The Dead Body
Мертвое тело
Headnote
1 The Dead Body (“Mertvoe telo” in the original) was first published in 1885, during the years Chekhov was writing rapidly for the Petersburg and Moscow comic weeklies while training and beginning to practice as a physician. It belongs to a small, distinctive group of his early stories set at night in the open countryside, built almost entirely out of atmosphere and voice rather than plot: two peasants keeping the customary overnight watch over an unclaimed corpse found by a forest road – a real feature of rural Russian legal practice, in which local men were required to sit as “ponyatye” (witnesses) beside a body until the authorities could examine it – are interrupted by a wandering pilgrim whose fear of the dead, comic bravado, and repeated false departures make up most of the story’s action. The mist, the dying and rekindled campfire, and the pilgrim’s half-liturgical, half-superstitious babble are typical of Chekhov’s gift, even this early, for using weather and firelight to carry the mood of a scene that otherwise consists of very little happening.
The story’s other axis is the relationship between the two watchmen, the unnamed young peasant and his companion Sema, whom the young man and, eventually, the pilgrim refer to bluntly and repeatedly as a “дурачок” – a simpleton or fool, the ordinary period term for a person with an intellectual disability – and whom Sema himself accepts as a description of who he is. The young peasant’s lecture to Sema about straining to gain understanding, delivered without real cruelty but without any softening either, and the pilgrim’s later use of the same word as a simple fact about which of the two men can be persuaded to stay behind alone, are translated here exactly as blunt and unsentimental as the Russian original, in keeping with Hermitsh Press’s practice of translating faithfully rather than smoothing over period attitudes.
THE DEAD BODY
МЕРТВОЕ ТЕЛО
A quiet August night. From the field a mist rises slowly and covers everything within sight with a dull, filmy veil. Lit by the moon, this mist gives the impression now of a calm, boundless sea, now of an enormous white wall. The air is damp and cold. Morning is still far off. A step from the country road that runs along the edge of the forest, a small fire glows. Here, under a young oak, lies a dead body, covered from head to foot with a new white sheet of linen. On its chest lies a large wooden icon. Beside the corpse, almost at the very edge of the road, sits the “watch” – two peasants performing one of the heaviest and most unpleasant of peasant duties. One – a young, tall fellow with a barely visible mustache and thick black eyebrows, in a ragged sheepskin coat and bast shoes – sits on the wet grass with his legs stretched out before him, trying to while away the time with work. He bends his long neck and, breathing loudly through his nose, carves a spoon out of a large, angular block of wood. The other – a small, puny little peasant with an old man’s face, thin, pockmarked, with a sparse mustache and a goat’s beard – lets his hands hang over his knees and, without moving, gazes blankly at the fire. Between the two of them a small campfire lazily burns down and lights their faces red. Silence. All that can be heard is the knife scraping against the wood and the damp logs crackling in the fire.
Тихая августовская ночь. С поля медленно поднимается туман и матовой пеленой застилает всё, доступное для глаза. Освещенный луною, этот туман дает впечатление то спокойного, беспредельного моря, то громадной белой стены. В воздухе сыро и холодно. Утро еще далеко. На шаг от проселочной дороги, идущей по опушке леса, светится огонек. Тут, под молодым дубом, лежит мертвое тело, покрытое с головы до ног новой белой холстиной. На груди большой деревянный образок. Возле трупа, почти у самой дороги, сидит "очередь" – два мужика, исполняющих одну из самых тяжелых и неприглядных крестьянских повинностей. Один – молодой высокий парень с едва заметными усами и с густыми черными бровями, в рваном полушубке и лаптях, сидит на мокрой траве, протянув вперед ноги, и старается скоротать время работой. Он нагнул свою длинную шею и, громко сопя, делает из большой угловатой деревяжки ложку. Другой – маленький мужичонко со старческим лицом, тощий, рябой, с жидкими усами и козлиной бородкой, свесил на колени руки и, не двигаясь, глядит безучастно на огонь. Между обоими лениво догорает небольшой костер и освещает их лица в красный цвет. Тишина. Слышно только, как скрипит под ножом деревяжка и потрескивают в костре сырые бревнышки.
“I’m... not asleep...” stammers the goat’s beard.
– Я... не сплю... – заикается козлиная бородка.
“That’s right... It’s frightening to sit alone, it gives you the horrors. Tell me something, Sema!”
– То-то... Одному сидеть жутко, страх берет. Рассказал бы что-нибудь, Сема!
“No... I don’t know how...”
– Не... не умею...
“You’re a strange fellow, Semushka! Other people will laugh, and tell some tall tale, and sing a song, and you – God only knows what you are. You sit there like a scarecrow in a vegetable patch, staring at the fire with your eyes bulging. You can’t even say a word straight through... You talk as if you’re afraid. I’ll bet you’re going on fifty by now, and you’ve got less sense than a little child... And doesn’t it grieve you, that you’re a simpleton?”
– Чудной ты человек, Семушка! Другие люди и посмеются, и небылицу какую расскажут, и песню споют, а ты – бог тебя знает, какой. Сидишь, как пугало огородное, и глаза на огонь таращишь. Слова путем сказать не умеешь... Говоришь и будто боишься. Чай, уж годов пятьдесят есть, а рассудка меньше, чем в дите... И тебе не жалко, что ты дурачок?
“It grieves me...” answers the goat’s beard sullenly.
– Жалко... – угрюмо отвечает козлиная бородка,
“And don’t you think it grieves us to look at your foolishness? You’re a good fellow, sober, only one trouble – there’s no wits in your head. And if God has wronged you, and given you no reason, you ought to have gathered some sense for yourself... You ought to strain at it, Sema... Wherever people say something good, you listen close, you take it into your head, and you think it over, and over... If some word is not clear to you, you strain yourself and puzzle out in your head what sense the word is meant in. Understand? Strain at it! And if you won’t work at getting sense on your own, then you’ll die a fool just as you are, the least of men.”
– А нам нешто не жалко глядеть на твою глупость? Мужик ты добрый, тверезый, одно только горе – ума в голове нету. А ты бы, ежели господь тебя обидел, рассудка не дал, сам бы ума набирался... Ты понатужься, Сема... Где что хорошее скажут, ты и вникай, бери себе в толк, да всё думай, думай... Ежели какое слово тебе непонятно, ты понатужься и рассуди в голове, в каких смыслах это самое слово. Понял? Понатужься! А ежели сам до ума доходить не будешь, то так и помрешь дурачком, последним человеком.
Suddenly, in the forest, a long, moaning sound rings out. Something, as though it had broken loose from the very top of a tree, rustles through the leaves and falls to the ground. An echo answers it all dully. The young one gives a start and looks questioningly at his companion.
Вдруг в лесу раздается протяжный, стонущий звук. Что-то, как будто сорвавшись с самой верхушки дерева, шелестит листвой и падает на землю. Всему этому глухо вторит эхо. Молодой вздрагивает и вопросительно глядит на своего товарища.
“That’s the owl bothering the little birds,” says Sema sullenly.
– Это сова пташек забижает, – говорит угрюмо Сема.
“Well now, Sema, it must be about time for the birds to fly off to warm lands!”
– А что, Сема, ведь уж время птицам лететь в теплые края!
“Aye, it’s time.”
– Знамо, время.
“The dawns have turned cold now. C-cold! The crane’s a chilly creature, delicate. Cold like this is death to him. Now I’m no crane, and even I’m frozen... Put some more wood on!”
– Холодные нынче зори стали. Х-холодно! Журавль зябкая тварь, нежная. Для него такой холод – смерть. Вот я не журавль, а замерз... Подложи-ка дровец!
Sema rises and disappears into the dark thicket. While he is busy behind the bushes, breaking dry branches, his companion covers his eyes with his hands and starts at every sound. Sema brings back an armful of brushwood and lays it on the fire. The flame licks at the black branches hesitantly at first, then all at once, as though on command, seizes hold of them and lights the faces, the road, the white linen sheet with the relief of the dead man’s arms and legs beneath it, the icon, in a deep red glow. The “watch” is silent. The young one bends his neck lower still and takes up his work more nervously than before. The goat’s beard sits just as motionless as before, not taking his eyes off the fire...
Сема поднимается и исчезает в темной чаще. Пока он возится за кустами и ломает сухие сучья, его товарищ закрывает руками глаза и вздрагивает от каждого звука. Сема приносит охапку хворосту и кладет ее на костер. Огонь нерешительно облизывает язычками черные сучья, потом вдруг, словно по команде, охватывает их и освещает в багровый цвет лица, дорогу, белую холстину с ее рельефами от рук и ног мертвеца, образок... "Очередь" молчит. Молодой еще ниже нагибает шею и еще нервнее принимается за работу. Козлиная бородка сидит по-прежнему неподвижно и не сводит глаз с огня...
“They that hate Zion... shall be put to shame before the Lord”... suddenly sounds in the nighttime stillness, a singing falsetto voice, and then quiet footsteps are heard, and on the road, in the crimson light of the fire, a dark human figure grows up out of the dark, in a short monk’s cassock, a broad-brimmed hat, and a knapsack on his shoulders.
– "Ненавидящие Сиона... посрамистеся от господа"... – слышится вдруг в ночной тишине поющая фистула, потом слышатся тихие шаги и на дороге в багровых лучах костра вырастает темная человеческая фигура в короткой монашеской ряске, широкополой шляпе и с котомкой за плечами.
“Lord, Thy will be done! Holy Mother! – says this figure in a hoarse falsetto. – I saw a fire in the pitch dark and my spirit leapt up... At first I thought – some men out watching horses at pasture, then I think: what sort of pasture-watch is this, if there are no horses to be seen? Might these not be robbers, thinks I, brigands, waiting for rich Lazarus to pass by? Might this not be some gypsy tribe, offering sacrifices to idols? And my spirit leapt up... Go, says I to myself, servant Feodosy, and accept the martyr’s crown! And I was carried toward the fire like a light-winged moth. Now I stand before you, and by your outward countenances I judge your souls: you are no robbers and no heathens. Peace be with you!”
– Господи, твоя воля! Мать честная! – говорит эта фигура сиплым дискантом. – Увидал огонь во тьме кромешной и взыгрался духом... Сначала думал – ночное, потом же и думаю: какое же это ночное, ежели коней не видать? Не тати ли сие, думаю, не разбойники ли, богатого Лазаря поджидающие? Не цыганская ли это нация, жертвы идолам приносящая? И взыграся дух мой... Иди, говорю себе, раб Феодосии, и приими венец мученический! И понесло меня на огонь, как мотыля легкокрылого. Теперь стою перед вами и по наружным физиогномиям вашим сужу о душах ваших: не тати вы и не язычники. Мир вам!
“Good evening.”
– Здорово.
“Good Orthodox men, do you not know the way from here to the Makukhino brickworks?”
– Православные, не знаете ли вы, как тут пройтить до Макухинских кирпичных заводов?
“It’s close by. Now then, you’ll go straight on along the road; go about two versts, and there’ll be Ananovo, our village. From the village, father, you take to the right, along the riverbank, and you’ll come to the works. It’s about three versts from Ananovo.”
– Близко. Вот это, стало быть, пойдете прямо по дороге; версты две пройдете, там будет Ананово, наша деревня. От деревни, батюшка, возьмешь вправо, берегом, и дойдешь до заводов. От Ананова версты три будет.
“God grant you health. And what are you sitting here for?”
– Дай бог здоровья. А вы чего тут сидите?
“We’re sitting witness. See, there’s a dead body...”
– Понятыми сидим. Вишь, мертвое тело...
“What? What body? Holy Mother!”
– Что? Какое тело? Мать честная!
The wanderer sees the white linen sheet with the icon on it and gives such a violent start that his feet make a little jump. This unexpected sight overwhelms him. He shrinks all up, and, mouth open, eyes bulging, stands as though rooted to the spot... For some three minutes he is silent, as though he cannot believe his own eyes, then he begins to mutter:
Странник видит белую холстину с образком и вздрагивает так сильно, что его ноги делают легкий прыжок. Это неожиданное зрелище действует на него подавляюще. Он весь съеживается, и, раскрыв рот, выпуча глаза, стоит, как вкопанный... Минуты три он молчит, словно не верит глазам своим, потом начинает бормотать:
“Lord! Holy Mother!! I was just walking along, minding no one, and suddenly a punishment like this...”
– Господи! Мать честная!! Шел себе, никого не трогал, и вдруг этакое наказание...
“What sort are you, then?” asks the fellow. “Are you clergy?”
– Вы из каких будете? – спрашивает парень. – Из духовенства?
“No... no... I go about among the monasteries... Do you know Mi... Mikhail Polikarpych, the factory manager? Well, I’m his nephew... Lord, Thy will be done! Why are you sitting here?”
– Не... нет... Я по монастырям хожу... Знаешь Ми... Михаилу Поликарпыча, заводского управляющего? Так вот я ихний племянник... Господи, твоя воля! Зачем же вы тут?
“Keeping watch... We’re told to.”
– Сторожим... Велят.
“I see, I see...” mutters the cassock, passing a hand over his eyes. – “And where’s the dead man from?”
– Так, так... – бормочет ряска, поводя рукой по глазам. – А откуда покойник-то?
“A passer-by.”
– Прохожий.
“Such is our life! Well, brothers, I’ll be... going now... It gives me the shudders. I fear the dead more than anything, my dear fellows... Only think of it, if you please! While this man was alive, no one paid him any mind, but now that he’s dead and given over to corruption, we tremble before him as before some famous general or a holy bishop... Such is our life! Well, was he murdered, or what?”
– Жизнь наша! Одначе, братцы, я тово... пойду... Оторопь берет. Боюсь мертвецов пуще всего, родимые мои... Ведь вот, скажи на милость! Покеда этот человек жив был, не замечали его, теперь же, когда он мертв и тлену предается, мы трепещем перед ним, как перед каким-нибудь славным полководцем или преосвященным владыкою... Жизнь наша! Что ж, его убили, что ли?
“Christ only knows! Maybe murdered, or maybe he just died on his own.”
– Христос его знает! Может, убили, а может и сам помер.
“I see, I see... Who knows, brothers, maybe his soul is even now tasting the sweetness of paradise!”
– Так, так... Кто знает, братцы, может, душа ею теперь сладости райские вкушает!
“His soul is still here, walking about near the body,” says the fellow. “It doesn’t leave the body for three days.”
– Душа его еще здесь около тела ходит... – говорит парень. – Она три дня от тела не идет.
“M-yes... What cold weather these days! Your teeth won’t stop chattering... So then, I’m to go straight on and on...”
– М-да... Холода какие нынче! Зуб на зуб не попадет... Так, стало быть, идти всё прямо и прямо...
“Straight on till you run right into the village, and there you take to the right along the bank.”
– Покеда в деревню не упрешься, а там возьмешь вправо берегом.
“Along the bank... I see... Now why am I standing here? I must be going... Farewell, brothers!”
– Берегом... Так... Что же это я стою? Идти надо... Прощайте, братцы!
The cassock takes some five steps along the road and stops.
Ряска делает шагов пять по дороге и останавливается.
“I forgot to leave a kopeck for the burial,” it says. – “Good Orthodox men, may I lay down a coin?”
– Забыл копеечку на погребение положить, – говорит она. – Православные, можно монетку положить?
“You’d know that better than us, you go about the monasteries. If he died a proper death, it’ll go toward his soul, but if he’s a suicide, it’s a sin.”
– Тебе это лучше знать, ты по монастырям ходишь. Ежели настоящей смертью он помер, то пойдет за душу, ежели самоубивец, то грех.
“True enough... Perhaps indeed he’s a suicide! Then I’d best keep my coin on me. Oh, sins, sins! Give me a thousand roubles, and I still wouldn’t agree to sit here... Farewell, brothers!”
– Верно... Может, и в самом деле самоубийца! Так уж лучше я свою монетку при себе оставлю. Ох, грехи, грехи! Дай мне тыщу рублей, и то б не согласился тут сидеть... Прощайте, братцы!
The cassock walks slowly away and again stops.
Ряска медленно отходит и опять останавливается.
“I can’t think what to do...” it mutters. – “To stay here by the fire, wait for daybreak... that’s frightening. And to walk on is frightening too. The whole way in the dark I’ll keep seeing the dead man before me... Well, the Lord has punished me indeed! I’ve walked five hundred versts on foot, and nothing happened, and now that I’m coming near home, there’s this misfortune... I cannot go on!”
– Ума не приложу, как мне быть... – бормочет она. – Тут около огня остаться, рассвета подождать... страшно. Идти тоже страшно. Всю дорогу в потемках покойник будет мерещиться... Вот наказал господь! Пятьсот верст пешком прошел, и ничего, а к дому стал подходить, и горе... Не могу идти!
“It’s true, it is frightening...”
– Это правда, что страшно...
“I’m not afraid of wolves, nor of robbers, nor of the dark, but I am afraid of the dead. I’m afraid, and that’s the end of it! Good Orthodox brothers, I beg you on my knees, see me as far as the village!”
– Не боюсь ни волков, ни татей, ни тьмы, а покойников боюсь. Боюсь, да и шабаш! Братцы православные, молю вас коленопреклоненно, проводите меня до деревни!
“We’re not allowed to leave the body.”
– Нам не велено от тела отходить.
“No one will see, brothers! As God is my witness, no one will see! The Lord will repay you a hundredfold! Beard, you take me, do me this kindness! Beard! Why do you say nothing at all?”
– Никто не увидит, братцы! Ей же ей, не увидит! Господь вам сторицею воздаст! Борода, проводи, сделай милость! Борода! Что ты всё молчишь?
“He’s our simpleton...” says the fellow.
– Он у нас дурачок... – говорит парень.
“Take me, friend! I’ll give you five kopecks!”
– Проводи, друг! Пятачок дам!
“For five kopecks I might, well,” says the fellow, scratching the back of his head, “but we’re not allowed... If Sema here, the simpleton, will sit alone a while, then I’ll take you. Sema, will you sit here alone!”
– За пятачок бы можно, – говорит парень, почесывая затылок, – да не велено... Ежели вот Сема, дурачок-то, один посидит, то провожу. Сема, посидишь тут один!
“I’ll sit...” agrees the simpleton.
– Посижу... – соглашается дурачок.
“Well then, that’s settled. Let’s go!”
– Ну и ладно. Пойдем!
The fellow rises and goes off with the cassock. In a minute their footsteps and their talk die away. Sema closes his eyes and dozes quietly. The fire begins to go out, and a great black shadow falls upon the dead body...
Парень поднимается и идет с ряской. Через минуту их шаги и говор смолкают. Сема закрывает глаза и тихо дремлет. Костер начинает тухнуть, и на мертвое тело ложится большая черная тень...