A stifling June morning. Heat hangs in the air, bending the leaf and cracking the earth. There is a longing for a storm. One wishes nature would burst into tears and drive off its own longing with a rain of weeping.

Душное июньское утро. В воздухе висит зной, от которого клонится лист и покрывается трещиной земля. Чувствуется тоска за грозой. Хочется, чтобы всплакнула природа и прогнала дождевой слезой свою тоску.

There will probably be a storm. In the west some strip of sky is turning blue and scowling. Welcome!

Вероятно, и будет гроза. На западе синеет и хмурится какая-то полоска. Добро пожаловать!

Along the edge of the forest a little stooped peasant creeps, no more than a yard and a half tall, in enormous grey-brown boots and blue trousers with white stripes. The boot-tops have slid halfway down. The utterly worn, patched trousers sag in baggy pouches at the knees and flap like coattails. A greasy rope belt has slipped from his stomach to his hips, while his shirt keeps riding up toward his shoulder blades.

По опушке леса крадется маленький сутуловатый мужичонок, ростом в полтора аршина, в огромнейших серо-коричневых сапогах и синих панталонах с белыми полосками. Голенища сапог спустились до половины. Донельзя изношенные, заплатанные штаны мешками отвисают у колен и болтаются, как фалды. Засаленный веревочный поясок сполз с живота на бедра, а рубаху так и тянет вверх к лопаткам.

In the little peasant’s hands is a gun. A rusted barrel a yard long, with a sight resembling a stout cobbler’s nail, is fitted into a white homemade stock, carved rather skillfully out of fir, with notches, stripes, and flowers. Without that stock the gun would not look like a gun at all, and even with it there is something medieval about it, not of the present day... The hammer, brown with rust, is wound all over with wire and thread. And funniest of all is the shiny white ramrod, freshly cut from a willow. It is damp, fresh, and considerably longer than the barrel.

В руках мужичонка ружье. Заржавленная трубка в аршин длиною, с прицелом, напоминающим добрый сапожный гвоздь, вделана в белый самоделковый приклад, выточенный очень искусно из ели, с вырезками, полосками и цветами. Не будь этого приклада, ружье не было бы похоже на ружье, да и с ним оно напоминает что-то средневековое, не теперешнее... Курок, коричневый от ржавчины, весь опутан проволокой и нитками. А всего смешнее белый лоснящийся шомпол, только что срезанный с вербы. Он сыр, свеж и много длиннее ствола.

The little peasant is pale. His crossed, inflamed little eyes glance uneasily upward and to the sides. His thin goatee trembles like a rag, along with his lower lip. He walks with wide steps, bending his body forward, and is evidently in a hurry. Behind him, tongue hanging out long and grey with dust, runs a big mongrel, thin as a dog’s skeleton, its coat matted. On its flanks and tail hang large tufts of old, shed fur. A hind leg is wrapped in a rag: it must hurt. The little peasant keeps turning back to his companion.

Мужичонок бледен. Его косые, воспаленные глазки беспокойно глядят вверх и по сторонам. Жиденькая, козлиная бородка дрожит, как тряпочка, вместе с нижней губой. Он широко шагает, нагибает туловище вперед и, видимо, спешит. За ним, высунув свой длинный, серый от пыли язык, бежит большая дворняга, худая, как собачий скелет, с всклокоченной шерстью. На ее боках и хвосте висят большие клочья старой, отлинявшей шерсти. Задняя нога повязана тряпочкой: болит, должно быть. Мужичонок то и дело оборачивается к своему спутнику.

“Go on!” he says timidly.

– Пшла! – говорит он пугливо.

The mongrel springs back, looks around, and after standing a moment continues to follow its master.

Дворняга отскакивает назад, оглядывается и, постояв немного, продолжает шествовать за своим хозяином.

The hunter would be glad to dart aside into the forest, but he cannot: along the edge stretches a dense wall of thorny blackthorn, and behind the blackthorn a tall, suffocating hemlock thick with nettles. But here at last is a path. The little peasant waves once more to the dog and plunges down the path into the bushes. Underfoot the ground squelches: it has not yet dried out here. It smells of damp, and it is less stifling. On either side are bushes, juniper, and the real forest is still far off, some three hundred paces.

Охотник рад бы шмыгнуть в сторону, в лес, но нельзя: по краю стеной тянется густой колючий терновник, а за терновником высокий душный болиголов с крапивой. Но вот, наконец, тропинка. Мужичонок еще раз машет собаке и бросается по тропинке в кусты. Под ногами всхлипывает почва: тут еще не высохло. Пахнет сырьем и менее душно. По сторонам кусты, можжевельник, а до настоящего леса еще далеко, шагов триста.

Somewhere off to the side comes a sound like an ungreased wheel. The little peasant gives a start and squints toward a young alder. On the alder he makes out a small black moving speck, comes closer, and recognizes in the speck a young starling. The starling sits on a branch, looking down under its raised wing. The little peasant shifts in place, tosses off his cap, presses the stock to his shoulder, and begins to take aim. Having aimed, he raises the hammer and holds it back, so it will not fall before it should. The spring is broken, the sear does not catch, and the hammer will not obey: it wobbles loosely. The starling lowers its wing and begins eyeing the shooter with suspicion. One more second and it will fly off. The marksman takes aim once more and lifts his hand from the hammer. Against all expectation, the hammer does not fall. The little peasant tears at some little thread with his fingernail, bends the wire, and gives the hammer a flick. There is a click, and after the click a shot. The recoil strikes the shooter hard in the shoulder. He evidently spared no powder. Flinging the gun to the ground, he runs to the alder and starts feeling through the grass. Near a rotten, moldering stump he finds a spot of blood and a tuft of down, and after a little more searching recognizes his quarry in a small, still-warm little corpse lying right by the trunk.

В стороне что-то издает звук неподмазанного колеса. Мужичонок вздрагивает и косится на молодую ольху. На ольхе усматривает он черное подвижное пятнышко, подходит ближе и узнает в пятнышке молодого скворца. Скворец сидит на ветке и глядит себе под поднятое крылышко. Мужичонок топчется на одном месте, сбрасывает с себя шапку, прижимает к плечу приклад и начинает прицеливаться. Прицелившись, он поднимает курок и придерживает его, чтобы он не опустился раньше, чем следует. Пружина испорчена, собачка не действует, а курок не слушается: ходнем ходит. Скворец опускает крыло и начинает подозрительно поглядывать на стрелка. Еще секунда – и он улетит. Стрелок еще раз прицеливается и отнимает руку от курка. Курок, сверх ожидания, не опускается. Мужичонок разрывает ногтем какую-то ниточку, гнет проволочку и дает курку щелчок. Слышится щелканье, а за щелканьем выстрел. Стрелку сильно отдает в плечо. Видно, что он не пожалел пороха. Бросив наземь ружье, он бежит к ольхе и начинает шарить в траве. Около гнилого, заплесневелого сучка он находит кровяное пятно и пушок, а поискав еще немного, узнает в маленьком, еще горячем трупе, лежащем у самого ствола, свою жертву.

“Got it in the head!” he tells the dog, delighted.

– В голову попал! – говорит он с восторгом дворняге.

The mongrel sniffs the starling and sees that its master did not hit only the head. There is a gaping wound in the breast, one little leg is shattered, a large drop of blood hangs from the beak... The little peasant quickly digs in his pocket for a fresh charge, and as he does rags, scraps of paper, and bits of thread spill onto the grass from the pocket. He loads the gun and, ready to go on with his hunt, moves on.

Дворняга нюхает скворца и видит, что хозяин попал не в одну только голову. На груди зияет рана, перебита одна ножка, на клюве висит большая кровяная капля... Мужичонок быстро лезет в карман за новым зарядом, причем из кармана сыплются на траву тряпочки, бумажки, ниточки. Он заряжает ружье и, готовый продолжать свою охоту, идет далее.

As if sprung from the earth, before him stands Krzhevetsky the Pole, the estate’s steward. The little peasant sees his haughty, stern, red-haired face and goes cold with terror. His cap falls from his head of its own accord.

Как из земли вырастает перед ним поляк Кржевецкий, господский приказчик. Мужичонок видит его надменно-строгое, рыжеволосое лицо и холодеет от ужаса. Шапка сама собой валится с его головы.

“And what is this? Shooting, are you?” says the Pole in a mocking voice. “How very pleasant!”

– Вы что же это? Стреляете? – говорит поляк насмешливым голосом. – Очень приятно!

The hunter glances timidly to the side and sees a cart loaded with brushwood, and near the cart some peasants. Carried away by the hunt, he had not noticed he had wandered upon people.

Охотник робко косится в сторону и видит воз с хворостом и около воза мужиков. Увлекшись охотой, он и не заметил, как набрел на людей.

“How dare you shoot?” asks Krzhevetsky, raising his voice. “Is this your forest, then? Or perhaps, in your reckoning, Saint Peter’s day has already passed? Who are you?”

– Как же вы смеете стрелять? – спрашивает Кржевецкий, возвышая голос. – Это, стало быть, ваш лес? Или, быть может, по-вашему, уже прошел Петров день? Вы кто такой?

“Pavel the Lame,” the little peasant barely manages to get out, clutching the gun to himself. “From Kashilovka.”

– Павел Хромой, – еле-еле выговаривает мужичонок, прижимая к себе ружье. – Из Кашиловки.

“From Kashilovka, damn it! And who gave you leave to shoot?” the Pole goes on, taking care not to stress the second-to-last syllable. “Hand over the gun!”

– Из Кашиловки, чёрт побрал! Кто же позволял вам стрелять? – продолжает поляк, стараясь не делать ударения на втором слоге от конца. – Дайте сюда ружье!

Lame hands the Pole the gun and thinks:

Хромой подает поляку ружье и думает:

“Better you’d struck me across the face than talked down to me like that...”

"Лучше б ты меня по морде, чем выкать..."

“And the cap, too...”

– И шапку давайте...

Lame hands over the cap as well.

Хромой подает и шапку.

“Now I’ll show you how to shoot! Damn it! Come along!”

– Вот я вам покажу, как стрелять! Чёрт побрал! Пойдемте!

Krzhevetsky turns his back on him and strides off after the creaking cart. Pavel the Lame, feeling his game in his pocket, follows him.

Кржевецкий поворачивается к нему спиной и шагает за заскрипевшим возом. Павел Хромой, ощупывая в кармане свою дичину, идет за ним.

An hour later Krzhevetsky and Lame enter a spacious room with a low ceiling and faded blue walls. This is the estate office. There is no one in the office, but all the same it smells strongly of habitation. In the middle of the office stands a large oak table. On the table are two or three account books, an inkwell with a sand-shaker, and a teapot with a broken spout. All of it is covered in a grey layer of dust. In the corner stands a large cupboard, whose paint peeled off long ago. On the cupboard is a tin that once held kerosene and a bottle with some sort of mixture in it. In another corner, a small icon, hung with cobwebs...

Через час Кржевецкий и Хромой входят в просторную комнату с низким потолком и синими полинялыми стенами. Это господская контора. В конторе никого нет, но, тем не менее, сильно пахнет жильем. Посреди конторы – большой дубовый стол. На столе две-три счетные книги, чернильница с песочницей и чайник с отбитым носиком. Всё это покрыто серым слоем пыли. В углу стоит большой шкаф, с которого давно уже слезла краска. На шкафу жестянка из-под керосина и бутыль с какою-то смесью. В другом углу маленький образ, затянутый паутиной...

“A report will have to be drawn up,” says Krzhevetsky. “I’ll report to the master directly and send for the constable. Off with your boots!”

– Надо будет акт составить, – говорит Кржевецкий. – Сейчас барину доложу и за урядником пошлю. Снимайте сапоги!

Lame sits down on the floor and, silent, with trembling hands, pulls off his boots.

Хромой садится на пол и молча, дрожащими руками стаскивает с себя сапоги.

“You’re not getting away from me,” says the steward, yawning. “And if you run off barefoot it will go worse for you. Sit here and wait until the constable comes...”

– Вы у меня не уйдете, – говорит приказчик, зевая. – А уйдете босиком, хуже будет. Сидите здесь и дожидайтесь, пока урядник придет...

The Pole locks the boots and gun in the cupboard and leaves the office.

Поляк запирает в шкаф сапоги и ружье и выходит из конторы.

Once Krzhevetsky has gone, Lame scratches the back of his small head slowly and at length, as if working out where he is. He sighs and looks about him fearfully. The cupboard, the table, the spoutless teapot, and the little icon all look at him reproachfully, mournfully... The flies, which so abound in gentlemen’s offices, buzz over his head so plaintively that it grows unbearably eerie for him.

По уходе Кржевецкого Хромой долго и медленно чешет свой маленький затылок, точно решает вопрос – где он. Он вздыхает и пугливо осматривается. Шкаф, стол, чайник без носика и образок глядят на него укоризненно, тоскливо... Мухи, которыми так изобилуют господские конторы, жужжат над его головой так жалобно, что ему делается нестерпимо жутко.

“Bzzz...” buzz the flies. “Caught? Caught?”

– Дззз... – жужжат мухи. – Попался? Попался?

A large wasp crawls along the window. It wants to fly out into the open air, but the glass will not let it. Its movements are full of boredom, of longing... Lame backs away toward the door, stands by the doorpost, and, letting his hands fall to his sides, sinks into thought...

По окну ползет большая оса. Ей хочется вылететь на воздух, но не пускает стекло. Ее движения полны скуки, тоски... Хромой пятится к двери, становится у косяка и, опустив руки по швам, задумывается...

An hour passes, then another, and he still stands by the doorpost, waiting and thinking.

Проходит час, другой, а он стоит у косяка, ждет и думает.

His eyes are fixed sidelong on the wasp.

Глаза его косятся на осу.

“Why doesn’t the fool fly out the door?” he thinks.

"Отчего она, дура, в дверь не летит?" – думает он.

Two more hours pass. All around is quiet, soundless, dead... Lame begins to think that he has been forgotten, and that he will not soon break free of here, any more than the wasp, which still, again and again, falls from the glass. The wasp will fall asleep by nightfall – well, but what is he to do?

Проходит еще два часа. Кругом всё тихо, беззвучно, мертво... Хромому начинает думаться, что про него забыли и что ему не скоро еще вырваться отсюда, как и осе, которая всё еще, то и дело, падает со стекла. Оса уснет к ночи, – ну, а ему-то как быть?

“That’s just how it is with people too,” Lame philosophizes, watching the wasp. “Just the same with a man, that’s how it is... There’s a place where he could break out into freedom, and out of sheer ignorance he doesn’t know where it is, this very place...”

– Так вот и люди, – философствует Хромой, глядя на осу. – Так и человек, стало быть... Есть место, где ему на волю выскочить, а он по невежеству и не знает, где оно, место-то это самое...

At last a door bangs somewhere. Hurried footsteps are heard, and a minute later a small, plump little man in the broadest of trousers and suspenders comes into the office. He is without frock coat or waistcoat. Across his back, level with the shoulder blades, runs a stripe of sweat; the same stripe crosses his chest. This is the master himself, Pyotr Yegorych Volchkov, a retired lieutenant colonel. His fat, red face and sweating bald head make it plain he would have paid dearly for a Twelfth Night frost in place of this heat. He is suffering from the swelter and the closeness. By his puffy, sleepy eyes one can see he has only just risen from his dreadfully soft and stuffy feather bed.

Наконец где-то хлопают дверью. Слышатся чьи-то поспешные шаги, и через минуту в контору входит маленький, толстенький человечек в широчайших брюках и помочах. Он без сюртука и без жилетки. На спине в уровень с лопатками идет полоса от пота; на груди такая же полоса. Это сам барин, Петр Егорыч Волчков, отставной подполковник. Толстое, красное лицо и вспотевшая лысина говорят, что он дорого бы дал, если бы вместо этой жары пристукнул крещенский мороз. Он страдает от зноя и духоты. По заплывшим, сонным глазам видно, что он только что поднялся со своей ужасно мягкой и душной перины.

Coming in, he paces up and down the room several times, as if not noticing Lame, then stops in front of his prisoner and looks long and fixedly into his face. He looks him straight in the eye, with a contempt that at first glimmers barely visibly in his little eyes alone, then spreads gradually over his whole fat face. Lame cannot bear this gaze and drops his eyes. He is ashamed...

Войдя, он прохаживается несколько раз вдоль по комнате, как бы не замечая Хромого, потом останавливается перед пленником и долго, пристально смотрит ему в лицо. Смотрит в упор, с презрением, которое сначала светится чуть заметно в одних только глазках, потом же постепенно разливается по всему жирному лицу. Хромой не выносит этого взгляда и опускает глаза. Ему стыдно...

“Well, show me what you’ve killed!” Volchkov whispers. “Come now, show us, young marksman, our William Tell! Show us, you fright!”

– Покажи-ка, что ты убил! – шепчет Волчков. – Ну-кася, покажи, молодчик, Вильгельм Тель! Покажи, образина!

Lame reaches into his pocket and pulls out the unfortunate starling. The starling has already lost any resemblance to a bird. It is badly crushed and beginning to dry out. Volchkov gives a contemptuous smirk and shrugs.

Хромой лезет в карман и достает оттуда несчастного скворца. Скворец уже потерял свой птичий образ. Он сильно помят и начинает сохнуть. Волчков презрительно усмехается и пожимает плечами.

“Fool!” he says. “You blockhead! You empty-headed dolt! And you feel no sin? No shame?”

– Дурак! – говорит он. – Дурандас ты! Дурында пустоголовая! И тебе не грех? И тебе не стыдно?

“Ashamed, Pyotr Yegorych, sir!” says Lame, forcing down the swallowing motions that keep him from speaking...

– Стыдно, батюшка Петр Егорыч! – говорит Хромой, пересиливая глотательные движения, мешающие ему говорить...

“It’s not enough that you, you villain, you Judas, go hunting in my forest without leave – you dare go against the laws of the state as well! Don’t you know the law forbidding out-of-season hunting? The law says no one may shoot before Saint Peter’s day. Don’t you know that? Come here!”

– Мало того, что ты, разбойник-июда, без спроса в моем лесу охотишься, ты смеешь еще идти против государственных законов! Разве тебе не известен закон, возбраняющий несвоевременную охоту? В законе сказано, чтобы никто не смел стрелять до Петрова дня. Тебе это не известно? Подойди-ка сюда!

Volchkov goes to the table; Lame goes to the same table after him. The master opens a book, leafs through it for a long while, and begins to read out, in a high, drawn-out tenor, the article forbidding hunting before Saint Peter’s day.

Волчков подходит к столу; за ним идет к тому же столу и Хромой. Барин раскрывает книгу, долго перелистывает и начинает читать высоким протяжным тенором статью, возбраняющую охоту до Петрова дня.

“So you didn’t know that?” the master asks, finishing his reading.

– Так ты этого не знаешь? – спрашивает барин, окончив чтение.

“How could we not know? We know, your honor. But do we understand it? Have we got any understanding in us?”

– Как не знать? Знаем, ваше высокоблагородие. Да нешто мы понимаем? Нешто в нас есть понятие?

“Eh? What understanding is there, when you go and spoil God’s creature for no reason at all? Killed this little bird here. What did you kill it for? Can you bring it back to life, can you? Can you, I’m asking you?”

– А? Какое же тут понятие, ежели ты безо всякого смысла тварь божию портишь? Птичку вот эту убил. За что ты ее убил? Ты ее нешто можешь воскресить? Можешь, я тебя спрашиваю?

“I cannot, sir!”

– Не могу, батюшка!

“And yet you killed it... And what profit is there in this bird, I don’t understand! A starling! Neither meat nor feathers... So... You just up and killed it out of foolishness...”

– А убил... И какая из этой птицы корысть, не понимаю! Скворец! Ни мяса, ни перья... Так... Взял себе да сдуру и убил...

Volchkov narrows his eyes and starts straightening the starling’s broken leg. The leg comes off and falls onto Lame’s bare foot.

Волчков щурит глаза и начинает выпрямлять у скворца перебитую ножку. Ножка отрывается и падает на босую ногу Хромого.

“You anathema, you anathema!” Volchkov goes on. “You greedy wretch, you predator! You did this out of greed! You see the little bird, and it vexes you that the bird flies free, glorifying God! Well then, thinks you, I’ll kill it and... devour it... Human greed! I can’t bear the sight of you! And don’t you look at me with those eyes of yours either! You crooked rascal, crooked! You’ve killed her, and she may have had little ones of her own... Peeping now...”

– Анафема ты, анафема! – продолжает Волчков. – Жада ты, хищник! От жадности ты этот поступок сделал! Видит пташку, и ему досадно, что пташка по воле летает, бога прославляет! Дай, мол, ее убью и... сожру... Жадность человеческая! Видеть тебя не могу! Не гляди и ты на меня своими глазами! Косая ты шельма, косая! Ты вот убил ее, а у нее, может быть, маленькие деточки есть... Пищат теперь...

Volchkov makes a whimpering grimace and, lowering his hand toward the ground, shows how small the little ones might be...

Волчков делает плаксивую гримасу и, опустив руку к земле, показывает, как малы могут быть деточки...

“It wasn’t out of greed I did it, Pyotr Yegorych,” Lame excuses himself in a trembling voice.

– Не от жадности это я сделал, Петр Егорыч, – оправдывается дрожащим голосом Хромой.

“What was it then? Plainly, out of greed!”

– От чего же? Известно, от жадности!

“No indeed, Pyotr Yegorych... If I took a sin upon my soul, it wasn’t out of greed, not out of gain, sir, Pyotr Yegorych! The unclean one led me astray...”

– Никак нет, Петр Егорыч... Ежели я взял грех на душу, то не от жадности, не из корысти-с, Петр Егорыч! Нечистый попутал...

“You’re just the sort the unclean one would lead astray! You could lead the unclean one astray yourself! The whole lot of you Kashilovka folk are villains!”

– Таковский ты, чтоб тебя нечистый попутал! Сам ты нечистого попутать можешь! Все вы, кашиловские, разбойники!

Volchkov, with a snort, lets a stream of air out of his chest, draws in a fresh portion, and continues, lowering his voice:

Волчков с сопеньем выпускает из груди струю воздуха, вбирает в себя новую порцию и продолжает, понизив голос:

“Now what am I to do with you? Eh? Taking into account your feeble wits, I ought to let you go; but reckoning with the deed and your impudence, you deserve a thrashing... You certainly do... Enough of spoiling the likes of you. E-nough! I’ve sent for the constable... We’ll draw up the report directly... I’ve sent... The evidence is right here... It’s on your own head... It’s not I who punish you, it’s your own sin that punishes you... You knew how to sin, now learn how to bear the punishment... Oh-ho-hoh... Lord, forgive us sinners! What a plague these people are! Well, and how’s the spring sowing with you?..”

– Что ж мне теперь с тобой делать? А? Принимая во внимание твое умственное убожество, тебя отпустить бы следовало; соображаясь же с поступком и твоею наглостью, тебе задать надо... Непременно надо... Довольно уж вас баловать... До-воль-но! Послал за урядником... Акт сейчас составим... Послал... Улика налицо... Пеняй на себя... Не я тебя наказываю, а тебя твой грех наказывает... Умел грешить, сумей и наказание претерпеть... Охо-хоххх... Господи, прости нас грешных! Беда с этими... Ну, как у вас яровое?..

“Not bad... by God’s mercy...”

– Ничего... милости господни...

“What are you blinking your eyes for?”

– Чего же ты глазами моргаешь?

Lame coughs bashfully into his fist and adjusts his belt.

Хромой конфузливо кашляет в кулак и поправляет поясок.

“What are you blinking your eyes for?” Volchkov repeats. “You killed the starling, and now you’re fixing to cry over it?”

– Чего глазами моргаешь? – повторяет Волчков. – Ты скворца убил, ты же и плакать собираешься?

“Your honor!” says Lame, in a quavering falsetto, loudly, as if he had gathered his strength. “It’s on account of your kindness to man that it’s a hurt to you that I killed the little bird, so to speak... You reproach me, this here, not because you’re a gentleman, but because it’s a hurt to you... on account of your kindness to man... But isn’t it a hurt to me too? I’m a stupid man, even without understanding, but even I... it’s a hurt to me too, sir... God strike me...”

– Ваше высокоблагородие! – говорит Хромой дребезжащей фистулой, громко, как бы собравшись с силами. – Вам, по вашему человеколюбию, обидно за то, что я птаху, положим, убил... Укоряете вы меня, это самое, не потому, стало быть, что вы барин есть, а потому, что обидно... по вашему человеколюбию... А мне нешто не обидно? Я человек глупый, хоть и без понятия, а и мне... обидно-с... Разрази господи...

“Then why did you shoot, if it’s such a hurt to you?”

– Так зачем же ты стрелял, ежели тебе обидно?

“The unclean one led me astray. Let me tell you the whole of it, Pyotr Yegorych! I’ll tell the plain truth, as before God... Let the constable come if he likes... It’s my sin, and I’ll answer for it before God and the court, but to you I’ll tell the whole real truth, as at confession... Allow me, your honor!”

– Нечистый попутал. Дозвольте мне рассказать, Петр Егорыч! Я чистую правду, как перед богом... Пущай урядник наезжает... Мой грех, я за него и ответчик перед богом и судом, а вам всю сущую правду, как на духу... Дозвольте, ваше высокоблагородие!

“What’s it to me whether I allow you or not? Allow it or don’t allow it, you won’t say anything sensible either way. What’s it to me? I’m not the one who’ll be drawing up the report... Speak! Why are you silent? Speak, William Tell!”

– Да что мне позволять? Позволяй там или не позволяй, а всё умного не скажешь. Мне что? Не я буду составлять... Говори! Чего же молчишь? Говори, Вильгельм Тель!

Lame passes his sleeve over his trembling lips. His eyes grow even more crossed and narrow...

Хромой проводит рукавом по дрожащим губам. Глаза его делаются еще косее и мельче...

“There’s no profit to me at all from this starling,” he says. “Let there be a thousand of them, starlings, what good’s it to a man? Can’t sell it, can’t eat it, so it’s only... a trifling thing. You can understand that yourself...”

– Никакого мне антиресу нет от этого скворца, – говорит он. – Будь их, скворцов, хоть тыща, да что с них толку? Ни продашь, ни съешь, так только... пустяк один. Сами можете понимать...

“No, don’t say that... You’re a hunter, and yet you don’t understand... A starling, roasted, is good in porridge... And with a sauce, too... Like grouse – almost the very same taste...”

– Нет, не говори... Ты охотник вот, а не понимаешь... Скворец, ежели поджаренный, в каше хорош... И соус можно... Как рябчик – один вкус почти...

And, as if catching himself at his own indifferent tone, Volchkov frowns and adds:

И, как бы спохватившись за свой равнодушный тон, Волчков хмурится и добавляет:

“You’ll find out this minute what it tastes like... You’ll see...”

– Узнаешь сейчас, какого он вкуса... Увидишь...

“We’re not choosy about tastes, sir... So long as there’s bread, Pyotr Yegorych... We know that well enough ourselves... But I killed the starling out of longing... The longing pressed on me...”

– Не разбираем мы вкусов... Был бы хлеб, Петр Егорыч... Самим небезызвестно... А убил скворца от тоски... Тоска прижала...

“What longing?”

– Какая тоска?

“The unclean one alone knows what kind! Let me explain to you. It began tormenting me from Easter itself, this very longing... Let me explain to you... I go out, that is, in the morning after the matins, once the paskha loaves were blessed, and I walk along... Our women went ahead, and I walk behind. I walked and walked, and stopped on the dam... I stand and look at God’s own light, at how everything in it goes on, how every creature and every blade of grass, one might say, knows its place... The morning had broken and the little sun was rising... I see all this, and I rejoice, and I look at the little birds. Pyotr Yegorych. Suddenly something in my heart: a lurch! It gave a lurch, so to speak...”

– А нечистый знает, какая она! Дозвольте вам объяснить. Зачала она мучить меня с самой Святой, тоска-то эта... Дозвольте вам объяснить... Выхожу это я, значит, утром после заутрени, как пасхи освятили, и иду себе... Наши бабы впереди пошли, а я позади иду. Шел, шел да и остановился на плотине... Стою и смотрю на свет божий, как всё в нем происходит, как всякая тварь и былинка, можно сказать, свое место знает... Утро рассвело и солнышко всходит... Вижу всё это, радуюсь и на пташек гляжу. Петр Егорыч. Вдруг у меня в сердце что-то: ёк! Екнуло, стало быть...

“And why was that?”

– Отчего же это?

“Because I’d caught sight of the little birds. Straight off a thought came into my head. Good, thinks I, to go shooting, but it’s a pity, the law doesn’t allow it. And then two little ducks flew by up in the sky, and a curlew called out somewhere across the river. I got such a fearsome hankering to go hunting! And with such a notion I went on home. I sit down, breaking the fast with the women, and my own eyes are full of little birds. I eat, and I hear the forest rustling and a bird crying: chirp! chirp! Ah, Lord! I want to go hunting, and that’s the end of it! And once I’d had a drop of vodka, breaking the fast, I went plain wild. Started hearing voices. I hear, like, some thin little voice, like it might be an angel’s, ringing right in my ear and telling me: go on, Pashka, go and shoot! A visitation! I might suppose, your honor, Pyotr Yegorych, that it was that very same little devil, and no one else. And so sweet and thin, like a child. From that morning on it took hold of me, this very longing. I sit on the bench by the hut, let my hands fall, like a fool, and think and think to myself... And always in my mind is your late brother, Sergei Yegorych that was, God rest his soul. It came back to me, fool that I am, how I used to go hunting with him, with the departed. I was, if his honor will forgive me, God grant him... among his very first huntsmen. It was a delight and a pleasure to him that I, crooked in both eyes, was an artist at shooting! They wanted to take me to town to show the doctors my gift, deformity and all. It was a wonder and a joy, Pyotr Yegorych. We’d set out, it might be, at first light, call the dogs Karo and Ledka, and... ah! We’d go thirty versts in a day! But why go on talking! Pyotr Yegorych! Dear kind sir! I tell you truly, in all the wide world there was never a man to match your brother! Stern he was, and fierce, and hard to please, but no one could stand against him in the matter of hunting! His own excellency, Count Tirbork, struggled and struggled with his hunting, and died envying him in the end. What was he next to your brother! And that fine figure he had not, nor a gun to hold like your brother’s – a double-barrel, if I may say so, a Marseille piece, from the Lepellier company. At two hundred paces, sir! A duck! It was nothing to him!”

– Оттого, что пташек увидал. Сейчас же мне в голову и мысль пришла. Хорошо бы, думаю, пострелять, да жалко, закон не приказывает. А тут еще в поднебесье две уточки пролетели, да куличок прокричал где-тось за речкой. Страсть как охоты захотел! С этаким воображением и домой пришел. Сижу, разговляюсь с бабами, а у самого в глазах пташки. Ем и слышу, как лес шумит и пташка кричит: цвиринь! цвиринь! Ах ты, господи! Хочется мне на охоту, да и шабаш! А водки как выпил, разговлямшись, так и совсем шальной стал. Голоса стал слышать. Слышно мне, как какой-то тоненький, словно как будто андельский, голосочек звенит тебе в ухе и рассказывает: поди, Пашка, постреляй! Наваждение! Могу предположить, ваше высокоблагородие, Петр Егорыч, што это самое чертененок, а не кто другой. И так сладко и тоненько, словно дите. С того утра и взяла меня, это самое, тоска. Сижу на призбе, опущу руки, как дурной, да и думаю себе... Думаю, думаю... И всё у меня в воображении братец ваш, покойник, Сергей, стало быть, Егорыч, царство им небесное. Вспоминалось мне, глупому, как я с ними, с покойничком, на охоту хаживал. Я у ихнего высокоблагородия, дай им бог... в наипервейших охотниках состоял. Занимательно и трогательно им было, что я, косой на оба глаза, стрелять был артист! Хотели в город везти докторам показывать мою способность при моем безобразии-с. Удивительно и чувствительно оно было, Петр Егорыч. Выйдем мы, бывалыча, чуть свет, кликнем собак Кару и Ледку, да... аах! Верст тридцать в день проходим! Да что говорить! Петр Егорыч! Батюшка благородный! Истинно вам говорю, что окроме вашего братца во всем свете нет и не было человека настоящего! Жестокий они были человек, грозный, строптивый, но никто супротив него по охотничьей части устоять не мог! Его сиятельство, граф Тирборк, бился-бился со своею охотой, да так и помер завидуючи. Куда ему! И красоты той не было, и ружья такого в руках держать не приходилось, как у вашего братца! Двустволка, извольте понимать, марсельская, фабрики Лепелье и компании. На двести шагов-с! Утку! Шутка сказать!

Lame wipes his lips quickly and, blinking his crossed eyes, goes on:

Хромой быстро вытирает губы и, мигая косыми глазами, продолжает:

“It’s from them I got this very longing. When there’s no shooting to be had, it’s a misery – it fair squeezes at the heart!”

– От них я и тоску эту самую получил. Как нет стрельбы, так и беда – за сердце душит!

“Nonsense!”

– Баловство!

“No indeed, Pyotr Yegorych! The whole of Easter week I went about like a madman, wouldn’t eat, wouldn’t drink. On Thomas Sunday I cleaned my gun, mended it a bit – it eased off some. Come mid-Pentecost it started sickening me again. Pulls and pulls at me toward the hunt, fit to burst. Went to drink vodka – didn’t help, made it worse. It’s no nonsense, sir! After the blessing of the waters I got drunk... Next day the longing worse than before... Aches at you and drives you out of the house... Just drives and drives you! Such a power! I took up the gun, went out to the kitchen garden, and set to shooting jackdaws! Downed some ten of them, and no easier for it myself: still drawn to the forest... to the marsh. And the old woman took to shaming me besides: ‘Whoever heard of shooting jackdaws? It’s an unclean bird, and it’s a sin before God: there’ll be a bad harvest if you kill a jackdaw.’ So I took, Pyotr Yegorych, and broke the gun... To the devil with it! It eased off...”

– Никак нет, Петр Егорыч! Всю Святую неделю как шальной ходил, не пил, не ел. На Фоминой почистил ружье, поисправил – отлегло малость. На Преполовенье опять затошнило. Тянет да и тянет на охоту, хоть ты тресни тут. Водку ходил пить – не помогает, еще того хуже. Не баловство-с! После водосвятья напился... Назавтра тоска пуще прежнего... Ломит тебя да из избы гонит... Так и гонит, так и гонит! Сила! Взял я ружье, вышел с ним на огород и давай галок стрелять! Набил их штук с десять, а самому не легче: в лес тянет... к болоту. Да и старуха срамить начала: "Галок нешто можно стрелять? Птица она неблагородная, и перед богом грех: неурожай будет, ежели галку убьешь". Взял, Петр Егорыч, и разбил ружье... Шут с ним! Отлегло...

“Nonsense!”

– Баловство!

“It’s no nonsense, sir! I tell you truly it’s no nonsense, Pyotr Yegorych! Let me explain it to you further... I woke up last night. I lie there thinking... My wife’s asleep, and there’s no one to say a word to. ‘Now could my gun be mended, or could it not,’ thinks I. Got up and set to mending it.”

– Не баловство-с! Истинно вам говорю, что не баловство, Петр Егорыч! Дозвольте уж вам объяснить... Просыпаюсь вчера ночью. Лежу и думаю... Баба моя спит, и не с кем мне слово вымолвить. "А можно ли мое ружье таперича починить, али нет?" – думаю. Встал да и давай починять.

“Well?”

– Ну?

“Well, and nothing... Mended it and ran out with it like one possessed. Got caught, as you see... Serves me right, too... Ought to take this very bird and give myself a smack across the face with it, so I’d understand...”

– Ну, и ничего... Починил да выбежал с ним, как оглашенный. Поймался вот... Туда мне и дорога... Птицу эту саму взять да и по морде, чтобы понимал...

“The constable will be here directly... Go on out to the passage!”

– Сейчас урядник придет... Ступай в сени!

“Going, sir... And at confession too I’ve owned to it... Father Pyotr’s priest says the same, that it’s nonsense... But by my own foolish reckoning, the way I make it out, it’s not nonsense at all, it’s an illness... All one with drunkenness... The same devil in it... You don’t want to, and it draws at your very soul. Glad enough not to drink, you make your vow before the icon, and still it draws you on: drink! drink! I know it, I do...”

– Пойду-с... И на духу каялся... Батюшка, отец Петра, тоже сказывает, что баловство... А по моему глупому предположению, как я это дело понимаю, это не баловство, а болесть... Всё одно как запой... Один шут... Ты не хочешь, а тебя за душу тянет. Рад бы не пить, перед образом зарок даешь, а тебя подмывает; выпей! выпей! Пил, знаю...

Volchkov’s red nose turns crimson.

Красный нос Волчкова делается багровым.

“Drunkenness is another matter,” he says.

– Запой – другое дело, – говорит он.

“One and the same, sir! God strike me, one and the same! I tell you truly!”

– Одинаково-с! Разрази бог, одинаково-с! Истинно вам говорю!

And silence... They are silent some five minutes, looking at one another.

И молчание... Молчат минут пять и друг на друга смотрят.

Volchkov’s crimson nose turns a dark blue.

Багровый нос Волчкова делается темно-синим.

“One and the same thing, sir – drunkenness... You yourself understand, by your own kindness to man, what manner of weakness that is.”

– Одно слово-с – запой... Сами изволите понимать по человеколюбию своему, какая это слабость есть.

It is not by kindness to man that the lieutenant colonel understands it, but by experience.

Не по человеколюбию понимает подполковник, а по опыту.

“Off with you!” he says to Lame. Lame does not understand.

– Ступай! – говорит он Хромому. Хромой не понимает.

“Off with you, and don’t let me catch you again!”

– Ступай и больше не попадайся!

“My boots, if you please, sir!” says the little peasant, who has understood, and brightens.

– Сапожки пожалуйте-с! – говорит понявший и просиявший мужичонок.

“And where are they?”

– А где они?

“In the cupboard, sir...”

– В шкафе-с...

Lame gets back his footwear, his cap, and his gun. Light of heart, he walks out of the office, glances sideways up at the sky, and there already hangs a black, heavy cloud. The wind is playing wildly through the grass and the trees. The first drops are already drumming on the hot roof. In the stifling air it grows easier and easier to breathe.

Хромой получает свою обувь, шапку и ружье. С легкой душою выходит он из конторы, косится вверх, а на небе уж черная, тяжелая туча. Ветер шалит по траве и деревьям. Первые брызги уже застучали по горячей кровле. В душном воздухе делается всё легче и легче.

Volchkov shoves the window open from inside. The window swings open with a bang, and Lame sees the wasp flying away.

Волчков пихает изнутри окно. Окно с шумом отворяется, и Хромой видит улетающую осу.

The air, Lame, and the wasp celebrate their freedom.

Воздух, Хромой и оса празднуют свою свободу.

He Understood!

Cite this passage

Support this project