Over Some Apples
За яблочки
Headnote
1 Over Some Apples (“Za yablochki” in the original) is another of the sketches the twenty-year-old Chekhov published in 1880 under his early pseudonym “Antosha Chekhonte,” in the comic press that gave him his start. It belongs to the same vein as his earliest squib portraits: a grotesque provincial landowner, sketched in the mock-elevated manner of a formal panegyric that immediately undercuts itself – Trifon Semyonovich’s estate, his surname, his “virtues,” all catalogued with an irony so broad it borders on caricature, before the narrator drops the pretense and calls him, plainly, a brute.
The scene itself is a small anatomy of a serf-owning temperament that has outlived serfdom in habit if not in law: a squire catches a peasant couple stealing windfall apples and turns the catch into an entertainment, forcing the pair through a mounting sequence of humiliations – reciting the catechism, telling a folktale under threat of nettles, and finally beating each other at his direction – before letting them go with a jest about wedding apples. The narrator never says how the two the squire humiliates feel; their faces twist and pale, sweat breaks out, the girl examines her apron, and the reader is left to supply the rest. Only the squire’s own daughter, arriving to call him in for tea, laughs at what she sees – the household’s cruelty passed down as a family style, confirmed in the closing catalogue of the son’s and daughters’ own petty tortures of their social inferiors.
The narrator’s proverb-swapping, address-the-reader manner (inviting Trifon Semyonovich himself to read the piece and take no offense, weighing his own restraint against Eugène Sue’s page count) is characteristic of the fast, joke-dense register of these very first pieces – Chekhov has not yet found the economy of the mature stories, but the instinct that would define them is already visible: the narrator supplies the frame and the detail, and declines, pointedly, to supply the verdict.
Between the Pontus Euxinus and the Solovetsky Islands, under the corresponding degree of longitude and latitude, on his own black earth, there has long dwelt a certain squire, Trifon Semyonovich. Trifon Semyonovich’s surname is as long as the word “naturalist,” and derives from a very sonorous Latin word denoting one of the numerous human virtues. The number of desyatinas of his black earth is 3000. His estate, because it is an estate, and he is a squire, is mortgaged and up for sale. The sale of it began back when Trifon Semyonovich had no bald spot yet, and drags on to this day, and thanks to the bank’s credulity and Trifon Semyonovich’s cunning, it goes ahead very badly indeed. That bank will burst one of these days, because Trifon Semyonovich, like others of his kind, whose name is legion, took the rubles and does not pay the interest, and if he does pay it now and then, he pays it with the same ceremony with which good people give a kopeck for the repose of a soul or toward a building fund. If this bright world were not this bright world, and called things by their real names, Trifon Semyonovich would not be called Trifon Semyonovich, but something else – he would be called what horses and cows in general are called. Speaking frankly, Trifon Semyonovich is a considerable brute. I invite him to agree with this himself. Should this invitation reach him (he reads The Dragonfly now and then), he will surely not take offense, for being a man of understanding he will agree with me entirely, and will perhaps even send me a dozen Antonovka apples this autumn, out of his abundance, for not having broadcast his long surname to the world and having confined myself this time to his given name and patronymic alone. I shall not describe all of Trifon Semyonovich’s virtues: the material is too long. To fit the whole of Trifon Semyonovich, hands and feet and all, one would have to sit over the writing at least as long as Eugène Sue sat over his fat, long Wandering Jew. I shall not touch on his cheating at preference, nor his politics, by virtue of which he pays neither his debts nor his interest, nor his tricks played on priest-na-strastnoy-nedele/">the priest and the sexton, nor his rides on horseback about the village in the costume of the days of Cain and Abel, but shall confine myself to a single little scene characterizing his relations with people, in praise of whom his three-quarters of a century of experience composed the following tongue-twister: “Muzhiks, simpletons, oddballs, fools – gambled away at the fool’s game.”
Между Понтом Эвксинским и Соловками, под соответственным градусом долготы и широты, на своем черноземе с давних пор обитает помещичек Трифон Семенович. Фамилия Трифона Семеновича длинна, как слово "естествоиспытатель", и происходит от очень звучного латинского слова, обозначающего единую из многочисленнейших человеческих добродетелей. Число десятин его чернозема есть 3000. Имение его, потому что оно имение, а он – помещик, заложено и продается. Продажа его началась еще тогда, когда у Трифона Семеновича лысины не было, тянется до сих пор и, благодаря банковскому легковерию да Трифона Семеновича изворотливости, ужасно плохо клеится. Банк этот когда-нибудь да лопнет, потому что Трифон Семенович, подобно себе подобным, имя коим легион, рубли взял, а процентов не платит, а если и платит кое-когда, то платит с такими церемониями, с какими добрые люди подают копеечку за упокой души и на построение. Если бы сей свет не был сим светом, а называл бы вещи настоящим их именем, то Трифона Семеновича звали бы не Трифоном Семеновичем, а иначе; звали бы его так, как зовут вообще лошадей да коров. Говоря откровенно, Трифон Семенович – порядочная-таки скотина. Приглашаю его самого согласиться с этим. Если до него дойдет это приглашение (он иногда почитывает "Стрекозу"), то он, наверно, не рассердится, ибо он, будучи человеком понимающим, согласится со мною вполне, да, пожалуй, еще пришлет мне осенью от щедрот своих десяток антоновских яблочков за то, что я его длинной фамилии по миру не пустил, а ограничился на этот раз одними только именем и отечеством. Описывать все добродетели Трифона Семеновича я не стану: материя длинная. Чтобы вместить всего Трифона Семеновича с руками и ногами, нужно просидеть над писанием по крайней мере столько, сколько просидел Евгений Сю над своим толстым и длинным "Вечным жидом". Я не коснусь ни его плутней в преферансе, ни политики его, в силу которой он не платит ни долгов, ни процентов, ни его проделок над батюшкою и дьячком, ниже прогулок его верхом по деревне в костюме времен Каина и Авеля, а ограничусь одной только сценкой, характеризующей его отношения к людям, в похвалу которых его тричетвертивековой опыт сочинил следующую скороговорку: "Мужички, простачки, чудачки, дурачки проигрались в дурачки".
On one morning that was fine in every respect (the matter took place at the end of summer) Trifon Semyonovich was strolling along the long and short avenues of his splendid garden. Everything that inspires the poets had been scattered around him with a generous hand in enormous quantity and seemed to speak and sing: “Take it, O man! Enjoy it, while autumn has not yet come!” But Trifon Semyonovich did not enjoy it, because he was far from being a poet, and besides, on this morning his soul was tasting a cold sleep with particular greed, as it always did when its owner felt himself the loser. Behind Trifon Semyonovich walked his faithful free-hired man, Karpushka, an old fellow of about sixty, who looked about him on all sides. This Karpushka very nearly surpasses Trifon Semyonovich himself in virtues. He polishes boots beautifully, hangs stray dogs better still, robs one and all, and spies incomparably. The whole village, thanks to the clerk’s wit, has crowned him “the oprichnik.” Scarcely a day passes without the peasants and the neighbors complaining to Trifon Semyonovich of Karpushka’s morals and manners; but these complaints go unheeded, because Karpushka is irreplaceable in Trifon Semyonovich’s household. Trifon Semyonovich, when he goes out walking, always takes his faithful Karp with him: safer, and merrier. Karpushka carries within himself an inexhaustible source of stories of every kind, sayings, tall tales, and is incapable of holding his tongue. He is always telling something, and falls silent only when he is listening to something interesting. On the morning in question he walked behind his master telling him a long story of how two schoolboys in white caps had driven past the garden with guns and begged him, Karpushka, to let them into the garden to hunt, how these two schoolboys had tempted him with a fifty-copeck piece, and how he, knowing very well whom he serves, had indignantly rejected the fifty copecks and set Chestnut and Grey loose on the schoolboys. Having finished this story, he began to depict in bright colors the scandalous way of life of the village medical assistant, but the depiction did not succeed, because a suspicious rustling reached Karpushka’s ears from the thicket of apple and pear trees. Hearing the rustling, Karpushka held his tongue, pricked up his ears, and began to listen. Having satisfied himself that there was indeed a rustling and that this rustling was suspicious, he tugged his master by the skirt and dashed like an arrow in the direction of the rustling. Trifon Semyonovich, sensing a nice little scandal, started, shuffled along on his old man’s legs, and ran after Karpushka. And there was something to run for...
В одно прекрасное во всех отношениях утро (дело происходило в конце лета) Трифон Семенович прогуливался по длинным и коротким аллеям своего роскошного сада. Всё, что вдохновляет господ поэтов, было рассыпано вокруг него щедрою рукою в огромном количестве и, казалось, говорило и пело: "На, бери, человече! Наслаждайся, пока еще не явилась осень!" Но Трифон Семенович не наслаждался, потому что он далеко не поэт, так и к тому же в это утро душа его с особенною жадностью вкушала хладный сон, как это делала она всегда, когда хозяин ее чувствовал себя в проигрыше. Позади Трифона Семеновича шествовал его верный вольнонаемник, Карпушка, старикашка лет шестидесяти, и посматривал по сторонам. Этот Карпушка своими добродетелями чуть ли не превосходит самого Трифона Семеновича. Он прекрасно чистит сапоги, еще лучше вешает лишних собак, обворовывает всех и вся и бесподобно шпионит. Вся деревня, с легкой руки писаря, величает его "опричником". Редкий день проходит без того, чтобы мужики и соседи не жаловались Трифону Семеновичу на нравы и обычаи Карпушки; но жалобы эти оставляются втуне, потому что Карпушка незаменим в хозяйстве Трифона Семеновича. Трифон Семенович, когда идет гулять, всегда берет с собою верного своего Карпа: и безопаснее и веселее. Карпушка носит в себе неистощимый источник разного рода россказней, прибауток, побасенок и обладает неумением молчать. Он всегда рассказывает что-нибудь и молчит только тогда, когда слушает что-нибудь интересное. В описываемое утро шел он позади своего барина и рассказывал ему длинную историю о том как, какие-то два гимназиста в белых картузах ехали с ружьями мимо сада и умоляли его, Карпушку, пустить их в сад поохотиться, как прельщали его эти два гимназиста полтинником, и как он, очень хорошо зная, кому служит, с негодованием отверг полтинник и спустил на гимназистов Каштана и Серка. Кончив эту историю, он начал было в ярких красках изображать возмутительный образ жизни деревенского фельдшера, но изображение не удалось, потому что до ушей Карпушки из чащи яблонь и груш донесся подозрительный шорох. Услышав шорох, Карпушка удержал свой язык, навострил уши и стал прислушиваться. Убедившись в том, что шорох есть и что этот шорох подозрителен, он дернул своего барина за полу и стрелой помчался по направлению к шороху. Трифон Семенович, предчувствуя скандальчик, встрепенулся, засеменил своими старческими ножками и побежал вслед за Карпушкой. И было зачем бежать...
At the edge of the garden, under an old branching apple tree, stood a peasant girl, chewing; beside her, on his knees, crawled a young, broad-shouldered lad, gathering up from the ground the apples the wind had knocked down; the unripe ones he threw into the bushes, while the ripe ones he lovingly bore, on his broad gray palm, to his Dulcinea. Dulcinea, it appeared, had no fear for her stomach, and ate the little apples without stopping and with great appetite, while the lad, crawling and gathering, had entirely forgotten himself and had in view exclusively his one and only Dulcinea.
На окраине сада, под старой ветвистой яблоней, стояла крестьянская девка и жевала; подле нее на коленях ползал молодой широкоплечий парень и собирал на земле сбитые ветром яблоки; незрелые он бросал в кусты, а спелые любовно подносил на широкой серой ладони своей Дульцинее. Дульцинея, по-видимому, не боялась за свой желудок и ела яблочки не переставая и с большим аппетитом, а парень, ползая и собирая, совершенно забыл про себя и имел в виду исключительно одну только Дульцинею.
“Go on, pick one off the tree!” the girl egged him on in a whisper.
– Да ты с дерева сорви! – подзадоривала шёпотом девка.
“I’m afraid.”
– Страшно.
“Afraid of what?! The oprichnik’s off at the tavern, I’ll bet...”
– Чего страшно?! Опришник, небось, в кабаке...
The lad rose up, jumped, tore an apple from the tree, and handed it to the girl. But the lad and his girl, like Adam and Eve of old, had no luck with this apple. No sooner had the girl bitten off a bit and handed that bit to the lad, no sooner had they both felt a cruel sourness on their tongues, than their faces twisted, then stretched, then went pale – not because the apple was sour, but because they saw before them the stern countenance of Trifon Semyonovich and the gleefully grinning little face of Karpushka.
Парень приподнялся, подпрыгнул, сорвал с дерева одно яблоко и подал его девке. Но парню и его девке, как и древле Адаму и Еве, не посчастливилось с этим яблочком. Только что девка откусила кусочек и подала этот кусочек парню, только что они оба почувствовали на языках своих жестокую кислоту, как лица их искривились, потом вытянулись, побледнели... не потому, что яблоко было кисло, а потому, что они увидели перед собою строгую физиономию Трифона Семеновича и злорадно ухмыляющуюся рожицу Карпушки.
“Good day, my dears!” said Trifon Semyonovich, walking up to them. “So, eating apples, are you? I haven’t disturbed you, I hope?”
– Здравствуйте, голубчики! – сказал Трифон Семенович, подходя к ним. – Что, яблочки кушаете? Я, бывает, вам не помешал?
The lad took off his cap and lowered his head. The girl began examining her apron.
Парень снял шапку и опустил голову. Девка начала рассматривать свой передник.
“Well, how’s your health, Grigory?” Trifon Semyonovich addressed the lad. “How’s life treating you, my boy?”
– Ну, как твое здоровье, Григорий? – обратился Трифон Семенович к парню. – Как живешь-можешь, паренек?
“It was only the one,” the lad muttered, “and that off the ground...”
– Я только один, – пробормотал парень, – да и то с земли...
“And how’s your health, sweetheart?” Trifon Semyonovich asked the girl.
– Ну, а твое как здоровье, дуся? – спросил Трифон Семенович девку.
The girl set about examining her apron with even greater diligence.
Девка еще усерднее принялась за обзор своего передника.
“Well, and has your wedding not been yet?”
– Ну, а свадьбы вашей еще не было?
“Not yet... And master, I swear before God, it was only the one, and that too... just...”
– Нет еще... Да мы, барин, ей-богу, только один, да и то... так...
“Good, good. Well done. Can you read?”
– Хорошо, хорошо. Молодец. Ты читать умеешь?
“No... I swear before God, master, it was only the one, and that off the ground.”
– Не... Да ей-богу ж, барин, мы только вот один, да и то с земли.
“You can’t read, but you can steal. Well, thank God for that much, too. Knowledge is no weight to carry on your back. And how long have you been stealing?”
– Читать ты не умеешь, а воровать умеешь. Что ж, и то слава богу. Знания за плечами не носить. А давно ты воровать начал?
“Was I stealing, then, is that it?”
– Да разве я воровал, што ли?
“And your dear bride,” Karpushka addressed the lad, “why has she grown so pitifully thoughtful? Loves you poorly, does she?”
– Ну, а милая невеста твоя, – обратился к парню Карпушка, – чего это так жалостно призадумалась? Плохо любишь нешто?
“Quiet, Karp!” said Trifon Semyonovich. “Now then, Grigory, tell us a tale...”
– Молчи, Карп! – сказал Трифон Семенович. – А ну-ка, Григорий, расскажи нам сказку...
Grigory coughed and smiled.
Григорий кашлянул и улыбнулся.
“I don’t know any tales, master,” he said. “And what would I want with your apples, anyway? If I wanted, I could buy some.”
– Я, барин, сказок не знаю, – сказал он. – Да нешто мне яблоки ваши нужны, што ли? Коли я захочу, так и купить могу.
“Very glad, my dear fellow, that you have so much money. Well, tell us a tale, then, any tale at all. I’ll listen, Karp will listen, and here your beauty of a bride will listen too. Don’t be shy, be bolder! A thieving soul ought to be bold. Isn’t that so, my friend?”
– Очень рад, милый, что у тебя денег много. Ну, расскажи же нам какую-нибудь сказку. Я послушаю, Карп послушает, вот твоя красавица-невеста послушает. Не конфузься, будь посмелей! Воровская душа должна быть смела. Не правда ли, мой друг?
And Trifon Semyonovich fixed his malicious eyes on the caught lad... Sweat broke out on the lad’s forehead.
И Трифон Семенович уставил свои ехидные глаза на попавшегося парня... У парня на лбу выступил пот.
“You’d do better, master, to make him sing a song. Where’s he going to get tales from, the fool?” Karpushka rattled off in his nasty little tenor.
– Вы, барин, заставьте-ка его лучше песню спеть. Где ему, дураку, сказки рассказывать? – продребезжал своим гаденьким тенорком Карпушка.
“Quiet, Karp, let him tell the tale first. Well, tell it, my dear fellow!”
– Молчи, Карп, пусть сперва сказку расскажет. Ну, рассказывай же, милый!
“I don’t know one.”
– Не знаю.
“Surely you know one? But stealing, you know that? How does the eighth commandment go?”
– Неужели не знаешь? А воровать знаешь? Как читается восьмая заповедь?
“Why are you asking me that? How would I know? I swear before God, master, we only ate the one apple, and that off the ground...”
– Да что вы меня спрашиваете? Разве я знаю? Да ей-богу-с, барин, мы только один яблок съели, да и то с земли...
“Recite the tale!”
– Читай сказку!
Karpushka began tearing up nettles. The lad knew very well what the nettles were being got ready for. Trifon Semyonovich, like others of his kind, administers justice handsomely on his own authority. A thief he either locks up in the cellar for a day, or thrashes with nettles, or else lets go free, only first stripping him stark naked... Is this news to you? But there are people, and places, for whom this is as ordinary and old as a cart. Grigory looked sidelong at the nettles, shifted uneasily, coughed, and began – not to tell a tale, but to grind one out. Groaning, sweating, coughing, blowing his nose every minute, he began to relate how in olden times Russian heroes used to beat up Koshcheis and marry beauties. Trifon Semyonovich stood, listened, and did not take his eyes off the narrator.
Карпушка начал рвать крапиву. Парень очень хорошо знал, для чего это готовилась крапива. Трифон Семенович, подобно ему подобным, красиво самоуправничает. Вора он или запирает на сутки в погреб, или сечет крапивой, или же отпускает на свою волю, предварительно только раздев его донага... Это для вас ново? Но есть люди и места, для которых это обыденно и старо, как телега. Григорий косо посмотрел на крапиву, помялся, покашлял и начал не рассказывать сказку, а молоть сказку. Кряхтя, потея, кашляя, поминутно сморкаясь, начал он повествовать о том, как во время оно богатыри русские кощеев колотили да на красавицах женились. Трифон Семенович стоял, слушал и не спускал глаз с повествователя.
“Enough!” he said, when the lad by the end had quite ground himself out and gone off into nonsense. “You tell a fine tale, but you steal even better. Now then, my beauty,” he turned to the girl, “recite the ‘Our Father’!”
– Довольно! – сказал он, когда парень под конец уж совершенно замололся и понес чепуху. – Славно рассказываешь, но воруешь еще лучше. А ну-ка ты, красавица... – обратился он к девке, – прочти-ка "Отче наш"!
The beauty blushed and, scarcely audible, hardly breathing, recited the “Our Father.”
Красавица покраснела и едва слышно, чуть дыша, прочла "Отче наш".
“Well, and how does the eighth commandment go?”
– Ну, а как же читается восьмая заповедь?
“Do you really think we took that much, then?” the lad answered, and waved his hand in despair. “Here’s the cross on it, if you don’t believe me!..”
– Да вы думаете, мы много брали, што ли? – ответил парень и отчаянно махнул рукой. – Вот вам крест, коли не верите!..
“It’s a poor thing, my dears, that you don’t know the commandments. You need teaching. My beauty, was it he who taught you to steal? Why are you silent, my little cherub? You must answer. Speak up, then! Silent? Silence is a sign of consent. Well, beauty, go on and beat your handsome fellow for teaching you to steal!”
– Плохо, родимые, что вы заповедей не знаете. Надо вас поучить. Красавица, это он тебя научил воровать? Чего же ты молчишь, херувимчик? Ты должна отвечать. Говори же! Молчишь? Молчание – знак согласия. Ну, красавица, бей же своего красавца за то, что он тебя воровать научил!
“I won’t,” the girl whispered.
– Не стану, – прошептала девка.
“Beat him a little. Fools must be taught. Beat him, my sweetheart! Don’t want to? Well then, I’ll have Karp and Matvei give you a bit of the nettle... Don’t want that either?”
– Побей немножко. Дураков надо учить. Побей его, моя дуся! Не хочешь? Ну, так я прикажу Карпу да Матвею тебя немножко крапивой... Не хочешь?
“I won’t.”
– Не стану.
“Karp, come here!”
– Карп, подойди сюда!
The girl flew headlong at the lad and gave him a slap in the face. The lad smiled quite foolishly and began to cry.
Девка опрометью подлетела к парню и дала ему пощечину. Парень преглупо улыбнулся и заплакал.
“Well done, beauty! Now then, by the hair as well! Take hold, my sweetheart! Don’t want to? Karp, come here!”
– Молодец, красавица! А ну-ка еще за волоса! Возьмись-ка, моя дуся! Не хочешь? Карп, подойди сюда!
The girl took her betrothed by the hair.
Девка взяла своего жениха за волосы.
“Don’t hold back, it hurts him more that way! Drag him about a bit!”
– Ты не держись, ему так больней! Ты потаскай его!
The girl began dragging him about. Karpushka went out of his mind with delight, dissolving and rattling with laughter.
Девка начала таскать. Карпушка обезумел от восторга, заливался и дребезжал.
“Enough,” said Trifon Semyonovich. “Thank you, sweetheart, for punishing wickedness. Now then,” he turned to the lad, “teach your young bride a lesson in turn... She dealt with you, now you deal with her...”
– Довольно, – сказал Трифон Семенович. – Спасибо тебе, дуся, за то, что зло покарала. А ну-ка, – обратился он к парню, – поучи-ка свою молодайку... То она тебя, а теперь ты ее...
“You’re making things up, master, I swear before God... Why would I beat her?”
– Выдумываете, барин, ей-богу... За что я ее буду бить?
“What do you mean, why? Didn’t she beat you? So beat her back! It will do her good. Don’t want to? A pity. Karp, call Matvei!”
– Как за что? Ведь она тебя била? И ты ее побей! Это ей принесет свою пользу. Не хочешь? Напрасно. Карп, крикни Матвея!
The lad spat, grunted, took his bride’s braid in his fist, and set about punishing wickedness. In the punishing of wickedness he, without noticing it himself, worked himself into an ecstasy, got carried away, and forgot that he was beating not Trifon Semyonovich but his own bride. The girl set up a wail. He beat her a long time. I do not know how the whole affair would have ended had Trifon Semyonovich’s pretty daughter, Sashenka, not leapt out from behind the bushes.
Парень плюнул, крякнул, взял в кулак косу своей невесты и начал карать зло. Карая зло, он, незаметно для самого себя, пришел в экстаз, увлекся и забыл, что бьет не Трифона Семеновича, а свою невесту. Девка заголосила. Долго он ее бил. Не знаю, чем бы кончилась вся эта история, если бы из-за кустов не выскочила хорошенькая дочка Трифона Семеновича, Сашенька.
“Papa dear, come and have tea!” cried Sashenka, and, seeing her papa dear’s little performance, burst into ringing laughter.
– Папочка, иди чай пить! – крикнула Сашенька и, увидав папочкину выходку, звонко захохотала.
“Enough!” said Trifon Semyonovich. “You may go now, my dears. Farewell! I’ll send apples for the wedding.”
– Довольно! – сказал Трифон Семенович. – Можете теперь идти, голубчики. Прощайте! К свадьбе яблочков пришлю.
And Trifon Semyonovich bowed low to the ones he had punished.
И Трифон Семенович низко поклонился наказанным.
The lad and the girl straightened themselves and went off. The lad went right, and the girl left, and... to this day they have not met again. And had Sashenka not appeared, the lad and the girl, like as not, would have had to sample the nettle as well... So does Trifon Semyonovich amuse himself in his old age. And his little family, too, has not fallen far behind him. His daughters have the custom of sewing onions onto the caps of guests of “low rank,” and of writing on the backs of drunken guests of the same rank, in large letters and chalk: “ass” and “fool.” As for his son, the retired second lieutenant Mitya, he once, one winter, surpassed even his papa: together with Karpushka he smeared with tar the gate of a certain retired soldier, because that soldier had refused to give Mitya a wolf cub, and because that soldier was, it seems, arming his daughters against the gingerbread and sweets of the retired second lieutenant...
Парень и девка оправились и пошли. Парень пошел направо, а девка налево и... по сей день более не встречались. А не явись Сашенька, парню и девке, чего доброго, пришлось бы попробовать и крапивы... Вот как забавляет себя на старости лет Трифон Семенович. И семейка его тоже недалеко ушла от него. Его дочки имеют обыкновение гостям "низкого звания" пришивать к шапкам луковицы, а пьяным гостям того же звания – писать на спинах мелом крупными буквами: "асел" и "дурак". Сыночек же его, отставной подпоручик, Митя, как-то зимою превзошел и самого папашу: он вкупе с Карпушкой вымазал дегтем ворота одного отставного солдатика за то, что этот солдатик не захотел Мите подарить волчонка, и за то, что этот солдатик вооружает якобы своих дочек против пряников и конфект господина отставного подпоручика...
Call Trifon Semyonovich, Trifon Semyonovich, after all that!
Называй после этого Трифона Семеновича – Трифоном Семеновичем!