So that the Uskovs’ family secret should not somehow slip out of the house into the street, the strictest measures have been taken. Half the servants have been sent off to the theater and the circus, the other half sit shut up in the kitchen without leave to stir. Orders have been given to receive no one. The colonel-uncle’s wife, her sister, and the governess, though they have been let into the secret, make a show of knowing nothing; they sit in the dining room and do not show themselves either in the drawing room or the hall.

Чтобы фамильная тайна Усковых не проскользнула как-нибудь из дома на улицу, приняты строжайшие меры. Одна половина прислуги отпущена в театр и в цирк, другая – безвыходно сидит в кухне. Отдан приказ никого не принимать. Жена дяди-полковника, ее сестра и гувернантка хотя и посвящены в тайну, но делают вид, что ничего не знают; они сидят в столовой и не показываются ни в гостиную, ни в залу.

Sasha Uskov, a young man of five-and-twenty, on whose account the whole uproar has broken out, arrived long ago and, as his advocate, his uncle on his mother’s side, the kindly Ivan Markovich, advised him to do, sits meekly in the hall by the door leading into the study, preparing himself for a candid, sincere explanation.

Саша Усков, молодой человек 25-ти лет, из-за которого весь сыр-бор загорелся, давно уже пришел и, как советовал ему его заступник, дядя по матери, добрейший Иван Маркович, смиренно сидит в зале около двери, идущей в кабинет, и готовит себя к откровенному, искреннему объяснению.

Behind that door, in the study, a family council is taking place. The conversation turns on a very disagreeable and delicate subject. The matter is that Sasha Uskov discounted a forged promissory note at one of the banking houses – a note whose term expired three days ago – and now the two uncles on his father’s side and Ivan Markovich, the uncle on his mother’s side, are deciding the problem: shall they pay the note and save the family honor, or wash their hands of the matter and hand it over to the judicial authorities?

За дверью в кабинете происходит семейный совет. Разговор идет на очень неприятную и щекотливую тему. Дело в том, что Саша Усков учел в одной из банкирских контор фальшивый вексель, которому, три дня тому назад, минул срок, и теперь двое дядей по отцу и Иван Маркович – дядя по матери – решают задачу: заплатить ли им по векселю и спасти фамильную честь, или же омыть руки и предоставить дело судебной власти?

To people who stand outside the matter and have no stake in it, such questions seem easy; but for those on whom falls the misfortune of deciding them in earnest, they are exceedingly hard. The uncles have been talking for a long while now, but the solving of the problem has not advanced a single step.

Для людей посторонних и незаинтересованных подобные вопросы представляются легкими, для тех же, на долю которых выпадает несчастье – решать их серьезно, они чрезвычайно трудны. Дяди говорят уже давно, но решение задачи не подвинулось вперед ни на шаг.

"Gentlemen!" says the colonel-uncle, and in his voice there is weariness and bitterness. "Gentlemen, who is saying that family honor is a prejudice? I am not saying anything of the kind. I am only warning you against a false view, pointing out the possibility of an unpardonable mistake. How is it you don’t understand this? I am not speaking Chinese, I am speaking Russian!"

– Господа! – говорит дядя-полковник, и в голосе его слышатся утомление и горечь. – Господа, кто говорит, что фамильная честь предрассудок? Я этого вовсе не говорю. Я только предостерегаю вас от ложного взгляда, указываю на возможность непростительной ошибки. Как вы этого не поймете? Ведь я не по-китайски говорю, а по-русски!

"My dear fellow, we understand," Ivan Markovich meekly declares.

– Голубчик, мы понимаем, – кротко заявляет Иван Маркович.

"How can you understand, if you say that I deny family honor? I repeat once more: fam-i-ly hon-or, false-ly un-der-stood, is a prejudice. Falsely understood! That is what I am saying! From whatever motives one may shelter a scoundrel and leave him unpunished, whoever he may be, it is against the law and unworthy of a decent man – it is not the saving of family honor but civic cowardice! Take the army for an example... The honor of the army is dearer to us than any other honor, and yet we do not shelter our criminal members, we try them. And what of it? Does the honor of the army suffer from that? On the contrary!"

– Как же вы понимаете, если говорите, что я отрицаю фамильную честь? Повторяю еще раз: фа-миль-на-я честь, лож-но по-ни-ма-е-мая, есть предрассудок. Ложно понимаемая! Вот что я говорю! Из каких бы то ни было побуждений укрывать и оставлять безнаказанным мошенника, кто бы он ни был, это противозаконно и недостойно порядочного человека, это – не спасение фамильной чести, а гражданская трусость! Возьмите вы в пример армию... Честь армии для нас дороже всяких других честей, однако же мы не укрываем своих преступных членов, а судим их. И что же? Разве от этого страдает честь армии? Напротив!

The other uncle on the father’s side, an official of the Exchequer, a taciturn, none too clever, rheumatic man, either holds his tongue or says only that in the event of a trial the name of Uskov will get into the newspapers; in his opinion the matter ought to be smothered at the very outset and not given publicity, but apart from references to the newspapers he explains this opinion of his in no other way.

Другой дядя по отцу, чиновник казенной палаты, человек молчаливый, недалекий и ревматический, молчит или же говорит только о том, что в случае возникновения процесса фамилия Усковых попадет в газеты; по его мнению, дело следует потушить в самом начале и не предавать его огласке, но, кроме ссылок на газеты, он ничем другим не поясняет этого своего мнения.

The uncle on the mother’s side, the kindly Ivan Markovich, speaks smoothly, softly, with a tremor in his voice. He begins by saying that youth has its rights and that it is subject to its own infatuations. Who among us was not young, and who has not been carried away? Not to speak of ordinary mortals, even great minds in their youth did not escape infatuations and mistakes. Take, for instance, the biographies of great writers. Which of them, while young, did not lose at cards, did not drink, did not draw down upon himself the wrath of sober-minded people? And if Sasha’s infatuation borders on a crime, one must take into account that he, Sasha, received almost no education: he was expelled from the fifth class of the gymnasium. He lost his parents in earliest childhood, and so, at the tenderest age, was deprived of oversight and of good, beneficial influences. He is a nervous man, easily excitable, with no firm ground beneath him, and, above all, passed over by happiness. If he is guilty, he deserves in any case the leniency and sympathy of every compassionate soul. He ought, of course, to be punished, but he has already been punished by his own conscience and by the torments he is now living through, awaiting the verdict of his relations. The comparison with the army that the colonel made is charming and does honor to his lofty mind; the appeal to civic feeling speaks of the nobility of his soul, but one must not forget that the citizen in every separate individual is closely bound up with the Christian...

Дядя по матери, добрейший Иван Маркович, говорит плавно, мягко и с дрожью в голосе. Начинает он с того, что молодость имеет свои права и что ей свойственны увлечения. Кто из нас не был молод и кто не увлекался? Не говоря уж об обыкновенных смертных, даже великие умы в молодости не избегали увлечений и ошибок. Возьмите, например, биографии великих писателей. Кто из них, будучи молодым, не проигрывал, не пропивал, не навлекал на себя гнева людей здравомыслящих? Если же увлечение Саши граничит с преступлением, то нужно принять во внимание, что он, Саша, не получил почти никакого образования: его исключили из пятого класса гимназии. Родителей лишился он в раннем детстве и таким образом в самом нежном возрасте был лишен надзора и хороших, благотворных влияний. Человек он нервный, легко возбуждающийся, не имеющий под собою почвы, а главное – обойденный счастьем. Если и виновен он, то во всяком случае заслуживает снисхождения и участия всех сострадательных душ. Наказать его, конечно, следует, но он и так уже наказан своею совестью и мучениями, которые он переживает теперь, ожидая приговора своих родственников. Сравнение с армией, которое сделал полковник, прелестно и делает честь его высокому уму; призыв к гражданскому чувству говорит о благородстве его души, но не надо забывать, что гражданин в каждом отдельном индивидууме тесно связан с христианином...

"Shall we be violating our civic duty," Ivan Markovich exclaims with inspiration, "if, instead of putting a criminal boy to death, we hold out to him a helping hand?"

– Нарушим ли мы гражданский долг, – вдохновенно восклицает Иван Маркович, – если вместо того, чтобы казнить преступника-мальчика, мы протянем ему руку помощи?

Ivan Markovich goes on to speak of family honor. He himself does not have the honor of belonging to the Uskov line, but he knows very well that this famous family traces its beginning to the thirteenth century; he also never for a moment forgets that his own unforgettable, dearly loved sister was the wife of one of the representatives of that line. In a word, this family is dear to him for many reasons, and he cannot admit the thought that, on account of some fifteen hundred rubles, a shadow should fall upon a heraldic tree standing beyond all price. If all the motives he has set forth are not sufficiently convincing, then, in conclusion, he, Ivan Markovich, invites his hearers to consider for themselves: what, properly speaking, is a crime? A crime is an immoral act founded upon an evil will. But is the human will free? To this question science has as yet given no positive answer. Scholars hold various views. For example: the newest school of Lombroso does not admit a free will and considers every crime the product of purely anatomical peculiarities of the individual.

Далее Иван Маркович говорит о фамильной чести. Сам он не имеет чести принадлежать к роду Усковых, но отлично знает, что этот знаменитый род ведет свое начало с XIII века; он также ни на минуту не забывает, что его незабвенная, горячо любимая сестра была женою одного из представителей этого рода. Одним словом, этот род для него дорог по многим причинам и он не допускает мысли, чтобы из-за каких-нибудь тысячи пятисот рублей упала тень на стоящее вне всякой цены геральдическое дерево. Если все изложенные мотивы недостаточно убедительны, то в заключение он, Иван Маркович, предлагает слушателям уяснить себе: что такое собственно преступление? Преступление есть безнравственное действие, имеющее в своем основании злую волю. Но свободна ли человеческая воля? На этот вопрос наука еще не дала положительного ответа. Ученые держатся различных взглядов. Например: новейшая школа Ломброзо не признает свободной воли и каждое преступление считает продуктом чисто анатомических особенностей индивидуума.

"Ivan Markovich!" the colonel says imploringly. "We are talking in earnest, about a serious matter, and you – Lombroso! A clever man, think: what are you saying all this for? Do you really suppose that all these rattles and your rhetoric will give us an answer to the question?"

– Иван Маркович! – говорит умоляюще полковник. – Мы говорим серьезно, о важном деле, а вы – Ломброзо! Умный человек, подумайте: для чего вы всё это говорите? Неужели вы думаете, что все эти погремушки и ваша риторика дадут нам ответ на вопрос?

Sasha Uskov sits by the door and listens. He feels neither fear, nor shame, nor boredom, but only weariness and an emptiness of soul. It seems to him that it is a matter of complete indifference to him whether he is forgiven or not; he has come here to await the verdict and to explain himself only because the kindly Ivan Markovich begged him to come. He is not afraid of the future. It is all the same to him where he may be: here in the hall, in prison, or in Siberia.

Саша Усков сидит у двери и слушает. Он не чувствует ни страха, ни стыда, ни скуки, а одну только усталость и душевную пустоту. Ему кажется, что для него решительно всё равно: простят его или не простят; пришел же он сюда ждать приговора и объясняться только потому, что его упросил прийти добрейший Иван Маркович. Будущего он не боится. Для него всё равно, где ни быть: здесь ли в зале, в тюрьме ли, в Сибири ли.

"Siberia, then – devil take it!"

– Сибирь так Сибирь – чёрт с ней!

Life has become tiresome and has grown unbearably heavy. He is inextricably tangled up in debts, he has not a farthing in his pockets, his relations have become loathsome to him, sooner or later he will have to part with his friends and with women, since they have begun to treat his hanger-on’s role with too much contempt. The future is overcast.

Жизнь надоела и стала невыносимо тяжелой. Он невылазно запутался в долгах, в карманах у него ни гроша, родня опротивела, с приятелями и с женщинами рано или поздно придется расстаться, так как они уж слишком презрительно стали относиться к его прихлебательской роли. Будущее пасмурно.

Sasha is indifferent, and only one circumstance troubles him, namely, that behind the door they are calling him a scoundrel and a criminal. Every minute he is ready to jump up, burst into the study, and shout in answer to the colonel’s odious, metallic voice:

Саша равнодушен, и волнует его только одно обстоятельство, а именно: за дверью величают его негодяем и преступником. Каждую минуту он готов вскочить, ворваться в кабинет и в ответ на противный, металлический голос полковника крикнуть:

"You are lying!"

– Вы лжете!

Criminal – a fearful word. Murderers, thieves, robbers are so called – people who are wicked and morally done for in general. And Sasha is far too remote from all that... True, he owes a great deal and does not pay his debts. But then, debt is not a crime, and there is scarcely a man who does not owe money. The colonel and Ivan Markovich are both in debt...

Преступник – слово страшное. Так называются убийцы, воры, грабители, вообще люди злые и нравственно отпетые. А Саша слишком далек от всего этого... Правда, он много должен и не платит долгов. Но ведь долг – не преступление, и редкий человек не должен. Полковник и Иван Маркович – оба в долгах...

"In what else, then, am I sinful?" Sasha thinks.

"В чем же я еще грешен?" – думает Саша.

He discounted a forged note. But then, all the young men he knows do the same. For instance, Khandrikov and von Burst, whenever they are short of money, discount forged notes bearing the signatures of their parents or acquaintances, and afterward, on getting money from home, redeem them before they fall due. Sasha did exactly the same, but did not redeem his note because he did not get the money that Khandrikov had promised to lend him. It is not he who is to blame, but circumstances. True, the use of another man’s signature is considered reprehensible; but still it is not a crime, but a generally accepted maneuver, an unseemly formality, offensive and harmful to no one, since Sasha, in forging the colonel’s signature, had no intention of causing anyone harm or loss.

Он учел фальшивый вексель. Но ведь это делают все знакомые ему молодые люди. Например, Хандриков и фон Бурст всякий раз, когда у них не бывает денег, учитывают фальшивые векселя родителей или знакомых и потом, получив деньги из дому, выкупают их до срока. Саша сделал то же самое, но не выкупил векселя, потому что не получил денег, которые обещал дать ему взаймы Хандриков. Виноват не он, а обстоятельства. Правда, пользование чужой подписью считается предосудительным; но все-таки это не преступление, а общепринятый маневр, некрасивая формальность, ни для кого не обидная и безвредная, так как Саша, подделывая подпись полковника, не имел в виду причинить кому-либо зло или убыток.

"No, that does not mean that I am criminal..." Sasha thinks. "And it is not in my character to bring myself to commit a crime. I am soft, sensitive... when I have money, I help the poor..."

"Нет, это не значит, что я преступен... – думает Саша. – И не такой у меня характер, чтобы решиться на преступление. Я мягок, чувствителен... когда бывают деньги, помогаю бедным..."

Sasha goes on thinking in this vein, while behind the door they are still talking.

Саша думает в этом роде, а за дверью всё еще говорят.

"Gentlemen, but this is endless!" the colonel grows heated. "Imagine that we forgive him and pay the note. But after that he will not cease to lead his dissolute life, to squander money, to run up debts, to go to our tailors and order clothes for himself in our name! Can you vouch that this escapade of his is the last? As for me, I have no faith whatever in his reforming!"

– Господа, но ведь это бесконечно! – горячится полковник. – Представьте, что мы простили его и уплатили по векселю. Но ведь после этого он не перестанет вести беспутную жизнь, мотать, делать долги, ходить к нашим портным и от нашего имени заказывать себе платье! Можете ли вы поручиться, что эта проделка его последняя? Что касается меня, то я глубоко не верю в его исправление!

In answer to him the official of the Exchequer mutters something; after him Ivan Markovich begins to speak smoothly and softly. The colonel moves his chair impatiently and drowns his words with his odious, metallic voice. At last the door opens and Ivan Markovich comes out of the study; red blotches have come out on his gaunt, clean-shaven face.

В ответ ему что-то бормочет чиновник казенной палаты, после него плавно и мягко начинает говорить Иван Маркович. Полковник нетерпеливо двигает стулом и заглушает его слова своим противным, металлическим голосом. Наконец дверь отворяется и из кабинета выходит Иван Маркович; на его тощем бритом лице выступили красные пятна.

"Come along!" he says, taking Sasha by the arm. "Go and explain yourself frankly and openly. Without pride, my dear fellow, but humbly and from the heart."

– Пойдем! – говорит он, беря Сашу за руку. – Поди и чистосердечно объяснись. Без гордости, голубчик, а покорно и от души.

Sasha goes into the study. The official of the Exchequer is sitting; the colonel, his hands thrust in his pockets and one knee resting on a chair, stands before the desk. The study is thick with smoke and stuffy. Sasha does not look either at the official or at the colonel; he suddenly feels ashamed and afraid. He glances uneasily at Ivan Markovich and mutters:

Саша идет в кабинет. Чиновник казенной палаты сидит; полковник, заложив руки в карманы и держа одно колено на стуле, стоит перед столом. В кабинете накурено и душно. Саша не глядит ни на чиновника, ни на полковника; ему вдруг становится совестно и жутко. Он беспокойно оглядывает Ивана Марковича и бормочет:

"I will pay... I will give it back..."

– Я заплачу... Я отдам...

"What did you count on when you discounted the note?" he hears the metallic voice ask.

– На что ты надеялся, когда учитывал вексель? – слышит он металлический голос.

"I... Khandrikov promised to lend me the money by that time."

– Я... мне обещал к этому времени дать взаймы Хандриков.

Sasha can say nothing more. He goes out of the study and again sits down on the chair by the door. He would gladly leave altogether now, but hatred is choking him and he is dreadfully anxious to stay, to cut the colonel short, to say something cutting to him. He sits and thinks up something strong and weighty to say to his hateful uncle, and meanwhile, in the drawing-room doorway, wrapped in the dusk, a woman’s figure appears. It is the colonel’s wife. She beckons Sasha to her and, wringing her hands, weeping, says:

Больше ничего не может сказать Саша. Он выходит из кабинета и опять садится на стул у двери. Сейчас он охотно бы ушел совсем, но его душит ненависть и ему ужасно хочется остаться, чтобы оборвать полковника, сказать ему какую-нибудь дерзость. Он сидит и придумывает, что бы такое сильное и веское сказать ненавистному дяде, а в это время в дверях гостиной, окутанная сумерками, показывается женская фигура. Это жена полковника. Она манит к себе Сашу и, ломая руки, плача, говорит:

"Alexandre, I know you do not love me, but... hear me out, hear me out, I beg you... My dear, how could this have happened? It is dreadful, dreadful! For God’s sake, beg them, defend yourself, plead with them."

– Alexandre, я знаю, вы меня не любите, но... выслушайте меня, выслушайте, прошу вас... Мой друг, как это могло случиться? Ведь это ужасно, ужасно! Ради бога просите их, оправдывайтесь, умоляйте.

Sasha looks at her trembling shoulders, at the big tears that run down her cheeks, hears behind him the dull, nervous voices of tired, tormented people, and shrugs his shoulders. He never expected that his aristocratic relations would raise such a storm over some fifteen hundred rubles! Neither the tears nor the trembling voices are intelligible to him.

Саша глядит на ее вздрагивающие плечи, на крупные слезы, которые текут по ее щекам, слышит сзади себя глухие, нервные голоса утомленных, измученных людей и пожимает плечами. Он никак не ожидал, чтобы его аристократическая родня подняла бурю из-за каких-нибудь тысячи пятисот рублей! Непонятны ему ни слезы, ни дрожь голосов.

An hour later he hears that the colonel is getting the upper hand: the uncles are at last inclining to hand the matter over to the judicial authorities.

Через час слышит он, что полковник берет верх: дяди наконец склоняются к тому, чтобы передать дело судебной власти.

"Decided!" says the colonel, sighing. "Enough!"

– Решено! – говорит полковник вздыхая. – Баста!

After such a decision all the uncles, even the persistent colonel, visibly lose heart. A silence falls.

После такого решения все дяди, даже настойчивый полковник, заметно падают духом. Наступает тишина.

"Lord, Lord!" sighs Ivan Markovich. "My poor sister!"

– Господи, господи! – вздыхает Иван Маркович. – Бедная моя!

And he begins to speak quietly of how, probably, at this very moment his sister, Sasha’s mother, is present unseen in the study. He feels in his soul how that unhappy, saintly woman is weeping, grieving, and pleading for her boy. For the sake of her peace beyond the grave, Sasha ought to be spared.

И он начинает тихо говорить о том, что, вероятно, теперь в кабинете невидимо присутствует его сестра, Сашина мать. Он чувствует душою, как эта несчастная, святая женщина плачет, тоскует и просит за своего мальчика. Ради ее загробного покоя следовало бы пощадить Сашу.

Sobs are heard. Ivan Markovich weeps and mutters something that cannot be made out through the door. The colonel gets up and paces from corner to corner. The long conversation begins anew.

Слышатся всхлипывания. Иван Маркович плачет и бормочет что-то, чего нельзя разобрать сквозь дверь. Полковник встает и шагает из угла в угол. Длинный разговор начинается снова.

But now the clock in the drawing room strikes two. The family council is over. The colonel, not wishing to see the man who has cost him so much blood, goes out of the study not into the hall but through the anteroom... Ivan Markovich comes into the hall... He is agitated and rubs his hands joyfully. His tear-stained eyes look cheerful and his mouth twists into a smile.

Но вот в гостиной часы бьют два. Семейный совет кончен. Полковник, чтобы не видеть человека, испортившего ему столько кропи, идет из кабинета не в залу, а через переднюю... Иван Маркович входит в залу... Он взволнован и радостно потирает руки. Его заплаканные глаза глядят весело и рот кривится в улыбку.

"Excellent!" he says to Sasha. "Thank God! You, my friend, may go home and sleep in peace. We have decided to pay the note, but on condition that you repent and go tomorrow to my place in the country to occupy yourself with work."

– Отлично! – говорит он Саше. – Слава богу! Ты, мой друг, можешь идти домой и спать покойно. Решили мы заплатить по векселю, но с условием, что ты раскаешься и завтра же поедешь ко мне в деревню заниматься делом.

A minute later Ivan Markovich and Sasha, in their coats and hats, are going down the stairs. The uncle mutters something edifying. Sasha does not listen, and feels something heavy and dreadful gradually falling from his shoulders. He has been forgiven, he is free! Joy bursts into his breast like a wind and washes his heart with a sweet chill. He longs to breathe, to move quickly, to live! Glancing at the street lamps and the black sky, he remembers that this evening, at the "Bear," von Burst is celebrating his name day, and joy floods his soul once more...

Через минуту Иван Маркович и Саша, в пальто и в шапках, спускаются вниз по лестнице. Дядя бормочет что-то назидательное. Саша не слушает и чувствует, как постепенно с его плеч сваливается что-то тяжелое и жуткое. Его простили, он свободен! Радость, как ветер, врывается в его грудь и обдает сладким холодком его сердце. Ему хочется дышать, быстро двигаться, жить! Взглянув на уличные фонари и на черное небо, он вспоминает, что сегодня у "Медведя" фон Бурст справляет свои именины, и снова радость охватывает его душу...

"I’ll go!" he decides.

"Еду!" – решает он.

But then he remembers that he hasn’t a kopeck, that his friends, to whom he is about to go, despise him for his lack of money. He must get money by hook or by crook!

Но тут вспоминает он, что у него нет ни копейки, что товарищи, к которым он поедет сейчас, презирают его за безденежье. Надо достать денег во что бы то ни стало!

"Uncle, lend me a hundred rubles!" he says to Ivan Markovich.

– Дядя, дай мне взаймы сто рублей! – говорит он Ивану Марковичу.

His uncle looks at his face in astonishment and backs away toward a lamp post.

Дядя удивленно глядит ему в лицо и пятится к фонарному столбу.

"Give it to me!" says Sasha, shifting impatiently from foot to foot and beginning to gasp for breath. "Uncle, I beg you! Give me a hundred rubles!"

– Дай! – говорит Саша, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и начиная задыхаться. – Дядя, я прошу! Дай сто рублей!

His face is twisted; he is trembling and is already advancing on his uncle...

Лицо его перекосило; он дрожит и уж наступает на дядю...

"You won’t give it to me?" he asks, seeing that the other is still astonished and does not understand. "Listen, if you don’t give it to me, tomorrow I’ll inform on myself! I won’t let you pay the note! Tomorrow I’ll discount a new forged note!"

– Не дашь? – спрашивает он, видя, что тот всё еще удивлен и не понимает. – Послушай, если не дашь, то завтра же я донесу на себя! Я не дам вам заплатить по векселю! Завтра же я учту новый фальшивый вексель!

Stupefied, Ivan Markovich, in terror, muttering something incoherent, takes a hundred-ruble note out of his wallet and hands it to Sasha. The latter takes it and quickly walks away from him...

Ошеломленный Иван Маркович в ужасе, бормоча что-то несвязное, достает из бумажника сторублевую бумажку и подает ее Саше. Тот берет и быстро отходит от него...

Having hired a cab, Sasha grows calm and feels joy bursting into his breast once more. The rights of youth, of which the kindly Ivan Markovich spoke at the family council, have awakened and made themselves heard. Sasha pictures to himself the carousal to come, and, amid the bottles, women, and friends flickering through his head, a small thought flashes:

Наняв извозчика, Саша успокоивается и чувствует, как в его грудь опять врывается радость. Права молодости, о которых говорил на семейном совете добрейший Иван Маркович, проснулись и заговорили. Саша рисует себе предстоящую попойку и в его голове меж бутылок, женщин и приятелей мелькает мыслишка:

"Now I see that I am a criminal. Yes, I am a criminal."

"Теперь вижу, что я преступен. Да, я преступен".

A Problem

Cite this passage

Support this project