Ivan Dmitrich, a man of middling means who lived with his family on twelve hundred rubles a year and was quite content with his lot, sat down on the sofa one evening after supper and began to read the newspaper.

Иван Дмитрич, человек средний, проживающий с семьей тысячу двести рублей в год и очень довольный своей судьбой, как-то после ужина сел на диван и стал читать газету.

"I forgot to look at the paper today," said his wife, clearing the table. "Look and see – isn’t there a table of the drawing in it?"

– Забыла я сегодня в газету поглядеть, – сказала его жена, убирая со стола. – Посмотри, нет ли там таблицы тиражей?

"Yes, there is," answered Ivan Dmitrich. "But didn’t your ticket lapse at the pawnbroker’s?"

– Да, есть, – ответил Иван Дмитрич. – А разве твой билет не пропал в залоге?

"No, I paid the interest on Tuesday."

– Нет, я во вторник носила проценты.

"What’s the number?"

– Какой номер?

"Series 9499, ticket 26."

– Серия 9499, билет 26.

"Very well... let’s have a look... 9499 and 26."

– Так-с... Посмотрим-с... 9499 и 26.

Ivan Dmitrich did not believe in lottery luck, and at any other time would not for anything have looked at the table of the drawing, but now, having nothing else to do, and since the newspaper happened to be right before his eyes, he ran his finger down the column of series numbers. And at once, as though in mockery of his unbelief, no farther than the second line from the top, the figure 9499 leapt sharply into view! Without looking to see what the number of the ticket was, without checking himself, he quickly dropped the paper onto his knees and, as if someone had splashed cold water over his stomach, felt beneath his breastbone a pleasant chill: ticklish, and frightening, and sweet all at once!

Иван Дмитрич не верил в лотерейное счастие и в другое время ни за что не стал бы глядеть в таблицу тиражей, но теперь от нечего делать и – благо, газета была перед глазами – он провел пальцем сверху вниз по номерам серий. И тотчас же, точно в насмешку над его неверием, не дальше как во второй строке сверху резко бросилась в глаза цифра 9499! Не поглядев, какой номер билета, не проверяя себя, он быстро опустил газету на колени и, как будто кто плеснул ему на живот холодной водой, почувствовал под ложечкой приятный холодок: и щекотно, и страшно, и сладко!

"Masha, 9499 is there!" he said in a stifled voice.

– Маша, 9499 есть! – сказал он глухо.

His wife looked at his astonished, frightened face and understood that he was not joking.

Жена поглядела на его удивленное, испуганное лицо и поняла, что он не шутит.

"9499?" she asked, turning pale and setting down on the table the tablecloth she had folded.

– 9499? – спросила она, бледнея и опуская на стол сложенную скатерть.

"Yes, yes... it’s really there!"

– Да, да... Серьезно есть!

"And the number of the ticket?"

– А номер билета?

"Ah, yes! There’s still the ticket number. But wait... hold on. No, but what do you think of that? All the same, our series number is there! All the same, you understand..."

– Ах, да! Еще номер билета. Впрочем, постой... погоди. Нет, каково? Все-таки номер нашей серии есть! Все-таки, понимаешь...

Ivan Dmitrich, looking at his wife, smiled broadly and senselessly, like a child shown something bright and shining. His wife smiled too; it was pleasant to her, as it was to him, that he had named only the series and was in no hurry to learn the number of the lucky ticket. To torment and tease oneself with the hope of possible happiness – that is so sweet, so thrilling!

Иван Дмитрич, глядя на жену, улыбался широко и бессмысленно, как ребенок, которому показывают блестящую вещь. Жена тоже улыбалась: ей, как и ему, приятно было, что он назвал только серию и не спешит узнать номер счастливого билета. Томить и дразнить себя надеждой на возможное счастие – это так сладко, жутко!

"Our series is there," said Ivan Dmitrich after a long silence. "That means there’s a probability that we’ve won. Only a probability, but still, it’s there!"

– Наша серия есть, – сказал Иван Дмитрич после долгого молчания. – Значит, есть вероятность, что мы выиграли. Только вероятность, но всё же она есть!

"Well, now look."

– Ну, теперь взгляни.

"Wait. We’ll still have time to be disappointed. It’s on the second line from the top, so that means a win of 75,000. That’s not money, that’s power, capital! And suppose I look at the table right now, and there – 26! Eh? Listen, and what if we really have won?"

– Постой. Еще успеем разочароваться. Это во второй строке сверху, значит, выигрыш в 75000. Это не деньги, а сила, капитал! И вдруг я погляжу сейчас в таблицу, а там – 26! А? Послушай, а что если мы в самом деле выиграли?

The husband and wife began to laugh, and gazed at each other in silence for a long while. The possibility of happiness had dazed them; they could not even dream, could not say, what the two of them needed those 75,000 for, what they would buy, where they would go. They thought only of the figures 9499 and 75,000, pictured them in their imagination, but of the happiness itself, which had become so possible, they somehow did not think at all.

Супруги стали смеяться и долго глядели друг на друга молча. Возможность счастья отуманила их, они не могли даже мечтать, сказать, на что им обоим нужны эти 75000, что они купят, куда поедут. Думали они только о цифрах 9499 и 75000, рисовали их в своем воображении, а о самом счастье, которое было так возможно, им как-то не думалось.

Ivan Dmitrich, the newspaper still in his hands, paced several times from corner to corner, and only once he had recovered from the first impression did he begin, little by little, to dream.

Иван Дмитрич, держа в руках газету, несколько раз прошелся из угла в угол и, только когда успокоился от первого впечатления, стал понемногу мечтать.

"And what if we have won?" he said. "Why, it would be a new life, it would be a catastrophe! The ticket is yours, but if it were mine, then first of all, of course, I’d buy some sort of property for about 25,000 – an estate of some kind; ten thousand for immediate expenses – new furnishings... travel, paying off debts, and so on... The remaining 40,000 into the bank at interest..."

– А что, если мы выиграли? – сказал он. – Ведь это новая жизнь, это катастрофа! Билет твой, но если бы он был моим, то я прежде всего, конечно, купил бы тысяч за 25 какую-нибудь недвижимость вроде имения; тысяч 10 на единовременные расходы: новая обстановка... путешествие, долги заплатить и прочее... Остальные 40 тысяч в банк под проценты...

"Yes, an estate – that would be good," said his wife, sitting down and folding her hands in her lap.

– Да, имение – это хорошо, – сказала жена, садясь и опуская на колени руки.

"Somewhere in Tula or Oryol province... In the first place, we wouldn’t need a summer cottage, and in the second, there would still be income."

– Где-нибудь в Тульской или Орловской губернии... Во-первых, дачи не нужно, во-вторых, все-таки доход.

And in his imagination there crowded pictures, each more tender and poetic than the last, and in all these pictures he saw himself well-fed, at peace, healthy, warm, even hot! There he is, having eaten cold okroshka, lying belly-up on the hot sand right by the little river, or in the garden under a linden tree... Hot... His little son and his daughter crawl about nearby, digging in the sand or catching bugs in the grass. He dozes off sweetly, thinking of nothing, and feels with his whole body that he needn’t go to work today, or tomorrow, or the day after tomorrow. And when he tires of lying there, he goes off to the haymaking, or into the woods for mushrooms, or watches the peasants hauling fish with a net. When the sun sets, he takes a sheet and soap and trudges off to the bathing-house, where he undresses unhurriedly, rubs his bare chest slowly with his palms, and climbs into the water. And in the water, little fish dart about near the dull soapy circles, and green weeds sway. After bathing, tea with cream and sweet rolls... In the evening a stroll, or cards with the neighbors.

И в его воображении затолпились картины, одна другой ласковей, поэтичней, и во всех этих картинах он видел себя самого сытым, спокойным, здоровым, ему тепло, даже жарко! Вот он, поевши холодной, как лед, окрошки, лежит вверх животом на горячем песке у самой речки или в саду под липой... Жарко... Сынишка и дочь ползают возле, роются в песке или ловят в траве козявок. Он сладко дремлет, ни о чем не думает и всем телом чувствует, что ему не идти на службу ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А надоело лежать, он идет на сенокос или в лес за грибами или же глядит, как мужики ловят неводом рыбу. Когда садится солнце, он берет простыню, мыло и плетется в купальню, где не спеша раздевается, долго разглаживает ладонями свою голую грудь и лезет в воду. А в воде, около матовых мыльных кругов суетятся рыбешки, качаются зеленые водоросли. После купанья чай со сливками и со сдобными кренделями... Вечером прогулка или винт с соседями.

"Yes, it would be good to buy an estate," says his wife, dreaming too, and it shows on her face that she is enchanted by her own thoughts.

– Да, хорошо бы купить имение, – говорит жена, тоже мечтая, и по лицу ее видно, что она очарована своими мыслями.

Ivan Dmitrich pictures to himself the autumn, with its rains, its cold evenings, and its Indian summer. At such a time one must make a point of walking longer through the garden, the vegetable patch, along the riverbank, so as to get thoroughly chilled, and then drink a large glass of vodka and have a bite of a salted mushroom or a little dill pickle – and then drink another. The children come running from the vegetable garden hauling carrots and radishes that smell of fresh earth... And afterward, to sprawl on the sofa and unhurriedly leaf through some illustrated magazine, and then to cover one’s face with the magazine, unbutton one’s waistcoat, and give oneself over to drowsiness...

Иван Дмитрич рисует себе осень с дождями, с холодными вечерами и с бабьим летом. В это время нужно нарочно подольше гулять по саду, огороду, по берегу реки, чтобы хорошенько озябнуть, а потом выпить большую рюмку водки и закусить соленым рыжиком или укропным огурчиком и – выпить другую. Детишки бегут с огорода и тащат морковь и редьку, от которой пахнет свежей землей... А после развалиться на диване и не спеша рассматривать какой-нибудь иллюстрированный журнал, а потом прикрыть журналом лицо, расстегнуть жилетку, отдаться дремоте...

After the Indian summer comes the gloomy, foul-weather season. Day and night the rain falls, the bare trees weep, the wind is damp and cold. The dogs, the horses, the hens – everything is wet, dejected, timid. There’s nowhere to walk, one can’t go out of the house, the whole day one must pace from corner to corner and gaze wearily at the overcast windows. How tedious!

За бабьим летом следует хмурое, ненастное время. Днем и ночью идет дождь, голые деревья плачут, ветер сыр и холоден. Собаки, лошади, куры – всё мокро, уныло, робко. Гулять негде, из дому выходить нельзя, целый день приходится шагать из угла в угол и тоскливо поглядывать на пасмурные окна. Скучно!

Ivan Dmitrich stopped and looked at his wife.

Иван Дмитрич остановился и посмотрел на жену.

"You know, Masha, I think I’d go abroad," he said.

– Я, знаешь, Маша, за границу поехал бы, – сказал он.

And he fell to thinking how good it would be to go abroad deep in autumn, somewhere to the south of France, to Italy... to India!

И он стал думать о том, что хорошо бы поехать глубокой осенью за границу, куда-нибудь в южную Францию, Италию... Индию!

"I too would certainly go abroad," said his wife. "Well, go on, look at the ticket number!"

– Я тоже непременно бы за границу поехала, – сказала жена. – Ну, посмотри номер билета!

"Wait! Hold on..."

– Постой! Погоди...

He walked about the room and went on thinking. It occurred to him: and what if his wife really did go abroad? It is pleasant to travel alone, or in the company of women who are light, carefree, living for the moment, not the kind who spend the whole journey thinking and talking of nothing but the children, sighing, taking fright, and trembling over every kopeck. Ivan Dmitrich pictured his wife in a railway carriage surrounded by a great many bundles, baskets, parcels; she is sighing about something, complaining that the journey has given her a headache, that she has spent so much money; every so often she has to run to the station for hot water, sandwiches, water... She cannot dine, because that would be expensive...

Он ходил по комнате и продолжал думать. Ему пришло на мысль: а что если в самом деле жена поедет за границу? Путешествовать приятно одному или же в обществе женщин легких, беззаботных, живущих минутой, а не таких, которые всю дорогу думают и говорят только о детях, вздыхают, пугаются и дрожат над каждой копейкой. Иван Дмитрии представил себе свою жену в вагоне со множеством узелков, корзинок, свертков; она о чем-то вздыхает и жалуется, что у нее от дороги разболелась голова, что у нее ушло много денег; то и дело приходится бегать на станцию за кипятком, бутербродами, водой... Обедать она не может, потому что это дорого...

"And she would count every kopeck against me," he thought, glancing at his wife. "The ticket is hers, after all, not mine! And besides, why should she go abroad? What has she not seen there? She’ll sit in her hotel room and not let me out of her sight... I know her!"

"А ведь она бы меня в каждой копейке усчитывала, – подумал он, взглянув на жену. – Билет-то ее, а не мой! Да и зачем ей за границу ехать? Чего она там не видала? Будет в номере сидеть да меня не отпускать от себя... Знаю!"

And for the first time in his life he noticed that his wife had grown old, plain, that she reeked through and through of the kitchen, while he himself was still young, healthy, fresh, fit to marry a second time.

И он первый раз в жизни обратил внимание на то, что его жена постарела, подурнела, вся насквозь пропахла кухней, а сам он еще молод, здоров, свеж, хоть женись во второй раз.

"Of course, all this is nonsense and foolishness," he thought, "but... why on earth would she go abroad? What does she understand of it there? And yet she would go... I can just imagine it... Though in fact, to her it’s all the same whether it’s Naples or Klin. She’d only get in my way. I’d be dependent on her. I can just imagine how the moment she got the money, she’d have it under six locks, in her own womanish way... She’d hide it from me... She’d hand out charity to her own relations, and count every kopeck against me."

"Конечно, всё это пустяки и глупости, – думал он, – но... зачем бы она поехала за границу? Что она там понимает? А ведь поехала бы... Воображаю... А на самом деле для нее что Неаполь, что Клин – всё едино. Только бы мне помешала. Я бы у нее в зависимости был. Воображаю, как бы только получила деньги, то сейчас бы их по-бабьи под шесть замков... От меня будет прятать... Родне своей будет благотворить, а меня в каждой копейке усчитает".

Ivan Dmitrich remembered his own relations. All those brothers, sisters, aunts, uncles, on learning of the win, would come crawling, would start begging like beggars, smiling oilily, playing the hypocrite. Loathsome, pitiful people! Give them something, and they’ll ask for more; refuse them, and they’ll curse you, gossip about you, wish every misfortune upon you.

Вспомнил Иван Дмитрич родню. Все эти братцы, сестрицы, тетеньки, дяденьки, узнав про выигрыш, приползут, начнут нищенски клянчить, маслено улыбаться, лицемерить. Противные, жалкие люди! Если им дать, то они еще попросят; а отказать – будут клясть, сплетничать, желать всяких напастей.

Ivan Dmitrich called to mind his relatives, and their faces, at which he had before looked with indifference, now seemed to him repulsive, hateful.

Иван Дмитрич припоминал своих родственников, и их лица, на которые он прежде глядел безразлично, казались ему теперь противными, ненавистными.

"They’re such vermin!" he thought.

"Это такие гадины!" – думал он.

And his wife’s face too began to seem repulsive, hateful to him. In his soul a spite against her began to boil, and he thought with malicious satisfaction:

И лицо жены стало казаться тоже противным, ненавистным. В душе его закипала против нее злоба, и он со злорадством думал:

"She understands nothing about money, and so she’s stingy. If she’d won, she’d have given me no more than a hundred rubles, and locked away the rest."

"Ничего не смыслит в деньгах, а потому скупа. Если бы выиграла, дала бы мне только сто рублей, а остальные – под замок".

And now it was not with a smile but with hatred that he looked at his wife. She glanced at him too, and with hatred and spite of her own. She had her own rose-colored dreams, her own plans, her own calculations; she understood perfectly well what her husband was dreaming of. She knew who would be the first to stretch out a paw for her winnings.

И он уже не с улыбкою, а с ненавистью глядел на жену. Она тоже взглянула на него, и тоже с ненавистью и со злобой. У нее были свои радужные мечты, свои планы, свои соображения; она отлично понимала, о чем мечтает ее муж. Она знала, кто первый протянул бы лапу к ее выигрышу.

"It’s easy enough to dream at someone else’s expense!" her look seemed to say. "No, you won’t dare!"

"На чужой-то счет хорошо мечтать! – говорил ее взгляд. – Нет, ты не смеешь!"

Her husband understood her look; hatred stirred in his breast, and, to spite his wife, he quickly glanced, out of spite, at the fourth page of the newspaper and proclaimed triumphantly:

Муж понял ее взгляд; ненависть заворочалась у него в груди, и, чтобы досадить своей жене, он назло ей быстро заглянул на четвертую страницу газеты и провозгласил с торжеством:

"Series 9499, ticket 46! But not 26!"

– Серия 9499, билет 46! Но не 26!

Hope and hatred both vanished at once, and immediately it began to seem to Ivan Dmitrich and his wife that their rooms were dark, small, and low-ceilinged, that the supper they had eaten did not satisfy but only sat heavy under the stomach, that the evenings were long and dull...

Надежда и ненависть обе разом исчезли, и тотчас же Ивану Дмитричу и его жене стало казаться, что их комнаты темны, малы и низки, что ужин, который они съели, не насыщает, а только давит под желудком, что вечера длинны и скучны...

"The devil knows what," said Ivan Dmitrich, beginning to grow peevish. "Wherever you step, there’s scraps of paper underfoot, crumbs, bits of shell of some kind. They never sweep the rooms! I’ll have to leave the house, devil take it all. I’ll go and hang myself on the first aspen I find."

– Чёрт знает что, – сказал Иван Дмитрич, начиная капризничать. – Куда ни ступишь, везде бумажки под ногами, крошки, какая-то скорлупа. Никогда не подметают в комнатах! Придется из дому уходить, чёрт меня подери совсем. Уйду и повешусь на первой попавшейся осине.

The Lottery Ticket

Cite this passage

Support this project