The Meeting
Встреча
Headnote
1 "The Meeting" ("Встреча") was first published in 1887, during the prolific middle stretch of Chekhov’s short-story career, when he was increasingly turning from pure comic sketches toward closely observed studies of Russian rural and provincial life. The story opens with a brief unattributed epigraph on the "glowing eyes" and skull-shape of predatory animals, signed "Maximov" – a framing device that primes the reader to size up the stranger the protagonist is about to meet by his physiognomy, in the manner of period pseudo-science, before a word is exchanged.
2 The story follows Yefrem, an elderly peasant sent out by his village commune to collect alms on the road for the rebuilding of a church destroyed by lightning, and his overnight companion Kuzma, a restless, compulsively talkative ex-convict with an unsettling face and a habit of both pestering strangers and needling them with questions about their money. When Yefrem’s hidden collection is stolen overnight, the story turns into a quiet standoff: Kuzma blusters, denies, and even strikes Yefrem, while Yefrem’s flat refusal to be angered – because the money is "God’s, not mine" – gradually unnerves the thief far more than outrage would have. Kuzma’s confession, collapse into terrified weeping, and rapid recovery into his old boastful patter by the story’s close is a compact character study: Chekhov withholds any authorial verdict on him, letting the reader watch guilt flare and burn out almost as fast as it appeared.
And why has he glowing eyes,
А зачем у него светящиеся глаза,
a small ear, a short and almost
маленькое ухо, короткая и почти
round head, like the fiercest
круглая голова, как у самых свирепых
of predatory beasts?
хищных животных?
Yefrem Denisov looked around him with a weary eye at the empty land. He was tormented by thirst, and an ache stood in all his limbs. His horse, also worn out, scorched by the heat and long unfed, hung its head mournfully. The road sloped gently down the hill and then ran off into a huge coniferous forest. The treetops merged in the distance with the blue of the sky, and all that could be seen was the lazy flight of birds and the shimmer of the air, such as comes on very hot summer days. The forest rose up in terraces, receding into the distance ever higher and higher, and it seemed that this terrible green monster had no end.
Ефрем Денисов тоскливо поглядел кругом на пустынную землю. Его томила жажда, и во всех членах стояла ломота. Конь его, тоже утомленный, распаленный зноем и давно не евший, печально понурил голову. Дорога отлого спускалась вниз по бугру и потом убегала в громадный хвойный лес. Вершины деревьев сливались вдали с синевой неба, и виден был только ленивый полет птиц да дрожание воздуха, какое бывает в очень жаркие летние дни. Лес громоздился террасами, уходя вдали всё выше и выше, и казалось, что у этого страшного зеленого чудовища нет конца.
Yefrem was riding from his native village in Kursk province to collect alms for a burned-down church. In the cart stood an icon of the Kazan Mother of God, faded and half-peeled by rain and heat, and before it a large tin collection box with dented sides and a slit in the lid wide enough for a good rye gingerbread to slip through easily. On a white signboard nailed to the back of the cart it was written in large block letters that on such-and-such a day of such-and-such a year, in the village of Malinovtsy, "by the will of the Lord the flame of a fire had destroyed the church," and that the village assembly, with the permission and blessing of the proper authorities, had resolved to send out "willing volunteers" to collect alms for the building of the church. On the side of the cart, on a crossbar, hung a twenty-pound bell.
Ехал Ефрем из своего родного села Курской губернии собирать на погоревший храм. В телеге стоял образ Казанской божией матери, пожухлый и полупившийся от дождей и жара, перед ним большая жестяная кружка с вдавленными боками и с такой щелью на крышке, в какую смело мог бы пролезть добрый ржаной пряник. На белой вывеске, прибитой к задку телеги, крупными печатными буквами было написано, что такого-то числа и года в селе Малиновцах "по произволу Господа пламенем пожара истребило храм" и что мирской сход с разрешения и благословения надлежащих властей постановил послать "доброхотных желателей" за сбором подаяния на построение храма. Сбоку телеги на перекладинке висел двадцатифунтовый колокол.
Yefrem could not for the life of him make out where he was, and the mass of forest into which the road disappeared held out no promise of lodgings nearby. Having stood a while, adjusting the breeching-strap, he began cautiously descending the hill. The cart gave a jolt, and the bell let out a sound that briefly broke the dead stillness of the sultry day.
Ефрем никак не мог понять, где он находился, а лесная громада, куда исчезала дорога, не обещала ему близкого жилья. Постояв недолго, поправив шлею, он начал осторожно спускаться с бугра. Телега вздрогнула, и колокол издал звук, нарушивший ненадолго мертвую тишину знойного дня.
In the forest a stifling, thick atmosphere awaited Yefrem, saturated with the smell of pine-needles, moss, and rotting leaves. There could be heard the light ringing whine of pestering mosquitoes and the muffled steps of the traveler himself. The sun’s rays, breaking through the foliage, slid along the trunks, along the lower branches, and fell in small circles on the dark earth, entirely covered with needles. Here and there by the trunks a fern would flash by, or a wretched stone bramble, or else nothing at all, bare as your hand.
В лесу ждала Ефрема атмосфера удушливая, густая, насыщенная запахами хвои, мха и гниющих листьев. Слышен легкий звенящий стон назойливых комаров да глухие шаги самого путника. Лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, скользят по стволам, по нижним ветвям и небольшими кругами ложатся на темную землю, сплошь покрытую иглами. Кое-где у стволов мелькнет папоротник или жалкая костяника, а то хоть шаром покати.
Yefrem walked alongside the cart and hurried the horse along. The bell, now and then, when the wheels ran over a root crawling like a snake across the road, gave a plaintive jingle, as though it too longed for rest.
Ефрем шел сбоку телеги и торопил лошадь. Колокол изредка, когда колеса наезжали на корневище, ползущее змеей через дорогу, жалобно позвякивал, как будто и ему хотелось на покой.
"Good day to you, daddy!" Yefrem suddenly heard a sharp, shrill voice. "Safe travels!"
– Здорово, папаша! – услышал вдруг Ефрем резкий крикливый голос. – Путь-дорога!
Right by the road, his head laid on an anthill, lay a long-legged peasant of about thirty, in a cotton print shirt and narrow trousers, not the peasant kind, tucked into short reddish boot-tops. Near his head lay a regulation official’s cap, so faded that only a small mark left from the cockade let one guess at its original color. The peasant lay restlessly: the whole time Yefrem examined him, he kept twitching, now his arms, now his legs, as though he were plagued by mosquitoes or tormented by an itch. But it was neither his clothes nor his movements, nothing about him was so strange as his face. Yefrem had never in all his life seen such a face. Pale, thin-haired, with a jutting chin and a forelock on his head, it looked in profile like a young crescent moon; the nose and ears were striking in their smallness, the eyes did not blink, staring fixedly at one point, like a fool’s or like one struck with astonishment, and, to crown the strangeness of the face, the whole head seemed flattened at the sides, so that the back of the skull jutted out behind in a regular semicircle.
У самой дороги, положив голову на муравейный холмик, лежал длинноногий мужик лет 30-ти, в ситцевой рубахе и в узких, не мужицких штанах, засунутых в короткие рыжие голенища. Около головы его валялась форменная чиновничья фуражка, полинявшая до такой степени, что только по пятнышку, оставшемуся после кокарды, и можно было угадать ее первоначальный цвет. Лежал мужик непокойно: всё время, пока рассматривал его Ефрем, он дергал то руками, то ногами, точно его донимали комары или беспокоила чесотка. Но ни одежда, ни движения, ничто не было так странно в нем, как его лицо. Ефрем раньше во всю свою жизнь не видал таких лиц. Бледное, жидковолосое, с выдающимся вперед подбородком и с чубом на голове, оно в профиль походило на молодой месяц; нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурачка или удивленного, и, в довершение странности лица, вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа выдавалась назад правильным полукругом.
"Orthodox brother," Yefrem addressed him, "is it far yet to the village?"
– Православный, – обратился к нему Ефрем, – далече ли тут до деревни?
"No, not far. About five versts left to the village of Maloye."
– Нет, не далече. До села Малого верст пять осталось.
"Lord, how I want a drink!"
– Беда как пить хочется!
"How could you not!" said the strange peasant, and grinned. "It’s scorching something awful, God preserve us! The heat must be fifty degrees, if not more... What’s your name?"
– Как не хотеть! – сказал странный мужик и усмехнулся. – Жарит не приведи бог как! Жара, почитай, градусов в пятьдесят, а то и больше... Тебя как звать?
"Yefrem, lad..."
– Ефрем, парень...
"Well, and mine is Kuzma... I daresay you’ve heard how the matchmakers say: for my Kuzma I’d take anyone at all."
– Ну, а меня – Кузьма... Чай, слыхал, как свахи говорят: я за своего Кузьму кого хочешь возьму.
Kuzma set one foot on the wheel, pursed his lips, and kissed the icon.
Кузьма стал одной ногой на колесо, вытянул губы и приложился к образу.
"Going far?" he asked.
– А далече едешь? – спросил он.
"Far, Orthodox brother! I’ve been to Kursk, and to Moscow itself I’ve been, and now I’m hurrying on to Nizhny for the fair."
– Далече, православный! Был и в Курском, и в самой Москве был, а теперь поспешаю в Нижний на ярманку.
"Collecting for the church?"
– На храм собираешь?
"For the church, lad... For the Heavenly Queen of Kazan... The church burned down, you see!"
– На храм, парень... Царице небесной Казанской... Погорел храм-то!
"What did it burn from?"
– Отчего погорел?
Turning his tongue lazily, Yefrem began telling how, at home in Malinovtsy, right around St. Elijah’s day, lightning struck the church. The peasants and the clergy, as luck would have it, were out in the fields.
Лениво поворачивая языком, Ефрем стал рассказывать, как у них в Малиновцах под самый Ильин день молния ударила в церковь. Мужики и причт, как нарочно, были в поле.
"The lads who stayed behind saw the smoke, wanted to sound the alarm bell, but Elijah the Prophet must have been wroth, the church was locked, and the bell tower was all wrapped in flame from top to bottom, so there was no getting at that alarm bell at all... We come in from the fields, and the church, my God, just blazing – terrible to go near!"
– Ребята, которые остались, завидели дым, хотели было в набат ударить, да, знать, прогневался Илья-пророк, церковь была заперши, и колокольню всю как есть полымем обхватило, так что и не достанешь того набата... Приходим с поля, а церковь, боже мой, так и пышет – подступиться страшно!
Kuzma walked alongside and listened. He was sober, but he walked as though drunk, waving his arms, now beside the cart, now ahead of it...
Кузьма шел рядом и слушал. Был он трезв, но шел, точно пьяный, размахивая руками, то сбоку телеги, то впереди...
"Well, and what about you? On a salary, are you?" he asked.
– Ну, а ты как? На жалованье, что ли? – спросил он.
"What salary would we have! We go for the saving of the soul, the commune sent me..."
– Какое наше жалованье! За спасенье души ездим, мир послал...
"So you travel for nothing?"
– Так задаром и ездишь?
"And who’s to pay? I don’t go by my own wish, the commune sent me, but then the commune brings in my harvest for me, and sows my rye, and pays my dues... So it’s not for nothing!"
– А кто ж будет платить? Не по своей охоте еду, мир послал, да ведь мир за меня и хлеб уберет, и рожь посеет, и повинности справит... Стало быть, не задаром!
"And what do you live on?"
– А живешь чем?
"On Christ’s charity."
– Христа ради.
"That nag of yours, is it the commune’s?"
– Меринок-то у тебя мирской?
"The commune’s..."
– Мирской...
"So-o, brother mine... Got anything to smoke?"
– Та-ак, братец ты мой... Покурить у тебя нету?
"I don’t smoke, lad."
– Не курю, парень.
"And say your horse drops dead, what’ll you do then? What’ll you go on?"
– А ежели у тебя лошадь издохнет, что тогда делать станешь? На чем поедешь?
"Why should it drop dead? No call for it to drop dead..."
– Зачем ей дохнуть? Не надо дохнуть...
"Well, and say... robbers set on you?"
– Ну, а ежели... разбойники на тебя нападут?
And the chattering Kuzma asked further: where would the money and the horse go, if Yefrem himself should die? where would people put their coin, if the collection box suddenly turned out full? what if the bottom of the box fell out, and so on. And Yefrem, not managing to answer, only puffed and looked in astonishment at his companion.
И болтливый Кузьма спросил еще: куда денутся деньги и лошадь, если сам Ефрем умрет? куда народ будет класть монету, если кружка вдруг окажется полной? что, если у кружки дно провалится, и т. п. А Ефрем, не успевая отвечать, только отдувался и удивленно поглядывал на своего спутника.
"What a big belly it’s got on it!" Kuzma prattled, poking the box with his fist. "Ooh, heavy! I’ll bet there’s a mint of silver in there, eh? And what if, say, it was only silver in there? Listen, have you collected much on the road?"
– Какая она у тебя пузатая! – болтал Кузьма, толкая кулаком кружку. – Ого, тяжелая! Небось, и серебра пропасть, а? А что, ежели б, скажем, тут одно только серебро было? Послушай, а много собрал за дорогу?
"Haven’t counted, don’t know. Folk put in copper and silver both, but how much – that’s not for me to see."
– Не считал, не знаю. Народ и медь кладет, и серебро, а сколько – мне не видать.
"And do they put in paper money?"
– А бумажки кладут?
"The finer sort, gentlefolk or merchants, they give paper money too."
– Которые поблагородней, господа или купцы, те и бумажки подают.
"Well? And you keep the paper money in the box too?"
– Что ж? И бумажки в кружке держишь?
"No, what for? Paper’s soft, it’ll wear through... I keep it on my chest..."
– Не, зачем? Бумажка мягкая, она потрется... На грудях держу...
"And how much have you collected in paper?"
– А много насбирал бумажками?
"Why, I’ve collected about twenty-six rubles."
– Да рублей с двадцать шесть насбирал.
"Twenty-six silver rubles!" said Kuzma, and shrugged his shoulders. "Back home in Kachabrovo, ask anyone you like, they built a church, and just for the planks alone they paid out three thousand – there! Your money wouldn’t even cover the nails! By today’s reckoning twenty-six silver rubles is nothing at all!.. Nowadays, brother, you buy tea at a ruble and a half a pound and won’t even get a proper drink out of it... Now look here, I’m smoking tobacco... It does for me, because I’m a peasant, a simple man, but if it were some officer or student..."
– 26 целковых! – сказал Кузьма и пожал плечами. – У нас в Качаброве, спроси кого хочешь, строили церкву, так за одни планты было дадено три тыщи – во! Твоих денег и на гвозди не хватит! По нынешнему времю 26 целковых – раз плюнуть!.. Нынче, брат, купишь чай полтора целковых за фунт и пить не станешь... Сейчас вот, гляди, я курю табак... Мне он годится, потому я мужик, простой человек, а ежели какому офицеру или студенту...
Kuzma suddenly threw up his hands and went on, smiling:
Кузьма вдруг всплеснул руками и продолжал улыбаясь:
"There was a German with us in the lock-up, off the railway, and he, brother mine, smoked cigars at ten kopecks apiece! Eh? Ten kopecks apiece! Why, at that rate, old man, you’d smoke through a hundred silver rubles in a month!"
– С нами в арестантской сидел немец с железной дороги, так тот, братец ты мой, курил цыгары по десяти копеек штука! А-а? По десяти копеек! Ведь этак, дед, гляди, на сто целковых в месяц выкуришь!
Kuzma nearly choked on the pleasant memory, and his unblinking eyes blinked.
Кузьма даже поперхнулся от приятного воспоминания, и неподвижные глаза его замигали.
"And were you ever in the lock-up?" asked Yefrem.
– А нешто ты был в арестантской? – спросил Ефрем.
"I was," answered Kuzma, and looked up at the sky. "Second day since they let me out. Sat a whole month."
– Был, – ответил Кузьма и поглядел на небо. – Второй день, как выпустили. Целый месяц сидел.
Evening was coming on, the sun was already setting, but the closeness did not lessen. Yefrem was growing faint and barely listened to Kuzma. But then, at last, they met a peasant who said there was only one verst left to Maloye; a little further on, and the cart came out of the forest, a large clearing opened up, and before the travelers, as though by magic, there spread out a living picture full of light and sound. The cart drove straight into a herd of cows, sheep, and hobbled horses. Beyond the herd meadows showed green, rye and barley, buckwheat in white bloom, and further off could be seen Maloye with its church, dark and seeming pressed flat to the earth. Beyond the village, far off, the forest again rose up, looking black now.
Вечер наступал, уже садилось солнце, а духота не уменьшалась. Ефрем изнемогал и едва слушал Кузьму. Но вот, наконец, встретился мужик, который сказал, что до Малого осталась одна верста; еще немного – и телега выехала из леса, открылась большая поляна, и перед путниками, точно по волшебству, раскинулась живая, полная света и звуков картина. Телега въехала прямо в стадо коров, овец и спутанных лошадей. За стадом зеленели луга, рожь, ячмень, белела цветущая греча, а там дальше видно было Малое с темной, точно к земле приплюснутой церковью. За селом далеко опять громоздился лес, казавшийся теперь черным.
"There’s Maloye!" said Kuzma. "The peasants live well there, but they’re robbers."
– Вот и Малое! – сказал Кузьма. – Мужики хорошо живут, но разбойники.
Yefrem took off his cap and rang the bell. At once two peasants broke away from the well that stood at the very edge of the village. They came up and kissed the icon. The usual questions began: where are you going? where from?
Ефрем снял шапку и зазвонил в колокол. Тотчас же от колодца, который стоял у самого края села, отделились два мужика. Они подошли и приложились к образу. Начались обычные расспросы: куда едешь? откуда?
"Now then, kinfolk, let’s give the man of God something to drink!" Kuzma chattered, slapping now one, now the other on the shoulder. "Get moving!"
– Ну, родня, давай божьему человеку пить! – заболтал Кузьма, хлопая по плечу то одного, то другого. – Поворачивайся!
"What kin am I of yours? On what account?"
– Какая я тебе родня? По какому случаю?
"Ho-ho-ho! Your priest is second cousin to our priest! Your old woman led my grandad by the forelock, out of Krasnoye village!"
– Хо-хо-хо! Ваш поп нашему попу двоюродный священник! Твоя баба моего деда из Красного села за чуб вела!
The whole time the cart drove through the village, Kuzma chattered tirelessly and pestered everyone they passed. He snatched the cap off one man, poked another in the belly with his fist, tugged a third by the beard. The women he called "my dears," "sweethearts," "little mothers," and the men, going by their particular features, "carrot-tops," "chestnuts," "big-noses," "cock-eyes," and so on. All this brought on the liveliest and most genuine laughter. Soon Kuzma had found acquaintances too. Shouts were heard: "Ah, Kuzma Shkvoren! Hello there, gallows-bird! Long since out of the jail, have you?"
Всё время, пока телега ехала по селу, Кузьма неутомимо болтал и привязывался ко всем встречным. С одного он сорвал шапку, другому ткнул кулаком в живот, третьего потрогал за бороду. Баб называл он милыми, душечками, мамашами, а мужиков, соображаясь с особыми приметами, рыжими, гнедыми, носастыми, кривыми и т. п. Всё это возбуждало самый живой и искренний смех. Скоро у Кузьмы нашлись и знакомые. Послышались возгласы; "А, Кузьма Шкворень! Здравствуй, вешаный! Давно ли из острога вернулся?"
"Hey there, you, give something to the man of God!" Kuzma chattered, waving his arms. "Get moving! Look lively!"
– Эй, вы, подавайте божьему человеку! – болтал Кузьма, размахивая руками. – Поворачивайся! Живо!
And he held himself with great importance and shouted orders, as though he had taken the man of God under his own protection, or were his guide.
И он важно держался и покрикивал, как будто взял божьего человека под свое покровительство или же был его проводником.
For the night Yefrem was given the hut of old Avdotya, where wanderers and passersby usually put up. Yefrem, unhurried, unharnessed the horse and led it to the well for water, where he spent half an hour talking with the peasants, and only then went to rest. In the hut Kuzma was waiting for him.
Ефрему отвели для ночлега избу бабки Авдотьи, где обыкновенно останавливались странники и прохожие. Ефрем не спеша отпряг коня и сводил его на водопой к колодцу, где полчаса разговаривал с мужиками, а потом уж пошел на отдых. В избе поджидал его Кузьма.
"Ah, you’re back!" the strange peasant rejoiced. "Coming to the tavern for tea?"
– А, пришел! – обрадовался странный мужик. – Пойдешь в трактир чай пить?
"A spot of tea... that wouldn’t go amiss," said Yefrem, scratching himself, "that wouldn’t go amiss, only I’ve no money, lad. Will you treat me, then?"
– Чайку попить... оно бы ничего, – сказал Ефрем, почесываясь, – оно бы ничего, да денег нет, парень. Угостишь нешто?
"Treat you... and with what money?"
– Угостишь... А на какие деньги?
Kuzma stood a while, disappointed, in thought, and sat down. Turning awkwardly, sighing, scratching himself, Yefrem set the icon and the box beneath the holy images, undressed, took off his boots, sat a while, then got up and moved the box onto the bench, sat down again and began to eat. He chewed slowly, the way cows chew their cud, gulping his water loudly.
Кузьма постоял, разочарованный, в раздумье и сел. Неуклюже поворачиваясь, вздыхая, почесываясь, Ефрем поставил икону и кружку под образами, разделся, разулся, посидел, затем поднялся и переставил кружку на лавку, опять сел и стал есть. Жевал он медленно, как коровы жуют жвачку, громко хлебая воду.
"Such is our poverty!" sighed Kuzma. "Now a drop of vodka would be good... a spot of tea..."
– Бедность наша! – вздохнул Кузьма. – Теперь бы водочки... чайку бы...
Two little windows facing the street let in only a faint measure of the evening light. A great shadow had already fallen over the village, the huts had darkened; the church, merging into the dusk, seemed to grow wider and, it seemed, to sink into the ground... A faint red light, must have been the reflection of the evening glow, blinked gently on its cross. Having eaten, Yefrem sat motionless for a long while, his hands folded on his knees, gazing at the window. What was he thinking of? In the evening stillness, when before you there is only a single dim window, beyond which nature is quietly, quietly dying down, when the hoarse barking of strange dogs and the faint whine of a strange concertina come drifting in, it is hard not to think of one’s distant native nest. Whoever has been a wanderer, whomever need, servitude, or whim has flung far from his own people, he knows how long and wearisome a village evening can be in a strange land.
Два окошка, выходивших на улицу, слабо пропускали вечерний свет. На деревню легла уже большая тень, избы потемнели; церковь, сливаясь в потемках, росла в ширину и, казалось, уходила в землю... Слабый красный свет, должно быть, отражение вечерней зари, ласково мигал на ее кресте. Поевши, Ефрем долго сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и глядел на окно. О чем он думал? В вечерней тишине, когда видишь перед гобой одно только тусклое окно, за которым тихо-тихо замирает природа, когда доносится сиплый лай чужих собак и слабый визг чужой гармоники, трудно не думать о далеком родном гнезде. Кто был странником, кого нужда, неволя или прихоть забрасывали далеко от своих, тот знает, как длинен и томителен бывает деревенский вечер на чужой стороне.
Then Yefrem stood a long while before his icon and prayed. Lying down on the bench to sleep, he sighed deeply and said, as though reluctantly:
Потом Ефрем долго стоял перед своим образом и молился. Укладываясь на скамье спать, он глубоко вздохнул и проговорил как бы нехотя:
"You’re a queer one... What sort of a fellow are you, God only knows..."
– Несообразный ты... Какой-то ты такой, бог тебя знает...
"What is it?"
– А что?
"Just that... You’re not like a proper person at all... Baring your teeth, chattering nonsense, and here you are fresh out of the lock-up..."
– А то... На настоящего человека не похож... Зубы скалишь, болтаешь непутевое, да вот из арестантской идешь...
"That’s nothing much! In the lock-up, it happens, even good gentlefolk sit sometimes... The lock-up, brother, that’s nothing, a trifling matter, I could sit a whole year there, but if it’s the prison, that’s trouble. To tell the truth, I’ve sat in prison some three times already, and there’s not a week goes by that they don’t flog me at the district office... They’ve all turned savage against me, the damned lot... The commune’s set on exiling me to Siberia. They’ve already drawn up such a sentence."
– Легко ли дело! В арестантской, бывает, и хорошие господа сидят... Арестантская, брат, это ничего, пустяковое дело, хоть целый год сидеть могу, а вот ежели острог, то беда. Сказать по правде, я уже раза три в остроге сидел, и нет той недели, чтоб меня в волости не драли... Озлобились все, проклятые... Собирается общество в Сибирь сослать. Уж и приговор такой составили.
"So you’re a fine one, then!"
– Стало быть, хорош!
"What’s it to me? There’s people living in Siberia too."
– А мне что? И в Сибири люди живут.
"Have you a father and mother, then?"
– Отец и мать-то у тебя есть?
"Bother them! Still alive, haven’t croaked yet..."
– Ну их! Живы еще, не поколели...
"And do you honor your father and your mother?"
– А чти отца твоего и матерь твою?
"Let them be... The way I see it, they’re my first enemies and murderers. Who set the commune against me? They and Uncle Stepan. No one else."
– Пущай... Я так понимаю, что они первые мне злодеи и душегубцы. Кто против меня мир натравил? Они да дядька Степан. Больше некому.
"You know a lot, you fool... The commune, without any Uncle Stepan of yours, can feel well enough what sort of man you are. And what is it the folk here call you gallows-bird for?"
– Много ты знаешь, дурак... Мир и без твоего дядьки Степана чувствует, какой ты человек есть. А за что это тебя здешние мужики вешаным зовут?
"Why, when I was a boy, our peasants near about killed me. Hanged me by the neck on a tree, the damned lot, but, thank God, some Yermolino peasants were driving by, and cut me down..."
– А когда я мальчиком был, так наши мужики чуть было меня не убили. Повесили за шею на дерево, проклятые, да, спасибо, ермолинские мужики ехали мимо, отбили...
"A harmful member of society!.." said Yefrem, and sighed.
– Вредный член общества!.. – проговорил Ефрем и вздохнул.
He turned his face to the wall and was soon snoring.
Он повернулся лицом к стенке и скоро захрапел.
When he woke in the middle of the night to look in on the horse, Kuzma was not in the hut. Near the wide-open door stood a white cow, peering in from the yard into the entryway and knocking its horn against the doorpost. The dogs were asleep... The air was still and calm. Somewhere far off, beyond the shadows in the night stillness, a corncrake was crying and an owl let out a long, drawn-out sob.
Когда он проснулся среди ночи, чтоб поглядеть на лошадь, Кузьмы в избе не было. Около открытой настежь двери стояла белая корова, заглядывала со двора в сени и стучала рогом о косяк. Собаки спали... В воздухе было тихо и спокойно. Где-то далеко, за тенями в ночной тишине, кричал дергач да протяжно всхлипывала сова.
And when he woke a second time at dawn, Kuzma was sitting on the bench at the table, thinking about something. On his pale face a drunken, blissful smile had frozen. Some sort of rainbow-colored thoughts were wandering through his flattened head and stirring him up; he breathed fast, as though winded from climbing a hill.
А когда он проснулся в другой раз на рассвете, Кузьма сидел на скамье за столом и о чем-то думал. На его бледном лице застыла пьяная, блаженная улыбка. Какие-то радужные мысли бродили в его приплюснутой голове и возбуждали его; он дышал часто, точно запыхался от ходьбы на гору.
"Ah, man of God!" he said, noticing Yefrem’s waking, and smirked. "Want some white bread?"
– А, божий человек! – сказал он, заметив пробуждение Ефрема, и ухмыльнулся. – Хочешь белой булки?
"Where were you?" asked Yefrem.
– Ты где был? – спросил Ефрем.
"Gy-y!" laughed Kuzma. "Gy-y!"
– Гы-ы! – засмеялся Кузьма. – Гы-ы!
Some ten times, with his strange, fixed smile, he uttered this "gy-y!" and finally shook with convulsive laughter.
Раз десять со своею странною, неподвижной улыбкой произнес он это "гы-ы!" и, наконец, затрясся от судорожного смеха.
"Had tea... tea I had," he got out through his laughter. "And... and vodka I had!"
– Чай... чай пил, – выговорил он сквозь смех. – Во... водку пил!
And he began telling a long story of how he had had tea and vodka at the tavern with some carters passing through; and as he told it, he pulled out of his pockets matches, a quarter-pound of tobacco, ring-shaped rolls...
И он стал рассказывать длинную историю о том, как он в трактире с заезжими фурщиками пил чай и водку; и, рассказывая, вытаскивал из карманов спички, четвертку табаку, баранки...
"Sw-w-edish matches! – there! Pshh!" he said, striking several matches one after another and lighting a cigarette. "Swedish, the real thing! Take a look!"
– Чведские спички! – во! Пшш! – говорил он, сжигая подряд несколько спичек и закуривая папиросу. – Чведские, настоящие! Погляди!
Yefrem yawned and scratched himself, but suddenly, as though something had bitten him painfully, he jumped up, quickly lifted his shirt, and began feeling his bare chest; then, shuffling about by the bench like a bear, he went through and looked over all his rags, peered under the bench, felt his chest again.
Ефрем зевал и почесывался, но вдруг точно его что-то больно укусило, он вскочил, быстро поднял вверх рубаху и стал ощупывать голую грудь; потом, топчась около скамьи, как медведь, он перебрал и переглядел всё свое тряпье, заглянул под скамью, опять ощупал грудь.
"The money’s gone!" he said.
– Деньги пропали! – сказал он.
For half a minute Yefrem stood without moving and stared dully at the bench, then began searching again.
Полминуты Ефрем стоял не шевелясь и тупо глядел на скамью, потом опять принялся искать.
"Mother most pure, the money’s gone! Do you hear?" he turned to Kuzma. "The money’s gone!"
– Мать пречистая, деньги пропали! Слышишь? – обратился он к Кузьме. – Деньги пропали!
Kuzma was attentively examining the picture on the matchbox and said nothing.
Кузьма внимательно рассматривал рисунок на коробке со спичками и молчал.
"Where’s the money?" asked Yefrem, taking a step toward him.
– Где деньги? – спросил Ефрем, делая шаг к нему.
"What money?" Kuzma drawled carelessly through his teeth, not taking his eyes off the box.
– Какие деньги? – небрежно, сквозь зубы процедил Кузьма, не отрывая глаз от коробки.
"Why, that money... the very same that was on my chest!.."
– А те деньги... эти самые, что у меня на грудях были!..
"What are you pestering me for? Lost it, so go look for it!"
– Чего пристал? Потерял, так ищи!
"But where am I to look? Where is it?"
– Да где ищи? Где они?
Kuzma looked at Yefrem’s crimson face and himself turned crimson.
Кузьма поглядел на багровое лицо Ефрема и сам побагровел.
"What money?" he shouted, jumping up.
– Какие деньги? – закричал он, вскакивая.
"The money! Twenty-six rubles!"
– Деньги! 26 рублей!
"Did I take it, then? He’s pestering me, the swine!"
– Я их взял, что ли? Пристает, сволочь!
"What swine! You tell me, where’s the money?"
– Да что сволочь! Ты скажи, где деньги?
"And did I take it, your money? Take it? You say it: did I take it? I’ll show you such money, you damned old man, that you won’t know your own father and mother!"
– А я их брал, твои деньги? Брал? Ты говори: брал? Я тебе, проклятый, покажу такие деньги, что ты отца-мать не узнаешь!
"If you didn’t take it, then why are you turning your mug away? So you did take it! And besides, tell me, on what money were you carousing all night at the tavern and buying tobacco? A foolish man you are, a queer one! Have you wronged me? You’ve wronged God!"
– Ежели ты не брал, зачем же ты харю воротишь? Стало быть, ты взял! Да и то сказать, на какие деньги всю ночь в трактире гулял и табак покупал? Глупый ты человек, несообразный! Нешто ты меня обидел? Ты бога обидел!
"I... I took it? When did I take it?" Kuzma shouted in a high, shrieking voice, swung his arm, and struck Yefrem in the face with his fist. "There’s for you! Want some more? I won’t stop just because you’re a man of God!"
– Я... я брал? Когда я брал? – закричал высоким, визжащим голосом Кузьма, размахнулся и ударил кулаком по лицу Ефрема. – Вот тебе! Хочешь, чтоб еще влетело? Я не погляжу, что ты божий человек!
Yefrem only shook his head and, without a word, began putting on his boots.
Ефрем только встряхнул головой и, не сказав ни слова, стал обуваться.
"There, a thief!" Kuzma went on shouting, growing more and more worked up. "Drank it away himself, and now he’s blaming other folk, old dog! I’ll go to law! For slander you’ll sit long enough in prison, I’ll see to it!"
– Ишь, жулик! – продолжал кричать Кузьма, всё более возбуждаясь. – Сам пропил, а на людей путаешь, старая собака! Я судиться буду! За наговор ты у меня насидишься в остроге!
"You didn’t take it, so hold your peace," Yefrem answered calmly.
– Ты не брал, ну и молчи, – покойно ответил Ефрем.
"Here, search me!"
– На, обыскивай!
"If you didn’t take it, why should I... search you? Didn’t take it, well and good... No use shouting, you won’t out-shout God..."
– Ежели ты не брал, зачем же мне... тебя обыскивать? Не брал, ну и ладно... Кричать нечего, не перекричишь бога-то...
Yefrem put on his boots and went out of the hut. When he came back, Kuzma, still red in the face, was sitting by the window, lighting a cigarette with trembling hands.
Ефрем обулся и вышел из избы. Когда он вернулся, Кузьма, всё еще красный, сидел у окна и дрожащими руками закуривал папиросу.
"Old devil," he was muttering. "Plenty of your sort riding around here, fooling folk. Haven’t struck the right one this time, brother! You won’t cheat me. I understand all these tricks perfectly well myself. Send for the village elder!"
– Старый чёрт, – ворчал он. – Много вас тут ездит, людей морочит. Не на такого наскочил, брат! Меня не обжулишь. Я сам все эти самые дела отлично понимаю. Посылай за старостой!
"What for?"
– Зачем это?
"To draw up a report! Let them judge us at the district office!"
– Протокол составить! Пущай нас в волостном рассудят!
"There’s nothing to judge us for! It’s not my money, it’s God’s... Let God be the judge in His own time."
– Нас нечего судить! Не мои деньги, божьи... Ужо бог рассудит.
Yefrem said his prayers and, taking the box and the icon, went out of the hut.
Ефрем помолился и, взяв кружку и образ, вышел из избы.
An hour later the cart was already entering the forest. Maloye with its flattened church, the clearing, and the strips of rye were already behind and dissolving in the light morning mist. The sun had risen, but had not yet climbed clear of the forest, and gilded only the edges of the clouds turned toward the east.
Час спустя телега уже въезжала в лес. Малое с приплюснутой церковью, поляна и полосы ржи были уже позади и тонули в легком утреннем тумане. Солнце взошло, но не поднималось еще из-за леса и золотило только края облаков, обращенные к восходу.
Kuzma walked some way behind the cart. He had the air of a man terribly and undeservedly insulted. He very much wanted to talk, but he kept silent and waited for Yefrem to begin.
Кузьма шел поодаль за телегой. Вид у него был такой, как будто его страшно и незаслуженно оскорбили. Ему очень хотелось говорить, но он молчал и ждал, когда начнет говорить Ефрем.
"No wish to bother with you, or I’d have made you howl," he said, as though to himself. "I’d have shown you how to slander people, you bald devil..."
– Неохота связываться с тобой, а то загудел бы ты у меня, – проговорил он как бы про себя. – Я бы тебе показал, как на людей путать, чёрт лысый...
Another half hour passed in silence. The man of God, praying to himself as he walked, quickly crossed himself, sighed deeply, and reached into the cart for some bread.
Прошло в молчании еще с полчаса. Божий человек, молившийся на ходу богу, быстро закрестился, глубоко вздохнул и полез в телегу за хлебом.
"Now once we get to Telibeyevo," Kuzma began, "our justice of the peace lives there. Lodge a complaint!"
"You’re talking nonsense. What business is it of the justice’s? Is it his money? The money’s God’s. It’s before God you’ll answer."
– Зря болтаешь. Какая надобность мировому? нешто его деньги? Деньги божьи. Перед богом ты ответчик.
"Keeps at it: God’s, God’s! Like a crow cawing. The thing is this: if I stole it, let them judge me, and if I didn’t steal it, then let them judge you for slander."
– Зарядил: божьи! божьи! словно ворона. Такое дело, что ежели я украл, то пущай меня судят, а ежели я не украл, то тебя за наговор.
"Have I time to go trailing round the courts!"
– Есть мне время по судам ходить!
"So you don’t grudge the money, then?"
– Стало быть, тебе денег не жалко?
"What’s there for me to grudge? The money’s not mine, it’s God’s..."
– Что мне жалеть? Деньги не мои, божьи...
Yefrem spoke unwillingly, calmly, and his face was indifferent and impassive, as though he truly did not grudge the money, or else had forgotten his loss. Such indifference to the loss and to the crime plainly troubled and irritated Kuzma. To him it was incomprehensible.
Ефрем говорил неохотно, спокойно, и лицо его было равнодушно и бесстрастно, точно он в самом деле не жалел денег или же забыл о своей потере. Такое равнодушие к потере и к преступлению, видимо, смущало и раздражало Кузьму. Для него оно было непонятно.
It is natural, when an injury is answered with cunning and force, when the injury draws on a struggle that puts the offender himself in the position of the offended. Had Yefrem behaved as a man ought – that is, taken offense, gone in for fighting and complaining, had the justice sentenced him to prison or ruled "no evidence" – Kuzma would have settled down; but now, walking behind the cart, he had the look of a man who lacked for something.
Естественно, когда на обиду отвечают хитростью и силой, когда обида влечет за собою борьбу, которая самого обидчика ставит в положение обиженного. Если бы Ефрем поступил по-человечески, то есть обиделся, полез бы драться и жаловаться, если бы мировой присудил в тюрьму или решил: "доказательств нет", Кузьма успокоился бы; но теперь, идя за телегой, он имел вид человека, которому чего-то недостает.
"I didn’t take your money!" he said.
– Я не брал у тебя денег! – сказал он.
"Didn’t take it, well and good."
– Не брал, ну и ладно.
"We’ll get to Telibeyevo, I’ll call the elder. Let him... sort it out..."
– Доедем до Телибеева, я кликну старосту. Пущай... он разберет...
"Nothing for him to sort out. Not his money. And you, lad, had better drop behind. Go your own way! I’m sick of you!"
– Нечего ему разбирать. Не его деньги. А ты, парень, отстал бы. Иди своей дорогой! Опостылел!
Kuzma glanced at him sidelong for a long while, not understanding him, wanting to guess what he was thinking, what terrible design lay hidden in his soul, and at last resolved to speak differently.
Кузьма долго поглядывал на него искоса, не понимая его, желая разгадать, о чем он думает, какой страшный замысел таится в его душе, и наконец решился заговорить по-иному.
"Eh, you peacock, can’t even joke with you, you take offense at once... Well, well... take your money back! I was only joking."
– Эх ты, пава, и посмеяться с тобой нельзя, сейчас и обижаешься... Ну, ну... возьми твои деньги! Я в шутку.
Kuzma took several one-ruble notes out of his pocket and handed them to Yefrem. The latter was neither surprised nor pleased, but as though he had expected it, took the money and, without a word, stuffed it into his pocket.
Кузьма достал из кармана несколько рублевых бумажек и подал их Ефрему. Тот не удивился и не обрадовался, а как будто ждал этого, взял деньги и, ни слова не говоря, сунул их в карман.
"I only meant it as a joke," Kuzma went on, peering searchingly into his impassive face. "Took a fancy to give you a scare. Thought, I’ll scare him and give it back in the morning... The whole sum was twenty-six silver rubles, and here’s ten, or maybe nine... The carters took the rest off me... Don’t be angry, old man... It wasn’t me that drank it away, it was the carters... As God’s my witness!"
– Я посмеяться хотел, – продолжал Кузьма, пытливо вглядываясь в его бесстрастное лицо. – Попужать пришла охота. Думал так, попужаю и отдам поутру... Всех денег было 26 целковых, а тут десять, не то девять... Фурщики у меня отняли... Ты не серчай, дед... Не я пропил, фурщики... Ей-богу!
"What’s there for me to be angry about? The money’s God’s... It’s not me you’ve wronged, but the Heavenly Queen..."
– Что мне серчать? Деньги божьи... Не меня ты обидел, а царицу небесную...
"Maybe it’s only one ruble I drank away, at that."
– Я, может, только целковый и пропил.
"What’s that to me? Take it all and drink it away, if you like... Be it a ruble or a kopeck, it’s all one to God. One and the same answer."
– Мне-то что? Хоть всё возьми да пропей... Целковый ли ты, копейку ли, для бога всё единственно. Один ответ.
"But don’t be angry, old man. Truly, don’t be angry. What’s there in it!"
– А ты не серчай, дед. Право, не серчай. Чего там!
Yefrem was silent. Kuzma’s face began to twitch and took on a childishly tearful expression.
Ефрем молчал. Лицо Кузьмы заморгало и приняло детски-плачущее выражение.
"Forgive me, for Christ’s sake!" he said, gazing pleadingly at the back of Yefrem’s neck. "Don’t be offended, uncle. It was a joke."
– Прости Христа ради! – сказал он, умоляюще глядя Ефрему в затылок. – Ты, дядя, не обижайся. Я это в шутку.
"Ah, you pester me!" said Yefrem irritably. "I tell you: it’s not my money! Ask God to forgive you, my business is nothing to do with it!"
– Э, пристал! – сказал раздраженно Ефрем. – Говорю тебе: не мои деньги! Проси у бога, чтоб простил, а мое дело сторона!
Kuzma looked at the icon, at the sky, at the trees, as though searching for God, and an expression of horror twisted his face. Under the influence of the forest stillness, the icon’s stern colors, and Yefrem’s impassivity, in which there was little of the ordinary and human, he felt himself alone, helpless, abandoned to the mercy of a terrible, wrathful God. He ran ahead of Yefrem and began looking into his eyes, as though wishing to make sure he was not alone.
Кузьма поглядел на образ, на небо, на деревья, как бы ища бога, и выражение ужаса перекосило его лицо. Под влиянием лесной тишины, суровых красок образа и бесстрастия Ефрема, в которых было мало обыденного и человеческого, он почувствовал себя одиноким, беспомощным, брошенным на произвол страшного, гневного бога. Он забежал вперед Ефрема и стал глядеть ему в глаза, как бы желая убедиться, что он не один.
"Forgive me, for Christ’s sake!" he said, beginning to tremble all over. "Old man, forgive me!"
– Прости Христа ради! – сказал он, начиная дрожать всем телом. – Дед, прости!
"Leave off!"
– Отстань!
Kuzma once more quickly looked round at the sky, the trees, the cart with the icon, and fell at Yefrem’s feet. In terror he muttered unclear words, knocked his forehead on the ground, clutched at the old man’s legs, and wept loudly, like a child.
Кузьма еще раз быстро оглядел небо, деревья, телегу с образом и повалился в ноги Ефрему. В ужасе он бормотал неясные слова, стучал лбом о землю, хватал старика за ноги и плакал громко, как ребенок.
"Grandfather, dearest! Little uncle! Man of God!"
– Дедушка, родненький! Дяденька! Божий человек!
Yefrem at first backed away in bewilderment and pushed him off with his hands, but then he too began casting timid glances at the sky. He felt fear, and pity for the thief.
Ефрем сначала в недоумении пятился и отстранял его от себя руками, но потом и сам стал пугливо поглядывать на небо. Он почувствовал страх и жалость к вору.
"Wait, lad, listen!" he began persuading Kuzma. "Now do listen to what I tell you, fool that you are! Eh, howling like a woman! Listen, if you want God to forgive you, then, once you get home to your village, go straight to the priest... Hear me?"
– Постой, парень, слушай! – начал он убеждать Кузьму. – Да ты послушай, что я скажу тебе, дураку! Э, ревет, словно баба! Слушай, хочешь, чтоб бог простил, – так, как приедешь к себе в деревню, сейчас к попу ступай... Слышишь?
Yefrem began explaining to Kuzma what he must do to atone for his sin: he must confess to the priest, take a penance upon himself, then gather up and send off to Malinovtsy the stolen and drunk-away money, and in time to come conduct himself quietly, honestly, soberly, in a Christian manner. Kuzma heard him out, gradually calmed down, and seemed to have quite forgotten his grief already: he teased Yefrem, chattered on... Without pausing for a moment, he told again of people who live for their own pleasure, of the lock-up and the German, of the prison, in a word, of everything he had told the day before. And he laughed, threw up his hands, backed away reverently, as though telling something quite new. He expressed himself smoothly, in the manner of well-traveled men, with sayings and proverbs, but it was hard to listen to him, since he repeated himself, kept stopping now and then to recall a suddenly lost thought, and at that would wrinkle his brow and turn round and round on one spot, waving his arms. And how he boasted, how he lied!
Ефрем стал объяснять Кузьме, что нужно сделать, чтобы загладить грех: нужно покаяться попу, наложить на себя епитимию, потом собрать и выслать в Малиновцы украденные и пропитые деньги и в предбудущее время вести себя тихо, честно, трезво, по-христиански. Кузьма выслушал его, мало-помалу успокоился и уж, казалось, совсем забыл про свое горе: дразнил Ефрема, болтал... Ни на минуту не умолкая, он рассказывал опять про людей, живущих в свое удовольствие, про арестантскую и немца, про острог, одним словом, про всё то, о чем рассказывал вчера. И он хохотал, всплескивал руками, благоговейно пятился, точно рассказывал что-нибудь новое. Выражался он складно, на манер бывалых людей, с прибаутками и поговорками, но слушать его было тяжело, так как он повторялся, то и дело останавливался, чтобы вспомнить внезапно потерянную мысль, и при этом морщил лоб и кружился на одном месте, размахивая руками. И как он хвастал, как лгал!
At noon, when the cart stopped in Telibeyevo, Kuzma went off to the tavern. For a couple of hours Yefrem rested, and still he did not come out of the tavern. One could hear him swearing in there, boasting, banging on the counter, and the drunken peasants laughing at him. And when Yefrem was driving out of Telibeyevo, a fight was starting up in the tavern, and Kuzma, in a ringing voice, was threatening someone and shouting that he would send for the constable.
В полдень, когда телега остановилась в Телибееве, Кузьма пошел в кабак. Часа два отдыхал Ефрем, а он всё не выходил из кабака. Слышно было, как он бранился там, хвастал, стучал по прилавку и как смеялись над ним пьяные мужики. А когда Ефрем выезжал из Телибеева, в кабаке начиналась драка, и Кузьма звонким голосом грозил кому-то и кричал, что пошлет за урядником.