(A LETTER TO THE EDITOR – FROM RAOUL BLUEBEARD)

(ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ – РАУЛЯ СИНЕЙ БОРОДЫ)

Dear Sir!

Милостивый государь!

The operetta "Bluebeard," which stirs your readers to laughter and is weaving laurels for Messrs. Lodiya, Chernov, and the rest, rouses in me nothing but a bitter feeling. It is not offense, this feeling – no, but regret... I sincerely regret that the press and the stage have, over the last few decades, begun to grow a mold of Adam’s own sin: falsehood. Without touching on the substance of the operetta, without even dwelling on the circumstance that the author had no right whatsoever to intrude upon my private life and expose my family secrets, I shall address only those particulars on which the public builds its judgments of me, Raoul Bluebeard. All these particulars are an outrageous lie, which, dear sir, I consider it necessary to refute through the pages of your esteemed journal, before the legal proceedings I have initiated give me the opportunity to expose the author in his brazen lying, and Mr. Lentovsky in his indulgence of this shameful vice and his concealment of it. Above all, dear sir, I am by no means the womanizer the author has seen fit to make of me in his operetta. I do not love women. I would be glad never to have anything to do with them at all, but is it my fault that homo sum et humani nihil a me alienum puto*? I am a man, and nothing human is foreign to me (Latin).

Оперетка "Синяя Борода", возбуждающая в Ваших читателях смех и созидающая лавры гг. Лодию, Чернову и проч., не вызывает во мне ничего, кроме горького чувства. Чувство это не обида, нет, а сожаление... Искренно жаль, что печать и сцена стали за последние десятки лет подергиваться плесенью Адамова греха, лжи. Не касаясь сущности оперетки, не трогая даже того обстоятельства, что автор не имел никакого права вторгаться в мою частную жизнь и разоблачать мои семейные тайны, я коснусь только частностей, на которых публика строит свои суждения обо мне, Рауле Синей Бороде. Все эти частности – возмутительная ложь, которую и считаю нужным, м. г., опровергнуть через посредство Вашего уважаемого журнала, прежде чем возбужденное мною судебное преследование даст мне возможность изобличить автора в наглой лжи, а г. Лентовского в потворстве этому постыдному пороку и в укрывательстве. Прежде всего, м. г., я отнюдь не женолюбец, каким автору угодно было выставить меня в своей оперетке. Я не люблю женщин. Я рад бы вовсе не знаться с ними, но виноват ли я, что homo sum et humani nihil a me alienum puto*? я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

_____________

* I might note, incidentally, that in school I always had top marks in Latin.

* Замечу кстати, что, учась в гимназии, я имел по-латыни всегда пятерки.

Besides the right of choice, a man also labors under the "law of necessity." I had to choose one of two things: either to enter the ranks of the daredevils so beloved of those physicians who print their advertisements on the front pages of the newspapers, or else to enter into matrimony. There is no middle ground between these two absurdities. Being a practical man, I settled on the second. I married. Yes, I married, and through the whole of my married life I envied, day and night, that slug which contains within itself husband, wife, and consequently mother-in-law and father-in-law too, and which has no need whatsoever to go seeking female company. You will agree that none of this much resembles a love of women. The author goes on to relate that I poisoned my wives on the very day after the wedding – post primam noctem. after the first wedding night (Latin) To spare me such a monstrous fabrication, the author needed only to glance into the parish registers or into my service record, but he did not do so, and finds himself in the position of a man telling lies. I poisoned my wives not on the second day of the honeymoon, not pour plaisir, for pleasure (French). as the author would have it, and not on a whim. God knows how many moral torments, how many grave doubts, how many agonizing days and weeks I had to live through before I could bring myself to treat one of these small, frail creatures to morphine or phosphorus matches! It was not caprice, not the carnal appetite of an idle, overfed knight, not hard-heartedness, but a whole complex of clamoring causes and consequences that drove me to seek the good offices of my physician. It was not an operetta but a whole tragic, heart-rending opera that played itself out in my soul when, after the most excruciating life together and after long, burning reflection, I would send to the shop for matches. (May the women forgive me! I consider the revolver too grand a weapon for them. It is customary to poison rats and women with phosphorus.) From the characterizations of all seven of my poisoned wives given below, the reader, and you, dear sir, will see plainly how far from operetta-like were the causes that drove me to snatch at the last trump card of domestic wellbeing. I describe my wives in the same order in which they appear in my notebook, under the heading: "Expenses for the bathhouse, cigars, weddings, and the barber."

Кроме права выбора, над человеком тяготеет еще "закон необходимости". Я должен был выбирать одно из двух: или поступать в разряд сорви-голов, которых так любят медики, печатающие свои объявления на первых страницах газет, или же сочетаться браком. Середины между этими двумя нелепостями нет. Как человек практический, я остановился на второй. Я женился. Да, я женился и во всё время моей женатой жизни денно и нощно завидовал тому слизняку, который в себе самом содержит мужа, жену, а стало быть, и тещу, тестя, свекровь... и которому нет необходимости искать женского общества. Согласитесь, что всё это не похоже на женолюбие. Далее автор повествует, что я отравлял своих жен на другой же день после свадьбы – post primam noctem. после первой брачной ночи (лат.) Чтобы не взводить на меня такой чудовищной небылицы, автору стоило только заглянуть в метрические книги или в мой послужной список, но он этого не сделал и очутился в положении человека, говорящего ложь. Я отравлял своих жен не на вторые сутки медового месяца, не pour plaisir, ради удовольствия (франц.). как хотелось бы автору, и не экспромтом. Видит бог, сколько нравственных мук, тяжких сомнений, мучительных дней и недель мне приходилось переживать прежде, чем я решался угостить одно из этих маленьких, тщедушных созданий морфием или фосфорными спичками! Не блажь, не плотоядность обленившегося и объевшегося рыцаря, не жестокосердие, а целый комплекс кричащих причин и следствий заставлял меня обращаться к любезности моего доктора. Не оперетка, а целая драматическая, раздирательная опера разыгрывалась в моей душе, когда я после мучительнейшей совместной жизни и после долгих жгучих размышлений посылал в лавочку за спичками. (Да простят мне женщины! Револьвер я считаю для них оружием слишком не по чину. Крыс и женщин принято отравлять фосфором.) Из нижеприведенной характеристики всех семи мною отравленных жен читателю и Вам, м. г., станет очевидным, насколько не опереточны были причины, заставлявшие меня хвататься за последний козырь семейного благополучия. Описываю моих жен в том же порядке, в каком они значатся у меня в записной книжке под рубрикой: "Расход на баню, сигары, свадьбы и цирюльню".

No. 1. A small brunette with long curly hair and large eyes, like a foal’s. Slender, supple as a spring, and beautiful. I was touched by the humility and meekness with which her eyes were filled, and by her gift for continual silence – a rare talent, one I rank in a woman above all artistic talents! She was a creature not overly bright, of limited scope, but full of truth and sincerity. She confused Pushkin with Pugachev, Europe with America, seldom read, never knew anything, was forever astonished by everything, but for all the time of her existence she never once knowingly spoke a false word, never made a single false gesture: when it was time to weep, she wept; when it was time to laugh, she laughed, unembarrassed by place or occasion. She was as natural as a foolish young lamb. The strength of a cat’s love has become proverbial, but I would wager anything you like that no cat ever loved its tomcat as this tiny woman loved me. Whole days, from morning to evening, she followed me without letup and, never taking her eyes away, gazed into my face as though notes were written on my forehead by which she breathed, moved, spoke... The days and hours in which her large eyes did not see me were reckoned irretrievably lost, struck from the book of life. She looked at me in silence, marveling, astonished... At night, when I snored like the laziest of men, she, if she slept, saw me in her dreams; and if she managed to drive off sleep, she would stand in the corner and pray. Had I been a novelist, I would certainly have taken pains to learn what words and expressions make up the prayers that loving wives, in the hours of darkness, send up to heaven for their husbands. What do they want, and what do they ask for? I imagine there is a great deal of logic in those prayers.

N 1. Маленькая брюнетка с длинными кудрявыми волосами и большими, как у жеребенка, глазами. Стройна, гибка, как пружина, и красива. Я был тронут смирением и кротостью, которыми были налиты ее глаза, и уменьем постоянно молчать – редкий талант, который я ставлю в женщине выше всех артистических талантов! Это было недалекое, ограниченное, но полное правды и искренности существо. Она смешивала Пушкина с Пугачевым, Европу с Америкой, редко читала, ничего никогда не знала, всему всегда удивлялась, но зато за всё время своего существования она не сказала сознательно ни одного слова лжи, не сделала ни одного фальшивого движения: когда нужно было плакать, она плакала, когда нужно было смеяться, она смеялась, не стесняясь ни местом, ни временем. Была естественна, как глупый, молодой барашек. Сила кошачьей любви вошла в поговорку, но, держу пари на что хотите, ни одна кошка не любила так своего кота, как любила меня эта крошечная женщина. Целые дни, от утра до вечера, она неотступно ходила за мной и, не отрывая глаз, глядела мне в лицо, словно на моем лбу были написаны ноты, по которым она дышала, двигалась, говорила... Дни и часы, в которые ее большие глаза не видали меня, считались безвозвратно потерянными, вычеркнутыми из книги жизни. Глядела она на меня молча, восторгаясь, изумляясь... Ночью, когда я храпел, как последний лентяй, она, если спала, то видела меня во сне, если же ей удавалось отогнать от себя сон, стояла в углу и молилась. Если бы я был романистом, то непременно постарался бы узнать, из каких слов и выражений состоят молитвы, которые любящие жены в часы мрака шлют к небу за своих мужей. Чего они хотят и чего просят? Воображаю, сколько логики в этих молитвах.

Neither at Testov’s nor at the Novo-Moskovsky did I ever eat what her little fingers knew how to prepare. An oversalted soup she reckoned a mortal sin, and in an overdone beefsteak she saw the demoralization of her modest little morals. The suspicion that I might be hungry or displeased with a dish was for her one of the most dreadful sufferings... But nothing plunged her into such grief as my ailments. When I coughed, or merely pretended my stomach was upset, she, pale, with cold sweat on her brow, would pace from corner to corner, wringing her fingers... My briefest absence made her think I had been crushed by a horse-tram, fallen from a bridge into the river, dropped dead of a stroke... and how many agonizing seconds must sit lodged in her memory! When, after a friendly drinking bout, I came home a little "under the weather," and, in good humor, settled myself on the sofa with a novel by Gaboriau, no curses, not even a kick, could save me from a foolish compress on the head, a warm quilted blanket, and a glass of linden-flower tea!

Ни у Тестова, ни в Ново-Московском никогда не едал я того, что умели приготовлять ее пальчики. Пересоленный суп она ставила на высоту смертного греха, а в пережаренном бифстексе видела деморализацию своих маленьких нравов. Подозрение, что я голоден или недоволен кушаньем, было для нее одним из ужасных страданий... Но ничто не повергало ее в такое горе, как мои недуги. Когда я кашлял или делал вид, что у меня расстроен желудок, она, бледная, с холодным потом на лбу, ходила из угла в угол и ломала пальцы... Мое самое недолгое отсутствие заставляло ее думать, что я задавлен конкой, свалился с моста в реку, умер от удара... и сколько мучительных секунд сидит в ее памяти! Когда после приятельской попойки я возвращался домой "под шофе" и, благодушествуя, располагался на диване с романом Габорио, никакие ругательства, ни даже пинки не избавляли меня от глупого компресса на голову, теплого ватного одеяла и стакана липового чая!

A golden fly is pleasant and delights the eye only so long as it flits before your eyes for a minute or two and then... flies off into space, but if it takes to walking on your forehead, tickling your cheeks with its little feet, crawling into your nose – and all this without letup, paying no attention whatever to your waving it away – then in the end you try to catch it and deprive it of the power to pester you. My wife was exactly such a fly. This eternal peering into my eyes, this constant surveillance of my appetite, this relentless pursuit of my colds, my coughs, my mild headaches, wore me down utterly. In the end I could bear it no longer... And besides, her love for me was itself her suffering. Her eternal silence and the dove-like meekness of her eyes spoke of her own defenselessness. I poisoned her...

Золотая муха только тогда ласкает взор и приятна, когда она летает перед вашими глазами минуту, другую и... потом улетает в пространство, но если же она начнет гулять по вашему лбу, щекотать лапками ваши щеки, залезать в нос – и всё это неотступно, не обращая никакого внимания на ваши отмахивания, то вы, в конце концов, стараетесь поймать ее и лишить способности надоедать. Жена моя была именно такой мухой. Это вечное заглядывание в мои глаза, этот постоянный надзор за моим аппетитом, неуклонное преследование моих насморков, кашля, легкой головной боли, заездили меня. В конце концов я не вынес... Да и к тому же ее любовь ко мне была ее страданием. Вечное молчание и голубиная кротость ее глаз говорили за ее беззащитность. Я отравил ее...

No. 2. A woman with a face that was forever laughing, with dimples in her cheeks and narrowed eyes. A charming figure, dressed with extreme expense and enormous taste. Whereas my first wife had been quiet and homebound, this one was restless, noisy, and forever in motion. A novelist would have called her a woman made up of nothing but nerves; I, for my part, was in no way mistaken when I called her a body composed of equal parts soda and acid. She was a bottle of good sour cabbage soup at the moment of uncorking. Physiology knows of no organisms that are in a hurry to live, and yet my wife’s circulation raced like an express train hired by some eccentric American, and her pulse beat at one hundred and twenty even while she slept. She did not breathe, she gasped; she did not drink, she gulped. She was in a hurry to breathe, to speak, to love... Her whole life consisted of a headlong chase after sensations. She loved pickles, mustard, pepper, giant men, cold showers, the frenzied waltz... From me she demanded an unceasing cannonade – fireworks, duels, excursions to poor Bobèche’s show... Catching sight of me in my dressing gown, in slippers, with a pipe between my teeth, she would fly into a rage and curse the day and hour she had married the "bear" Raoul. To drive it into her head that I had long ago outgrown what now made up the whole savor of her life, that a flannel waistcoat now suited me better than a waltz, was quite impossible. To all my arguments she answered with a waving of hands and with hysterics. Volens-nolens, Willy-nilly (Latin) to avoid the shrieking and the reproaches, I had to waltz, fire off cannons, fight duels... Soon such a life wore me out, and I sent for the doctor...

N 2. Женщина с вечно смеющимся лицом, ямочками на щеках и прищуренными глазами. Симпатичная фигурка, одетая чрезвычайно дорого и с громадным вкусом. Насколько первая моя жена была тихоней и домоседкой, настолько эта была непоседа, шумна и подвижна. Романист назвал бы ее женщиной, состоящей из одних только нервов, я же нимало не ошибался, когда называл ее телом, состоящим из равных частей соды и кислоты. Это была бутылка добрых кислых щей в момент откупоривания. Физиология не знает организмов, которые спешат жить, а между тем кровообращение моей жены спешило, как экстренный поезд, нанятый американским оригиналом, и пульс ее бил 120 даже тогда, когда она спала. Она не дышала, а задыхалась, не пила, а захлебывалась. Спешила дышать, говорить, любить... Жизнь ее сплошь состояла из спешной погони за ощущениями. Она любила пикули, горчицу, перец, великанов-мужчин, холодные души, бешеный вальс... От меня требовала она беспрестанной пушечной пальбы, фейерверков, дуэлей, походов на беднягу Бобеша... Увидав меня в халате, в туфлях и с трубкой в зубах, она выходила из себя и проклинала день и час, когда вышла за "медведя" Рауля. Втолковать ей, что я давно уже пережил то, что составляет теперь соль ее жизни, что мне теперь более к лицу фуфайка, нежели вальс, не было никакой возможности. На все мои аргументы она отвечала маханием рук и истерическими штуками. Volens-nolens, Волей-неволей (лат.) чтобы избежать визга и попреков, приходилось вальсировать, палить из пушек, драться... Скоро такая жизнь утомила меня, и я послал за доктором...

No. 3. A tall, slender blonde with blue eyes. Her face wore an expression of submissiveness and, at the same time, of her own self-worth. She always gazed dreamily at the sky and heaved a suffering sigh every minute. She led a regulated life, had her own "personal god," and talked eternally of principles. In everything touching her principles, she strove to be merciless...

N 3. Высокая стройная блондинка с голубыми глазами. На лице выражение покорности и в то же время собственного достоинства. Всегда мечтательно глядела на небо и каждую минуту испускала страдальческий вздох. Вела регулярную жизнь, имела своего "собственного бога" и вечно говорила о принципах. Во всем, что касалось ее принципов, она старалась быть беспощадной...

"It is dishonest," she would say to me, "to wear a beard, when a pillow could be made of it for some poor man!"

– Нечестно, – говорила она мне, – носить бороду, когда из нее можно сделать подушку для бедного!

"God, why does she suffer? What can be the cause?" I would ask myself, listening to her sighs. "Oh, these civic sorrows of hers!"

"Боже, отчего она страдает? Что за причина? – спрашивал я себя, прислушиваясь к ее вздохам. – О, эти мне гражданские скорби!"

A man loves riddles – that is why I fell in love with the blonde. But the riddle was soon solved. By chance, her diary once fell under my eye, and in it I stumbled upon the following gem: "The desire to save my poor papa, entangled as he is in the commissariat lawsuit, has compelled me to make a sacrifice and heed the voice of reason: I have married the rich Raoul. Forgive me, my Paul!" Paul, as it later turned out, served in the land-survey office and wrote very bad verses. He never again laid eyes on his Dulcinea... Together with her principles, she departed ad patres. to the fathers, i.e., died (Latin)

Человек любит загадки – вот почему полюбил я блондинку. Но скоро загадка была разрешена. Как-то случайно попался на мои глаза дневник блондинки, и я наскочил в нем на следующий перл: "Желание спасти бедного papa, запутавшегося в интендантском процессе, заставило меня принести жертву и внять голосу рассудка: я вышла за богатого Рауля. Прости меня, мой Поль!" Поль, как потом оказалось, служил в межевой канцелярии и писал очень плохие стихи. Дульцинеи своей он больше уж не видел... Вместе со своими принципами она отправилась ad patres. к праотцам (лат.)

No. 4. A young woman with a regular but forever startled and astonished face. A merchant’s daughter. Along with her two hundred thousand in dowry, she brought into my house her murderous habit of playing scales and singing the romance "Once more before you I stand..." When she was not asleep and not eating, she played; when she was not playing, she sang. The scales drained out of me every last one of my poor nerves (I am now without a nerve to my name), and the words of her favorite romance, "I stand enchanted," were sung with such an outrageous shriek that the plaster peeled from the walls inside my very ears and my hearing apparatus came loose at the screws. I bore it a long while, but sooner or later pity for my own self was bound to win out: the doctor came, and the scales came to an end...

N 4. Девица с правильным, но вечно испуганным и удивленным лицом. Купеческая дочка. Вместе с 200 тыс. приданого внесла в мой дом и свою убийственную привычку играть гаммы и петь романс "Я вновь пред тобою..." Когда она не спала и не ела, она играла, когда не играла, то пела. Гаммы вытянули из меня все мои бедные жилы (я теперь без жил), а слова любимого романса "стою очарован" пелись с таким возмутительным визгом, что у меня в ушах облупилась вся штукатурка и развинтился слуховой аппарат. Я долго терпел, но рано или поздно сострадание к самому себе должно было взять верх: пришел доктор, и гаммы кончились...

No. 5. A long-nosed, smooth-haired woman with a stern face that never smiled. She was nearsighted and wore spectacles. For want of taste, and of any vain desire to please, she dressed simply and strangely: a black dress with narrow sleeves, a wide belt... in the whole outfit a kind of flatness, an ironed-flat stiffness – not one curve, not one careless fold! She pleased me by her originality: she was no fool. She had studied abroad, somewhere among the Germans, had swallowed whole every Buckle and every Mill, and dreamed of a scholarly career. She spoke only of the "intelligent"... Spiritualists, positivists, materialists came pouring from her tongue... Talking with her for the first time, I blinked and felt myself a perfect fool. From my face she guessed that I was a dullard, but she did not look down on me for it; on the contrary, she naively set about teaching me how to stop being a dullard... Intelligent people, when they are indulgent toward the ignorant, are exceedingly likable!

N 5. Длинноносая гладковолосая женщина с строгим, никогда не улыбающимся лицом. Была близорука и носила очки. За неимением вкуса и суетной потребности нравиться, одевалась просто и странно: черное платье с узкими рукавами, широкий пояс... во всей одежде какая-то плоскость, утюжность – ни одного рельефа, ни одной небрежной складки! Понравилась она мне своего оригинальностью: была не дура. Училась она за границей, где-то у немцев, проглотила всех Боклей и Миллей и мечтала об ученой карьере. Говорила она только об "умном"... Спиритуалисты, позитивисты, материалисты так и сыпались с ее языка... Беседуя с нею в первый раз, я мигал глазами и чувствовал себя дуралеем. По лицу моему догадалась она, что я глуп, но не стала смотреть на меня свысока, а напротив, наивно стала учить меня, как мне перестать быть дуралеем... Умные люди, когда они снисходительны к невеждам, чрезвычайно симпатичны!

When we were riding back from the church in the wedding carriage, she gazed pensively out of the carriage window and told me about wedding customs in China. On the very first night she made the discovery that my skull resembled a Mongol’s; then and there, incidentally, she taught me how to measure skulls and proved to me that phrenology as a science was worthless. I listened, and listened... The whole of our subsequent life consisted of listening... She talked, and I blinked, afraid to let it show that I understood nothing... If I chanced to wake in the night, I would see two eyes fixed intently on the ceiling, or on my skull...

Когда мы возвращались из церкви в венчальной карете, она задумчиво глядела в каретное окно и рассказывала мне о свадебных обычаях в Китае. В первую же ночь она сделала открытие, что мой череп напоминает монгольский; тут же кстати научила меня измерять черепа и доказала, что френология как наука никуда не годится. Я слушал, слушал... Дальнейшая наша жизнь состояла из слушанья... Она говорила, а я мигал глазами, боясь показать, что я ничего не понимаю... Если приходилось мне ночью проснуться, то я видел два глаза, сосредоточенные на потолке или на моем черепе...

"Don’t disturb me... I am thinking..." she would say, whenever I began to press her with tenderness...

– Не мешай мне... Я думаю... – говорила она, когда я начинал приставать к ней с нежностями...

A week after the wedding, this conviction had already settled in my skull: intelligent women are a burden for the likes of us, a terrible burden! To feel oneself eternally as though at an examination, to see before one a solemn face, to be afraid of uttering a stupid word – you will agree, that is a terrible burden! Like a thief, I crept up on her one day and slipped a bit of potassium cyanide into her coffee. Matches were unworthy of such a woman!

Через неделю же после свадьбы в моей башке сидело убеждение: умные женщины тяжелы для нашего брата, ужасно тяжелы! Вечно чувствовать себя как на экзамене, видеть перед собою серьезное лицо, бояться сказать глупое слово, согласитесь, ужасно тяжело! Как вор, подкрался я к ней однажды и сунул ей в кофе кусочек цианистого кали. Спички недостойны такой женщины!

No. 6. A girl who charmed me with her naivety and the untouched freshness of her nature. She was a sweet, guileless child, who within a month of the wedding turned out to be a featherbrain obsessed with fashions, high-society gossip, manners, and visits. A wretched little thing, who squandered my money right and left while at the same time keeping a strict watch over the shop accounts. She spent hundreds and thousands at the milliner’s and scolded the cook over pennies overspent on sorrel. Frequent fits of hysterics, languid migraines, and the boxing of housemaids’ ears she considered the height of grand style. She married me only because I was of rank, and was unfaithful to me two days before the wedding. Happening one day to be poisoning rats in my storeroom, I conveniently poisoned her along with them...

N 6. Девочка, прельстившая меня своею наивностью и нетронутостью натуры. Это было милое, бесхитростное дитя, через месяц же после свадьбы оказавшееся вертушкой, помешанной на модах, великосветских сплетнях, манерах и визитах. Маленькая дрянь, сорившая напропалую моими деньгами и в то же время строго следившая за лавочными книжками. Тратила у модисток сотни и тысячи и распекала кухарку за копейки, перетраченные на щавеле. Частые истерики, томные мигрени и битье горничных по щекам считала гранд-шиком. Вышла за меня только потому, что я знатен, и изменила мне за два дня до свадьбы. Как-то травя в своей кладовой крыс, я кстати уж отравил и ее...

No. 7. This one died by mistake: she accidentally drank the poison I had prepared for my mother-in-law. (Mothers-in-law I poison with spirits of ammonia.) Had this mishap not occurred, she might, perhaps, still be alive today...

N 7. Эта умерла по ошибке: выпила нечаянно яд, приготовленный мною для тещи. (Тещ отравляю я нашатырным спиртом.) Не случись такого казуса, она, быть может, была бы жива и доселе...

I have finished... I believe, dear sir, that all the foregoing is sufficient to reveal to the reader the whole bad faith of the author of the operetta, and of Mr. Lentovsky, who has landed himself in an embarrassment, no doubt through ignorance. In any event, I await from Mr. Lentovsky a published explanation. Accept, etc.

Я кончил... Думаю, м. г., что всего вышеписанного достаточно для того, чтобы перед читателем открылась вся недобросовестность автора оперетки и г. Лентовского, попавшего впросак, вероятно, по неведению. Во всяком случае жду от г. Лентовского печатного разъяснения. Примите и проч.

Raoul Bluebeard.

Рауль Синяя Борода.

Ratified by: A. Chekhonte.

Ратификовал: А. Чехонте.

Notes

Примечания

My Wives

Cite this passage

Support this project