, тесемка на занавеске. Мир божий даже в таком тесном уголке, как спальня, казался ему прекрасным, разнообразным, великим. Когда явился доктор, поручик думал о том, какая славная штука медицина, как мил и симпатичен доктор, как вообще хороши и интересны люди.
"Yea-es, yea-es, yea-es..." the doctor rattled off. "Excellent, excellent... Now we are quite well... Tha-at’s it, tha-at’s it."
– Дэ, дэ, дэ... – сыпал доктор. – Отлично, отлично... Теперь уж мы здоровы... Тэк, тэк.
The lieutenant listened and laughed with joy. He remembered the Finn, the lady with the white teeth, the ham, and felt a longing to smoke, to eat.
Поручик слушал и радостно смеялся. Вспомнил он чухонца, даму с белыми зубами, окорок, и ему захотелось курить, есть.
"Doctor," he said, "have them bring me a crust of rye bread with salt and... and some sardines."
– Доктор, – сказал он, – прикажите дать мне корочку ржаного хлеба с солью и... и сардин.
The doctor refused, and Pavel did not obey the order and did not go for bread. The lieutenant could not bear it and burst into tears, like a spoiled child.
Доктор отказал, Павел не послушался приказания и не пошел за хлебом. Поручик не вынес этого и заплакал, как капризный ребенок.
"Little baby!" laughed the doctor. "Mama’s here, hushaby, there, there!"
– Малюточка! – засмеялся доктор. – Мама, бай, а-а!
Klimov laughed too, and after the doctor had gone, fell into a sound sleep. He woke with the same joy and the same sense of happiness. His aunt was sitting by the bed.
Климов тоже засмеялся и, по уходе доктора, крепко уснул. Проснулся он с тою же радостью и с ощущением счастья. Возле постели сидела тетка.
"Ah, auntie!" he said, delighted. "What was wrong with me?"
– А, тетя! – обрадовался он. – Что у меня было?
"Typhus."
– Сыпной тиф.
"So that’s it. Well, I feel well now, very well! Where’s Katya?"
– Вот что. А теперь мне хорошо, очень хорошо! Где Катя?
"Not at home. She must have stopped somewhere after her examination."
– Дома нет. Вероятно, зашла куда-нибудь с экзамена.
The old woman said this and bent down over a stocking; her lips trembled, she turned away, and suddenly burst into sobs. In despair, forgetting the doctor’s prohibition, she said:
Старуха сказала это и нагнулась к чулку; губы ее затряслись, она отвернулась и вдруг зарыдала. В отчаянии, забыв запрещение доктора, она проговорила:
"Ah, Katya, Katya! Our angel is no more! No more!"
– Ах, Катя, Катя! Нет нашего ангела! Нет!
She dropped the stocking and bent to pick it up, and at that moment her cap fell from her head. Looking at her gray hair, and understanding nothing, Klimov grew frightened for Katya and asked:
Она уронила чулок и нагнулась за ним, и в это время с головы ее свалился чепец. Взглянув на ее седую голову и ничего не понимая, Климов испугался за Катю и спросил:
"Where is she, then? Auntie!"
– Где же она? Тетя!
The old woman, who had already forgotten about Klimov and remembered only her own grief, said:
Старуха, которая уже забыла про Климова и помнила только свое горе, сказала:
"She caught the typhus from you, and... and died. We buried her the day before yesterday."
– Заразилась от тебя тифом и... и умерла. Третьего дня похоронили.
This terrible, unexpected piece of news entered fully into Klimov’s consciousness, but, terrible and powerful as it was, it could not overcome the animal joy that filled the convalescing lieutenant. He wept, he laughed, and soon began to grumble because they would not let him eat.
Эта страшная, неожиданная новость целиком вошла в сознание Климова, но, как ни была она страшна и сильна, она не могла побороть животной радости, наполнявшей выздоравливающего поручика. Он плакал, смеялся и скоро стал браниться за то, что ему не дают есть.
Only a week later, when, in his dressing gown, supported by Pavel, he went up to the window, looked out at the overcast spring sky, and listened to the unpleasant clatter of the old rails as carts went by, did his heart contract with pain; he began to weep, and pressed his forehead to the window frame.
Только спустя неделю, когда он в халатишке, поддерживаемый Павлом, подошел к окну, поглядел на пасмурное весеннее небо и прислушался к неприятному стуку старых рельсов, которые провозили мимо, сердце его сжалось от боли, он заплакал и припал лбом к оконной раме.
"How unhappy I am!" he muttered. "My God, how unhappy I am!"
– Какой я несчастный! – забормотал он. – Боже, какой я несчастный!
And joy gave way to ordinary tedium and a sense of irrecoverable loss.
И радость уступила свое место обыденной скуке и чувству невозвратимой потери.