Sergeant Prishibeyev
Унтер пришибеев
Headnote
1 Sergeant Prishibeyev (“Unter Prishibeev” in the original) was first published in 1885 in the Petersburg humor weekly Oskolki (Fragments), under the byline “A. Chekhonte.” It is a courtroom sketch in miniature: a retired non-commissioned officer stands before a Justice of the Peace, charged with assaulting several village officials and ordinary peasants, and offers, at considerable length and in his own inimitable barrack-square idiom, a defense that is really a confession – he has spent fifteen years policing his village uninvited, breaking up gatherings, silencing songs, forbidding lit windows after dark, and striking anyone who resists, all in the sincere conviction that he alone understands “proper order.” He is sentenced to a month’s arrest and leaves the courtroom still bewildered, unable to grasp what he has done wrong, and still so possessed by habit that he reflexively bellows at the crowd outside to disperse.
The story’s afterlife exceeded the story itself: “Prishibeyev” passed into the Russian language as a common noun, prishibeyevshchina, for petty, self-appointed, officious tyranny – the martinet who polices his neighbors’ private lives in the name of order he has invented and enforces on nobody’s authority but his own. Few of Chekhov’s early comic sketches produced a term still in everyday use; this one did, and it remains one of his most frequently anthologized stories, prized for compressing a whole political character type into a few pages of unbroken, self-incriminating monologue.
SERGEANT PRISHIBEYEV
УНТЕР ПРИШИБЕЕВ
“Non-commissioned officer Prishibeyev! You are charged with having, on the 3rd of this September, insulted, by word and by deed, the district constable Zhigin, the village elder Alyapov, the borough policeman Yefimov, the witnesses Ivanov and Gavrilov, and six other peasants besides, the first three of them being insulted by you while in the performance of their official duties. Do you plead guilty?”
– Унтер-офицер Пришибеев! Вы обвиняетесь в том, что 3-го сего сентября оскорбили словами и действием урядника Жигина, волостного старшину Аляпова, сотского Ефимова, понятых Иванова и Гаврилова и еще шестерых крестьян, причем первым трем было нанесено вами оскорбление при исполнении ими служебных обязанностей. Признаете вы себя виновным?
Prishibeyev, a wizened sergeant with a bristling face, draws his arms stiffly to his sides and answers in a hoarse, strangled voice, chopping off each word as though giving a word of command:
Пришибеев, сморщенный унтер с колючим лицом, делает руки по швам и отвечает хриплым, придушенным голосом, отчеканивая каждое слово, точно командуя:
“Your Worship, Mister Magistrate! According to every article of the law it stands to reason that a thing must be looked at from all sides at once. It’s not I who am guilty, it’s all the rest of them. The whole business came about on account of – God rest his soul – a dead body. I was walking along quietly, decently, with my wife Anfisa, the third of the month, and I see – there’s a whole pack of people standing on the riverbank. By what full right, I ask, has this crowd gathered here? What for? Is it written anywhere in the law that people may go about in herds? I shout: disperse! I began shoving the people about, to send them home, and I ordered the borough policeman to drive them off...”
– Ваше высокородие, господин мировой судья! Стало быть, по всем статьям закона выходит причина аттестовать всякое обстоятельство во взаимности. Виновен не я, а все прочие. Всё это дело вышло из-за, царствие ему небесное, мертвого трупа. Иду это я третьего числа с женой Анфисой тихо, благородно, смотрю – стоит на берегу куча разного народа людей. По какому полному праву тут народ собрался? спрашиваю. Зачем? Нешто в законе сказано, чтоб народ табуном ходил? Кричу: разойдись! Стал расталкивать народ, чтоб расходились по домам, приказал сотскому гнать взашей...
“Permit me – you’re not a constable, you’re not a village elder – is it any business of yours to disperse a crowd?”
– Позвольте, вы ведь не урядник, не староста, – разве это ваше дело народ разгонять?
“Not his business! Not his!” voices are heard from various corners of the courtroom. “There’s no living with him, Your Worship! We’ve put up with him for fifteen years! Ever since he came home from the service, you might as well flee the village. He’s worn us all out!”
– Не его! Не его! – слышатся голоса из разных углов камеры. – Житья от него нету, вашескородие! Пятнадцать лет от него терпим! Как пришел со службы, так с той поры хоть из села беги. Замучил всех!
“Just so, Your Worship!” says the witness, the village elder. “The whole commune complains of him. There’s no possibility of living with him! Whether it’s a religious procession, or a wedding, or, let’s say, some occasion or other, he’s there shouting, making a row, laying down rules everywhere. He boxes the children’s ears, spies on the women in case something should happen, like some kind of father-in-law... The other day he went round the huts giving orders that there was to be no singing and no lights burning. There’s no such law, he says, that people may sing songs.”
– Именно так, вашескородие! – говорит свидетель староста. – Всем миром жалимся. Жить с ним никак невозможно! С образами ли ходим, свадьба ли, или, положим, случай какой, везде он кричит, шумит, всё порядки вводит. Ребятам уши дерет, за бабами подглядывает, чтоб чего не вышло, словно свекор какой... Намеднись по избам ходил, приказывал, чтоб песней не пели и чтоб огней не жгли. Закона, говорит, такого нет, чтоб песни петь.
“Wait, you’ll have your chance to give evidence,” says the magistrate. “For now let Prishibeyev continue. Continue, Prishibeyev!”
– Погодите, вы еще успеете дать показание, – говорит мировой, – а теперь пусть Пришибеев продолжает. Продолжайте, Пришибеев!
“Yes, sir!” the sergeant wheezes. “Your Worship is pleased to say it’s not my business to disperse the people... Very well, sir... But what if there’s disorder? Can a man be permitted to let the people run wild? Where is it written in the law that the people should be given free rein? That I cannot allow, sir. If I don’t disperse them and pull them up, then who will? Nobody knows real order – in the whole village I’m the only one, if I may say so, Your Worship, who knows how one must deal with people of the simple sort, and, Your Worship, I’m able to understand everything. I’m not a peasant, I’m a non-commissioned officer, a retired quartermaster-sergeant, I served in Warsaw, on the staff, sir, and after that, if Your Worship pleases to know, when I was discharged, I was in the fire brigade, sir, and after that, on account of poor health, I left the fire brigade and served two years as doorkeeper at the boys’ classical gymnasium... I know all the proper order, sir. And a peasant is a simple man, he understands nothing, and he must obey me, because – it’s for his own good. Take this very affair, for example... I’m dispersing the people, and there on the bank, on the sand, lies the drowned body of a dead man. On what grounds, I ask, is he lying there? Is that proper order? What is the constable looking at? Why, I say, constable, don’t you report this to your superiors? Maybe this drowned man drowned himself, and maybe there’s a whiff of Siberia about it. Maybe it’s a case of criminal homicide... But constable Zhigin pays no attention whatsoever, just smokes his cigarette. ‘What’s this,’ he says, ‘what kind of overseer have we got here? Where,’ he says, ‘did you spring from? As if,’ he says, ‘we don’t know our own business without him?’ So then, I say, you don’t know it, you great fool, standing there and paying no attention. ‘I,’ he says, ‘reported it to the district police officer only yesterday.’ Why, I ask, to the district police officer? Under what article of the code? Is it in cases like this, when there’s a drowning, or a hanging, and the like – is it the district officer’s business in cases like that? This, I say, is a criminal matter, a civil matter... This, I say, ought rather to be sent by express courier to the examining magistrate and the judges, sir. And first of all, I say, you ought to draw up a report and send it to the Justice of the Peace. But he, the constable, just listens and laughs. And the peasants too. They all laughed, Your Worship. I can testify to it under oath. This one laughed, and that one, and Zhigin laughed too. What, I say, are you baring your teeth for? And the constable says: ‘Cases like this,’ he says, ‘aren’t within the Justice of the Peace’s jurisdiction.’ At those very words I felt myself go hot all over. Constable, did you say that, or didn’t you?” – the sergeant turns to the constable Zhigin.
– Слушаю-с! – хрипит унтер. – Вы, ваше высокородие, изволите говорить, не мое это дело народ разгонять... Хорошо-с... А ежели беспорядки? Нешто можно дозволять, чтобы народ безобразил? Где это в законе написано, чтоб народу волю давать? Я не могу дозволять-с. Ежели я не стану их разгонять, да взыскивать, то кто же станет? Никто порядков настоящих не знает, во всем селе только я один, можно сказать, ваше высокородие, знаю, как обходиться с людями простого звания, и, ваше высокородие, я могу всё понимать. Я не мужик, я унтер-офицер, отставной каптенармус, в Варшаве служил, в штабе-с, а после того, изволите знать, как в чистую вышел, был в пожарных-с, а после того по слабости болезни ушел из пожарных и два года в мужской классической прогимназии в швейцарах служил... Все порядки знаю-с. А мужик – простой человек, он ничего не понимает и должен меня слушать, потому – для его же пользы. Взять хоть это дело к примеру... Разгоняю я народ, а на берегу на песочке утоплый труп мертвого человека. По какому такому основанию, спрашиваю, он тут лежит? Нешто это порядок? Что урядник глядит? Отчего ты, говорю, урядник, начальству знать не даешь? Может, этот утоплый покойник сам утоп, а может, тут дело Сибирью пахнет. Может, тут уголовное смертоубийство... А урядник Жигин никакого внимания, только папироску курит. "Что это, говорит, у вас за указчик такой? Откуда, говорит, он у вас такой взялся? Нешто мы без него, говорит, не знаем нашего поведения?" Стало быть, говорю, ты не знаешь, дурак этакой, коли тут стоишь и без внимания. "Я, говорит, еще вчера дал знать становому приставу". Зачем же, спрашиваю, становому приставу? По какой статье свода законов? Нешто в таких делах, когда утопшие, или удавившие, и прочее тому подобное, – нешто в таких делах становой может? Тут, говорю, дело уголовное, гражданское... Тут, говорю, скорей посылать эстафет господину следователю и судьям-с. И перво-наперво ты должен, говорю, составить акт и послать господину мировому судье. А он, урядник, всё слушает и смеется. И мужики тоже. Все смеялись, ваше высокородие. Под присягой могу показать. И этот смеялся, и вот этот, и Жигин смеялся. Что, говорю, зубья скалите? А урядник и говорит: "Мировому, говорит, судье такие дела не подсудны". От этих самых слов меня даже в жар бросило. Урядник, ведь ты это сказывал? – обращается унтер к уряднику Жигину.
“I said it.”
– Сказывал.
“Everyone heard how you said it, before all the plain people: ‘Cases like this aren’t within the Justice of the Peace’s jurisdiction.’ Everyone heard how you said that very thing... I felt myself go hot all over, Your Worship, I was quite thrown into confusion. Repeat it, I say, repeat it, you such-and-such, what you said! He said the very same words again... I went at him. How is it, I say, that you can talk that way about the Justice of the Peace? You, a police constable, against the authorities? Eh? Do you know, I say, that the Justice of the Peace, if he pleases, can have you sent to the provincial gendarme administration for such words, on account of your unreliable conduct? Do you know, I say, where the Justice of the Peace can have you sent for such political words? And the village elder says: ‘The Justice of the Peace,’ he says, ‘can’t go beyond his own limits. Only small matters are within his jurisdiction.’ That’s exactly what he said, everyone heard it... How dare you, I say, belittle the authorities? Now, I say, don’t you go joking with me, or things will go badly for you, my friend. In the old days, in Warsaw, or when I was doorkeeper at the boys’ classical gymnasium, the moment I heard any unsuitable words I’d look out at the street to see if a gendarme were in sight: ‘Come here,’ I’d say, ‘young fellow’ – and report everything to him. But here, in the village, who is there to tell?... It made me angry. It was insulting that the people nowadays have forgotten themselves in willfulness and disobedience, and I swung out and... of course, not hard, just properly, gently, so he wouldn’t dare say such things about Your Worship... The constable took the elder’s part. So then, of course, I went for the constable too... And so it went... I got heated, Your Worship, but there’s no help for it, a man has to be struck sometimes. If you don’t strike a foolish man, it’s a sin on your own soul. Especially when it’s deserved... when there’s disorder...”
– Все слыхали, как ты это самое при всем простом народе: "Мировому судье такие дела не подсудны". Все слыхали, как ты это самое... Меня, ваше высокородие, в жар бросило, я даже сробел весь. Повтори, говорю, повтори, такой-сякой, что ты сказал! Он опять эти самые слова... Я к нему. Как же, говорю, ты можешь так объяснять про господина мирового судью? Ты, полицейский урядник, да против власти? А? Да ты, говорю, знаешь, что господин мировой судья, ежели пожелают, могут тебя за такие слова в губернское жандармское управление по причине твоего неблагонадежного поведения? Да ты знаешь, говорю, куда за такие политические слова тебя угнать может господин мировой судья? А старшина говорит: "Мировой, говорит, дальше своих пределов ничего обозначить не может. Только малые дела ему подсудны". Так и сказал, все слышали... Как же, говорю, ты смеешь власть уничижать? Ну, говорю, со мной не шути шуток, а то дело, брат, плохо. Бывало, в Варшаве или когда в швейцарах был в мужской классической прогимназии, то как заслышу какие неподходящие слова, то гляжу на улицу, не видать ли жандарма: "Поди, говорю, сюда, кавалер", – и всё ему докладываю. А тут, в деревне кому скажешь?.. Взяло меня зло. Обидно стало, что нынешний народ забылся в своеволии и неповиновении, я размахнулся и... конечно, не то чтобы сильно, а так, правильно, полегоньку, чтоб не смел про ваше высокородие такие слова говорить... За старшину урядник вступился. Я, стало быть, и урядника... И пошло... Погорячился, ваше высокородие, ну да ведь без того нельзя, чтоб не побить. Ежели глупого человека не побьешь, то на твоей же душе грех. Особливо, ежели за дело... ежели беспорядок...
“Permit me! There’s someone whose business it is to look after disorders. There’s the constable for that, the village elder, the borough policeman...”
– Позвольте! За непорядками есть кому глядеть. На это есть урядник, староста, сотский...
“The constable can’t keep an eye on everything, and besides the constable doesn’t understand what I understand...”
– Уряднику за всем не углядеть, да урядник и не понимает того, что я понимаю...
“But understand, this is not your business!”
– Но поймите, что это не ваше дело!
“What, sir? How is it not my business? Strange, sir... People are running wild, and it’s not my business! Am I supposed to praise them for it, then? Here they are complaining to you that I forbid the singing of songs... But what good is there in songs? Instead of occupying themselves with some useful work, they sing songs... And they’ve also taken up the habit of sitting up in the evenings with a light burning. A man ought to go to bed, but with them it’s talk and laughter. I’ve got it written down, sir!”
– Чего-с? Как же это не мое? Чудно-с... Люди безобразят, и не мое дело! Что ж мне хвалить их, что ли? Они вот жалятся вам, что я песни петь запрещаю... Да что хорошего в песнях-то? Вместо того, чтоб делом каким заниматься, они песни... А еще тоже моду взяли вечера с огнем сидеть. Нужно спать ложиться, а у них разговоры да смехи. У меня записано-с!
“What have you got written down?”
– Что у вас записано?
“Who sits up with a light.”
– Кто с огнем сидит.
Prishibeyev takes a greasy scrap of paper out of his pocket, puts on his spectacles, and reads:
Пришибеев вынимает из кармана засаленную бумажку, надевает очки и читает:
“Those peasants who sit up with a light: Ivan Prokhorov, Savva Mikiforov, Pyotr Petrov. The soldier’s wife Shustrova, a widow, is living in depraved lawlessness with Semyon Kislov. Ignat Sverchok practices sorcery, and his wife Mavra is a witch, who goes about at night milking other people’s cows.”
– Которые крестьяне сидят с огнем: Иван Прохоров, Савва Микифоров, Петр Петров. Солдатка Шустрова, вдова, живет в развратном беззаконии с Семеном Кисловым. Игнат Сверчок занимается волшебством, и жена его Мавра есть ведьма, по ночам ходит доить чужих коров.
“Enough!” says the magistrate, and begins examining the witnesses.
– Довольно! – говорит судья и начинает допрашивать свидетелей.
Sergeant Prishibeyev pushes his spectacles up onto his forehead and looks in astonishment at the magistrate, who is plainly not on his side. His bulging eyes glisten, his nose turns a bright red. He looks at the magistrate, at the witnesses, and can in no way understand why the magistrate is so agitated, and why from every corner of the courtroom there comes now a murmur, now suppressed laughter. Nor can he understand the sentence: a month under arrest!
Унтер Пришибеев поднимает очки на лоб и с удивлением глядит на мирового, который, очевидно, не на его стороне. Его выпученные глаза блестят, нос становится ярко-красным. Глядит он на мирового, на свидетелей и никак не может понять, отчего это мировой так взволнован и отчего из всех углов камеры слышится то ропот, то сдержанный смех. Непонятен ему и приговор: на месяц под арест!
“What for?!” he says, spreading his hands in bewilderment. “Under what law?”
– За что?! – говорит он, разводя в недоумении руками. – По какому закону?
And it is plain to him that the world has changed, and that there is simply no living in it any longer. Dark, dismal thoughts take hold of him. But coming out of the courtroom and seeing the peasants crowding together and talking about something, he draws his arms to his sides by the habit he can no longer master, and shouts in a hoarse, angry voice:
И для него ясно, что мир изменился и что жить на свете уже никак невозможно. Мрачные, унылые мысли овладевают им. Но выйдя из камеры и увидев мужиков, которые толпятся и говорят о чем-то, он по привычке, с которой уже совладать не может, вытягивает руки по швам и кричит хриплым, сердитым голосом:
“Disperrrse! Don’t crowd together! Go home!”
– Наррод, расходись! Не толпись! По домам!
Notes
Примечания