Ward No. 6
Палата № 6
Headnote
1 "Ward No. 6" ("Палата № 6") is one of Chekhov’s most famous and most politically charged works, first published in the November 1892 issue of the Moscow "thick journal" Русская мысль (Russian Thought), the same publication that carried "The Duel" the year before and would later carry "The Murder" and "My Life." It was written in the immediate aftermath of Chekhov’s 1890 journey across Siberia to the Sakhalin penal colony, and its portrait of an institution that confines and brutalizes the people it claims to help is widely read as carrying the moral charge of that expedition even though the story itself never leaves a small provincial town. The story made Chekhov’s reputation as a writer of serious social conscience rather than only of comic sketches and delicate short fiction; it was read and admired across the political spectrum, including by Leo Tolstoy (who nonetheless later distanced himself from its irreligious ending) and, decades afterward, by Lenin, who described reading it as a formative, almost physically unsettling experience – "I felt positively afraid; I could not stay in my room, I got up and went out" – and cited it among the works that shaped his sense of Russia’s political condition.
3 In the yard of a provincial hospital stands a squalid lodge, Ward No. 6, holding five mental patients under the watch of Nikita, a former soldier who beats them methodically, believing violence to be simply how order is kept. Among the patients is Ivan Dmitrich Gromov, a former court bailiff of about thirty-three, educated, sensitive, and once a passionate moralist about the town’s corruption and cruelty, who has been confined here after descending into an escalating persecution mania – a terror of arrest for crimes he has not committed that the story traces in unsparing clinical detail across its second and third sections, from its first vague unease at the sight of two shackled convicts to a night spent hiding, half-mad with fear, in his landlady’s cellar. The town’s hospital director, Dr. Andrei Yefimych Ragin, is himself a study in a milder, more comfortable form of the same withdrawal from the world: a learned, indolent man who has concluded, through a kind of philosophy of resignation modeled loosely on Stoicism, that the hospital’s filth and corruption cannot be remedied and need not trouble him, and who fills his days with vodka, beer, and solitary reading of history and philosophy rather than medicine. A chance visit to the ward brings Andrei Yefimych into conversation with Ivan Dmitrich, and the doctor finds in the "madman" the first genuinely intelligent interlocutor he has met in the town in twenty years. Ivan Dmitrich’s rebuttal, that Andrei Yefimych’s philosophy is merely "a philosophy most suited to the Russian sluggard," a comfortable rationalization for a man who has "never seen life," is the story’s sharpest and most quoted passage. The doctor’s growing intimacy with a patient scandalizes the town and his ambitious, mediocre young colleague Dr. Khobotov, who maneuvers – with the well-meaning postmaster Mikhail Averyanych’s inadvertent help – to have Andrei Yefimych declared unwell, forced into "retirement," sent on a disastrous consolation trip abroad, and finally, under a doctor’s pretext, committed to Ward No. 6 as a patient himself. There, for the first time, theory collides with the body: Nikita beats him during a moment of protest, and in that beating Andrei Yefimych understands, "clearly and unbearably," the physical reality of the pain he had spent years theorizing about at a comfortable remove. He dies of a stroke shortly afterward; only Mikhail Averyanych and the housekeeper Daryushka attend his funeral. The story is widely read as an allegory of Russian institutional indifference and of the moral bankruptcy of philosophical detachment in the face of real cruelty – Ward No. 6 itself standing in, in the story’s own words, for "a little Bastille."
4 Two philosophical quotations are given a lightly domesticated rendering rather than a stiffly literal one: Andrei Yefimych’s paraphrase of Marcus Aurelius in section 190 ("Pain is a living image of pain...") follows the loose, conversational form in which Chekhov’s doctor recalls it rather than any single standard English translation of the Meditations, since the story is depicting an imperfect memory of the text, not quoting it exactly. Nikita’s Russian is deliberately plain, procedural, and repetitive ("Нельзя, нельзя" – "You can’t, you can’t") and the translation preserves that flatness rather than varying it for stylistic interest, since the repetition is the point: Nikita is incapable of registering appeal.
WARD NO. 6
ПАЛАТА No 6
I
I
In the hospital yard stands a small lodge, surrounded by a whole forest of burdock, nettles, and wild hemp. Its roof is rusty, the chimney has half collapsed, the steps by the porch have rotted and grown over with grass, and of the plaster only traces remain. Its front faces the hospital, its back looks out onto the field, from which it is separated by the gray hospital fence with its nails. These nails, points turned upward, and the fence, and the lodge itself, all have that peculiar dismal, damned look that only hospital and prison buildings have among us.
В больничном дворе стоит небольшой флигель, окруженный целым лесом репейника, крапивы и дикой конопли. Крыша на нем ржавая, труба наполовину обвалилась, ступеньки у крыльца сгнили и поросли травой, а от штукатурки остались одни только следы. Передним фасадом обращен он к больнице, задним – глядит в поле, от которого отделяет его серый больничный забор с гвоздями. Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек.
If you are not afraid of being stung by nettles, let us go along the narrow path leading to the lodge and see what goes on inside. Opening the first door, we enter the entryway. Here, by the walls and around the stove, whole mountains of hospital rubbish are piled up. Mattresses, old torn dressing gowns, trousers, shirts with blue stripes, worn-out footwear fit for nothing – all this rubbish is heaped in piles, crushed together, tangled, rotting, and giving off a suffocating stench.
Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте по узкой тропинке, ведущей к флигелю, и посмотрим, что делается внутри. Отворив первую дверь, мы входим в сени. Здесь у стен и около печки навалены целые горы больничного хлама. Матрацы, старые изодранные халаты, панталоны, рубахи с синими полосками, никуда негодная, истасканная обувь, – вся эта рвань свалена в кучи, перемята, спуталась, гниет и издает удушливый запах.
On top of the rubbish, always with a pipe in his teeth, lies the watchman Nikita, an old retired soldier with tarnished chevrons. He has a stern, worn-out face, beetling brows that give his face the look of a steppe sheepdog, and a red nose; he is not tall, looks lean and sinewy, but his bearing is imposing and his fists are hefty. He belongs to that class of simple-hearted, positive, dutiful, and obtuse people who, more than anything else in the world, love order, and are therefore convinced that they ought to be beaten. He strikes the face, the chest, the back, wherever it lands, and is certain that without this there would be no order here.
На хламе всегда с трубкой в зубах лежит сторож Никита, старый отставной солдат с порыжелыми нашивками. У него суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные. Принадлежит он к числу тех простодушных, положительных, исполнительных и тупых людей, которые больше всего на свете любят порядок и потому убеждены, что их надо бить. Он бьет по лицу, по груди, по спине, по чем попало, и уверен, что без этого не было бы здесь порядка.
Further on you enter a large, spacious room taking up the whole lodge except for the entryway. The walls here are smeared with a dirty blue paint, the ceiling is sooty as in a peasant hut heated without a flue – it’s plain that the stoves smoke here in winter and the fumes are stifling. The windows are disfigured from the inside with iron bars. The floor is gray and full of splinters. It smells of sour cabbage, lamp-wick smoke, bedbugs, and ammonia, and this stench in the first moment gives you the impression of walking into a menagerie.
Далее вы входите в большую, просторную комнату, занимающую весь флигель, если не считать сеней. Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе, – ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец.
In the room stand beds, bolted to the floor. On them sit and lie people in blue hospital dressing gowns and, in the old style, in nightcaps. These are the madmen.
В комнате стоят кровати, привинченные к полу. На них сидят и лежат люди в синих больничных халатах и по-старинному в колпаках. Это – сумасшедшие.
There are five of them here in all. Only one is of the gentry, the rest are all townsmen. The first from the door, a tall, lean townsman with gleaming red mustaches and tear-stained eyes, sits propping his head and gazing at one point. Day and night he grieves, shaking his head, sighing, and smiling bitterly; he rarely takes part in conversation and usually does not answer questions. He eats and drinks mechanically, when given to. Judging by his tormenting, racking cough, his thinness, and the flush on his cheeks, he is beginning to develop consumption.
Всех их здесь пять человек. Только один благородного звания, остальные же все мещане. Первый от двери, высокий, худощавый мещанин с рыжими, блестящими усами и с заплаканными глазами, сидит, подперев голову, и глядит в одну точку. День и ночь он грустит, покачивая головой, вздыхая и горько улыбаясь; в разговорах он редко принимает участие и на вопросы обыкновенно не отвечает. Ест и пьет он машинально, когда дают. Судя по мучительному, бьющему кашлю, худобе и румянцу на щеках, у него начинается чахотка.
After him comes a small, lively, very restless old man with a pointed beard and black, curly hair like a Negro’s. By day he paces the ward from window to window, or sits on his bed with his legs crossed Turkish fashion, and whistles tunelessly, like a bullfinch, sings quietly, and giggles. He shows this same childlike cheerfulness and lively character at night too, when he gets up to pray to God – that is, to knock himself on the chest with his fists and pick at the doorway with his finger. This is Moiseika, a Jew, a simpleton who went out of his mind some twenty years ago, when his hat shop burned down.
За ним следует маленький, живой, очень подвижной старик с острою бородкой и с черными, кудрявыми, как у негра, волосами. Днем он прогуливается по палате от окна к окну или сидит на своей постели, поджав по-турецки ноги, и неугомонно, как снегирь, насвистывает, тихо поет и хихикает. Детскую веселость и живой характер проявляет он и ночью, когда встает за тем, чтобы помолиться богу, то есть постучать себя кулаками по груди и поковырять пальцем в дверях. Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся лет двадцать назад, когда у него сгорела шапочная мастерская.
Of all the inmates of Ward No. 6, only he is allowed to leave the lodge, and even the hospital yard, for the street. He has enjoyed this privilege for a long time, no doubt as an old resident of the hospital and as a quiet, harmless simpleton, the town’s fool, whom people have long grown used to seeing in the streets surrounded by boys and dogs. In his shabby dressing gown, in his absurd nightcap and slippers, sometimes barefoot and even without trousers, he walks the streets, stopping at gates and shops, and begs for a kopeck. In one place they give him kvass, in another bread, in a third a kopeck, so that he usually comes back to the lodge well fed and rich. Everything he brings back with him is taken from him by Nikita for himself. The soldier does this roughly, with feeling, turning out his pockets and calling God to witness that he will never again let the Jew out onto the street, and that disorder is the worst thing in the world to him.
Из всех обитателей палаты No 6 только ему одному позволяется выходить из флигеля и даже из больничного двора на улицу. Такой привилегией он пользуется издавна, вероятно, как больничный старожил и как тихий, безвредный дурачок, городской шут, которого давно уже привыкли видеть на улицах, окруженным мальчишками и собаками. В халатишке, в смешном колпаке и в туфлях, иногда босиком и даже без панталон, он ходит по улицам, останавливаясь у ворот и лавочек, и просит копеечку. В одном месте дадут ему квасу, в другом – хлеба, в третьем – копеечку, так что возвращается он во флигель обыкновенно сытым и богатым. Всё, что он приносит с собой, отбирает у него Никита в свою пользу. Делает это солдат грубо, с сердцем, выворачивая карманы и призывая бога в свидетели, что он никогда уже больше не станет пускать жида на улицу и что беспорядки для него хуже всего на свете.
Moiseika likes to be of service. He brings water to his comrades, covers them up when they sleep, promises each of them to bring back a kopeck from the street and to sew each a new cap; he also feeds his neighbor on the left, the paralytic, with a spoon. He does this not out of compassion or from any considerations of a humane kind, but imitating and unconsciously submitting to his neighbor on the right, Gromov.
Мойсейка любит услуживать. Он подает товарищам воду, укрывает их, когда они спят, обещает каждому принести с улицы по копеечке и сшить по новой шапке; он же кормит с ложки своего соседа с левой стороны, паралитика. Поступает он так не из сострадания и не из каких-либо соображений гуманного свойства, а подражая и невольно подчиняясь своему соседу с правой стороны, Громову.
Ivan Dmitrich Gromov, a man of about thirty-three, of gentle birth, a former court bailiff and provincial secretary, suffers from a persecution mania. He either lies on his bed curled up like a ball, or paces from corner to corner as if for exercise, but seldom sits. He is always agitated, excited, and strained with some vague, indefinite expectation. It takes the slightest rustle in the entryway or a shout in the yard for him to raise his head and begin listening: aren’t they coming for him? Aren’t they looking for him? And his face at such moments expresses extreme anxiety and revulsion.
Иван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией преследования. Он или лежит на постели, свернувшись калачиком, или же ходит из угла в угол, как бы для моциона, сидит же очень редко. Он всегда возбужден, взволнован и напряжен каким-то смутным, неопределенным ожиданием. Достаточно малейшего шороха в сенях или крика на дворе, чтобы он поднял голову и стал прислушиваться: не за ним ли это идут? Не его ли ищут? И лицо его при этом выражает крайнее беспокойство и отвращение.
I like his broad, high-cheekboned face, always pale and unhappy, reflecting, as in a mirror, a soul worn out by struggle and prolonged fear. His grimaces are strange and pained, but the fine lines that deep, sincere suffering has laid upon his face are intelligent and sensible, and there is a warm, healthy gleam in his eyes. I like the man himself, courteous, obliging, and extraordinarily delicate in his dealings with everyone except Nikita. When someone drops a button or a spoon, he quickly jumps up from his bed and picks it up. Every morning he wishes his comrades good morning, and going to sleep wishes them good night.
Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и несчастное, отражающее в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным страхом душу. Гримасы его странны и болезненны, но тонкие черты, положенные на его лицо глубоким искренним страданием, разумны и интеллигентны, и в глазах теплый, здоровый блеск. Нравится мне он сам, вежливый, услужливый и необыкновенно деликатный в обращении со всеми, кроме Никиты. Когда кто-нибудь роняет пуговку или ложку, он быстро вскакивает с постели и поднимает. Каждое утро он поздравляет своих товарищей с добрым утром, ложась спать – желает им спокойной ночи.
Besides his constantly strained state and his grimacing, his madness expresses itself in the following way as well. Sometimes in the evenings he wraps himself up in his dressing gown, and, trembling all over, his teeth chattering, begins to walk quickly from corner to corner and among the beds. It looks as though he has a violent fever. From the way he suddenly stops and glances at his comrades, it is clear that he wants to say something very important, but, apparently reflecting that he will not be listened to or will not be understood, he shakes his head impatiently and goes on pacing. But soon the desire to speak overcomes every consideration, and he gives himself free rein and speaks hotly and passionately. His speech is disorderly, feverish, like delirium, disjointed and not always intelligible, but in it, in the words and in the voice, something extraordinarily fine can be heard. When he speaks you recognize in him both the madman and the man. It is hard to put his mad speech down on paper. He speaks of human baseness, of violence that tramples on truth, of the beautiful life that will one day be on earth, of the window bars that remind him every minute of the stupidity and cruelty of his oppressors. What comes of it is a disorderly, incoherent medley of old, still unsung songs.
Кроме постоянно напряженного состояния и гримасничанья, сумасшествие его выражается еще в следующем. Иногда по вечерам он запахивается в свой халатик и, дрожа всем телом, стуча зубами, начинает быстро ходить из угла в угол и между кроватей. Похоже на то, как будто у него сильная лихорадка. По тому, как он внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его не будут слушать или не поймут, он нетерпеливо встряхивает головой и продолжает шагать. Но скоро желание говорить берет верх над всякими соображениями, и он дает себе волю и говорит горячо и страстно. Речь его беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но зато в ней слышится, и в словах, и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда он говорит, вы узнаете в нем сумасшедшего и человека. Трудно передать на бумаге его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет на земле, об оконных решетках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников. Получается беспорядочное, нескладное попурри из старых, но еще недопетых песен.
II
II
Twelve or fifteen years ago, in the town, on the very main street, in a house of his own there lived an official named Gromov, a solid and well-to-do man. He had two sons: Sergei and Ivan. When already a fourth-year student, Sergei fell ill with galloping consumption and died, and this death seemed to serve as the beginning of a whole series of misfortunes that suddenly rained down on the Gromov family. A week after Sergei’s funeral the old father was brought to trial for forgery and embezzlement, and soon died of typhus in the prison hospital. The house and all the movable property were sold at auction, and Ivan Dmitrich and his mother were left without any means at all.
Лет 12–15 тому назад, в городе, на самой главной улице, в собственном доме проживал чиновник Громов, человек солидный и зажиточный. У него было два сына: Сергей и Иван. Будучи уже студентом четвертого курса, Сергей заболел скоротечною чахоткой и умер, и эта смерть как бы послужила началом целого ряда несчастий, которые вдруг посыпались на семью Громовых. Через неделю после похорон Сергея старик-отец был отдан под суд за подлоги и растраты и вскоре умер в тюремной больнице от тифа. Дом и вся движимость были проданы с молотка, и Иван Дмитрич с матерью остались без всяких средств.
Before, under his father, Ivan Dmitrich, living in Petersburg, where he was studying at the university, received sixty or seventy roubles a month and had no idea of want; now he had to change his life sharply. He had to give penny lessons from morning till night, do copying work, and still go hungry, since all his earnings were sent to his mother for her keep. Ivan Dmitrich could not endure such a life; he lost heart, wasted away, and, abandoning the university, went home. Here, in the little town, he obtained through influence a post as teacher at the district school, but did not get on with his colleagues, was not liked by the pupils, and soon gave up the post. His mother died. He went about half a year without a post, living on nothing but bread and water, then entered the court bailiffs. He held this post until he was discharged owing to illness.
Прежде, при отце, Иван Дмитрич, проживая в Петербурге, где он учился в университете, получал 60 – 70 рублей в месяц и не имел никакого понятия о нужде, теперь же ему пришлось резко изменить свою жизнь. Он должен был от утра до ночи давать грошовые уроки, заниматься перепиской и все-таки голодать, так как весь заработок посылался матери на пропитание. Такой жизни не выдержал Иван Дмитрич; он пал духом, захирел и, бросив университет, уехал домой. Здесь, в городке, он по протекции получил место учителя в уездном училище, но не сошелся с товарищами, не понравился ученикам и скоро бросил место. Умерла мать. Он с полгода ходил без места, питаясь только хлебом и водой, затем поступил в судебные пристава. Эту должность занимал он до тех пор, пока не был уволен по болезни.
Never, even in his young student years, had he given the impression of a healthy man. He was always pale, thin, prone to colds, ate little, slept badly. One glass of wine made his head spin and brought on hysterics. He was always drawn to people, but, owing to his irritable character and suspiciousness, he never grew close to anyone and had no friends. Of the townspeople he always spoke with contempt, saying that their coarse ignorance and sleepy, animal life seemed to him vile and repulsive. He spoke in a tenor voice, loudly, hotly, and never otherwise than with indignation and outrage, or with rapture and amazement, and always sincerely. Whatever you began talking to him about, he brought it all back to one thing: it was stifling and dull to live in the town, society had no higher interests, it led a dull, senseless life, varying it with violence, coarse debauchery, and hypocrisy; scoundrels were well-fed and well-dressed, while honest people lived on crumbs; schools were needed, a local newspaper with an honest direction, a theater, public readings, a rallying of the intelligentsia’s forces; it was necessary for society to become aware of itself and be horrified. In his judgments of people he laid on thick colors, only white and black, recognizing no shades; humanity was divided for him into the honest and the scoundrels; there was no middle ground. Of women and love he always spoke passionately, with rapture, but had never once been in love.
Он никогда, даже в молодые студенческие годы, не производил впечатления здорового. Всегда он был бледен, худ, подвержен простуде, мало ел, дурно спал. От одной рюмки вина у него кружилась голова и делалась истерика. Его всегда тянуло к людям, но, благодаря своему раздражительному характеру и мнительности, он ни с кем близко не сходился и друзей не имел. О горожанах он всегда отзывался с презрением, говоря, что их грубое невежество и сонная животная жизнь кажутся ему мерзкими и отвратительными. Говорил он тенором, громко, горячо и не иначе как негодуя и возмущаясь или с восторгом и удивлением, и всегда искренно. О чем, бывало, ни заговоришь с ним, он всё сводит к одному: в городе душно и скучно жить, у общества нет высших интересов, оно ведет тусклую, бессмысленную жизнь, разнообразя ее насилием, грубым развратом и лицемерием; подлецы сыты и одеты, а честные питаются крохами; нужны школы, местная газета с честным направлением, театр, публичные чтения, сплоченность интеллигентных сил; нужно, чтоб общество сознало себя и ужаснулось. В своих суждениях о людях он клал густые краски, только белую и черную, не признавая никаких оттенков; человечество делилось у него на честных и подлецов; середины же не было. О женщинах и любви он всегда говорил страстно, с восторгом, но ни разу не был влюблен.
In the town, despite the sharpness of his judgments and his nervousness, people loved him and behind his back affectionately called him Vanya. His innate delicacy, his obligingness, his decency, his moral cleanliness, and his shabby little frock coat, his sickly look and family misfortunes, inspired a good, warm, and sad feeling; besides, he was well educated and well read, knew, in the townspeople’s opinion, everything, and was in the town something like a walking reference dictionary.
В городе, несмотря на резкость его суждений и нервность, его любили и за глаза ласково называли Ваней. Его врожденная деликатность, услужливость, порядочность, нравственная чистота и его поношенный сюртучок, болезненный вид и семейные несчастия внушали хорошее, теплое и грустное чувство; к тому же, он был хорошо образован и начитан, знал, по мнению горожан, всё и был в городе чем-то вроде ходячего справочного словаря.
He read a very great deal. He would sit for hours in the club, nervously tugging at his beard and leafing through journals and books; and you could see by his face that he was not reading but swallowing, scarcely managing to chew. One must suppose that reading was one of his morbid habits, since he pounced with equal greed on everything that fell into his hands, even on last year’s newspapers and almanacs. At home he always read lying down.
Читал он очень много. Бывало, всё сидит в клубе, нервно теребит бородку и перелистывает журналы и книги; и по лицу его видно, что он не читает, а глотает, едва успев разжевать. Надо думать, что чтение было одною из его болезненных привычек, так как он с одинаковою жадностью набрасывался на всё, что попадало ему под руки, даже на прошлогодние газеты и календари. Дома у себя читал он всегда лежа.
III
III
One autumn morning, his coat collar turned up and splashing through the mud, Ivan Dmitrich made his way through back lanes and backyards to some townsman’s house, to collect on a writ of execution. His mood was gloomy, as it always was in the mornings. In one of the lanes he met two convicts in chains, with four armed guards escorting them. Ivan Dmitrich had often met convicts before, and every time they had roused in him a feeling of pity and awkwardness, but now this encounter produced on him a peculiar, strange impression. It suddenly seemed to him for some reason that he too might be put in chains and led through the mud to prison in just the same way. Having called on the townsman and on his way back home, he met near the post office a police inspector he knew, who greeted him and walked a few steps with him down the street, and for some reason this seemed suspicious to him. At home, all day, the convicts and the armed soldiers would not leave his head, and an inexplicable inner uneasiness prevented him from reading and concentrating. In the evening he did not light his lamp, and at night he could not sleep, and kept thinking that he might be arrested, put in chains, and thrown into prison. He knew of no guilt in himself and could vouch that in the future too he would never kill, set fire, or steal; but was it so hard to commit a crime unintentionally, involuntarily, and was slander not possible, or, finally, a judicial error? It was not for nothing, after all, that age-old popular wisdom taught one never to renounce the beggar’s sack or the prison cell. And a judicial error, given the present state of legal proceedings, was quite possible and nothing strange in it. People who have an official, business relation to another’s suffering – judges, policemen, doctors, for example – grow, in the course of time, through sheer habit, so hardened that they would like, but cannot, treat their clients otherwise than formally; in this respect they are no different from the peasant who slaughters sheep and calves in his backyard and does not notice the blood. With such a formal, soulless attitude toward the individual, in order to strip an innocent man of all civil rights and sentence him to hard labor, the judge needs only one thing: time. Only time to observe certain formalities, for which the judge is paid his salary, and then – it’s all over. Try then to find justice and protection in this small, dirty little town, two hundred versts from the railway! And is it not laughable to think of justice, when every act of violence is met by society as a reasonable and expedient necessity, while every act of mercy, an acquittal, say, raises a whole storm of unsatisfied, vindictive feeling?
Однажды осенним утром, подняв воротник своего пальто и шлепая по грязи, по переулкам и задворкам пробирался Иван Дмитрич к какому-то мещанину, чтобы получить по исполнительному листу. Настроение у него было мрачное, как всегда по утрам. В одном из переулков встретились ему два арестанта в кандалах и с ними четыре конвойных с ружьями. Раньше Иван Дмитрич очень часто встречал арестантов и всякий раз они возбуждали в нем чувства сострадания и неловкости, теперь же эта встреча произвела на него какое-то особенное, странное впечатление. Ему вдруг почему-то показалось, что его тоже могут заковать в кандалы и таким же образом вести по грязи в тюрьму. Побывав у мещанина и возвращаясь к себе домой, он встретил около почты знакомого полицейского надзирателя, который поздоровался и прошел с ним по улице несколько шагов, и почему-то это показалось ему подозрительным. Дома целый день у него не выходили из головы арестанты и солдаты с ружьями, и непонятная душевная тревога мешала ему читать и сосредоточиться. Вечером он не зажигал у себя огня, а ночью не спал и всё думал о том, что его могут арестовать, заковать и посадить в тюрьму. Он не знал за собой никакой вины и мог поручиться, что и в будущем никогда не убьет, не подожжет и не украдет; но разве трудно совершить преступление нечаянно, невольно, и разве не возможна клевета, наконец, судебная ошибка? Ведь недаром же вековой народный опыт учит от сумы да тюрьмы не зарекаться. А судебная ошибка при теперешнем судопроизводстве очень возможна и ничего в ней нет мудреного. Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например, судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам иначе как формально; с этой стороны они ничем не отличаются от мужика, который на задворках режет баранов и телят и не замечает крови. При формальном же, бездушном отношении к личности, для того, чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, за которые судье платят жалованье, а затем – всё кончено. Ищи потом справедливости и защиты в этом маленьком, грязном городишке, за двести верст от железной дороги! Да и не смешно ли помышлять о справедливости, когда всякое насилие встречается обществом как разумная и целесообразная необходимость и всякий акт милосердия, например, оправдательный приговор, вызывает целый взрыв неудовлетворенного, мстительного чувства?
In the morning Ivan Dmitrich rose from his bed in terror, with a cold sweat on his forehead, now fully convinced that he might be arrested at any minute. If yesterday’s heavy thoughts had stayed with him so long, he thought, then there must be some grain of truth in them. They could hardly have come into his head for no reason at all.
Утром Иван Дмитрич поднялся с постели в ужасе, с холодным потом на лбу, совсем уже уверенный, что его могут арестовать каждую минуту. Если вчерашние тяжелые мысли так долго не оставляют его, – думал он, – то, значит, в них есть доля правды. Не могли же они в самом деле прийти в голову безо всякого повода.
A policeman walked slowly past the windows: that meant something. Now two men had stopped by the house and were silent. Why were they silent?
Городовой, не спеша, прошел мимо окон: это недаром. Вот два человека остановились около дома и молчат. Почему они молчат?
And for Ivan Dmitrich there began agonizing days and nights. Everyone who passed by the windows or came into the yard seemed a spy or a detective. At noon the district police captain usually drove past in his pair down the street; he was on his way from his suburban estate to the police headquarters, but it seemed to Ivan Dmitrich each time that he drove too fast and with some particular air: he was evidently hurrying to announce that a very important criminal had appeared in town. Ivan Dmitrich flinched at every ring of the bell and every knock at the gate, was tormented whenever he met a new person at his landlady’s; when he met policemen or gendarmes he smiled and whistled, to seem indifferent. He did not sleep all night long, waiting for his arrest, but snored and sighed loudly, like a man asleep, so that his landlady would think he was sleeping; for if he were not sleeping, that would mean he was tormented by pangs of conscience – what evidence that would be! Facts and sound logic assured him that all these fears were nonsense and psychopathy, that in arrest and prison, if one looked at the matter more broadly, there was in essence nothing terrible – so long as one’s conscience was at peace; but the more sensibly and logically he reasoned, the stronger and more agonizing his inner unease became. It was like the story of the hermit who wanted to clear himself a little space in the virgin forest; the more zealously he worked with his axe, the thicker and denser the forest grew around him. Ivan Dmitrich, in the end, seeing this was useless, gave up reasoning altogether and gave himself over wholly to despair and fear.
И для Ивана Дмитрича наступили мучительные дни и ночи. Все проходившие мимо окон и входившие во двор казались шпионами и сыщиками. В полдень обыкновенно исправник проезжал на паре по улице; это он ехал из своего подгородного имения в полицейское правление, но Ивану Дмитричу казалось каждый раз, что он едет слишком быстро и с каким-то особенным выражением: очевидно, спешит объявить, что в городе проявился очень важный преступник. Иван Дмитрич вздрагивал при всяком звонке и стуке в ворота, томился, когда встречал у хозяйки нового человека; при встрече с полицейскими и жандармами улыбался и насвистывал, чтобы казаться равнодушным. Он не спал все ночи напролет, ожидая ареста, но громко храпел и вздыхал, как сонный, чтобы хозяйке казалось, что он спит; ведь если не спит, то, значит, его мучают угрызения совести – какая улика! Факты и здравая логика убеждали его, что все эти страхи – вздор и психопатия, что в аресте и тюрьме, если взглянуть на дело пошире, в сущности, нет ничего страшного, – была бы совесть спокойна; но чем умнее и логичнее он рассуждал, тем сильнее и мучительнее становилась душевная тревога. Это было похоже на то, как один пустынник хотел вырубить себе местечко в девственном лесу; чем усерднее он работал топором, тем гуще и сильнее разрастался лес. Иван Дмитрич, в конце концов, видя, что это бесполезно, совсем бросил рассуждать и весь отдался отчаянию и страху.
He began to withdraw from people and avoid them. His work, which even before had been repugnant to him, now became unbearable. He was afraid that someone would somehow set him up, slip a bribe into his pocket unnoticed and then expose him, or that he himself would inadvertently make some mistake in the official papers tantamount to forgery, or lose someone else’s money. Strangely, never at any other time had his mind been so nimble and inventive as now, when every day he devised thousands of varied reasons to be seriously afraid for his freedom and honor. But meanwhile his interest in the outside world, and in books in particular, weakened considerably, and his memory began badly to fail him.
Он стал уединяться и избегать людей. Служба и раньше была ему противна, теперь же она стала для него невыносима. Он боялся, что его как-нибудь подведут, положат ему незаметно в карман взятку и потом уличат, или он сам нечаянно сделает в казенных бумагах ошибку, равносильную подлогу, или потеряет чужие деньги. Странно, что никогда в другое время мысль его не была так гибка и изобретательна, как теперь, когда он каждый день выдумывал тысячи разнообразных поводов к тому, чтобы серьезно опасаться за свою свободу и честь. Но зато значительно ослабел интерес к внешнему миру, в частности к книгам, и стала сильно изменять память.
In the spring, when the snow melted, two half-decayed corpses were found in a ravine near the cemetery – an old woman’s and a boy’s, with signs of violent death. In the town there was talk of nothing but these corpses and the unknown murderers. Ivan Dmitrich, so that people would not think it was he who had killed them, walked the streets smiling, but on meeting acquaintances he turned pale, blushed, and began assuring them that there was no baser crime than the murder of the weak and defenseless. But this lie soon wore him out, and after some reflection he decided that the best thing in his position would be to hide in his landlady’s cellar. In the cellar he sat out a day, then a night, and another day, grew badly chilled, and, waiting for darkness, made his way stealthily, like a thief, back to his room. Until dawn he stood in the middle of the room without moving, listening. Early in the morning, before sunrise, some stove-menders came to his landlady’s. Ivan Dmitrich knew perfectly well that they had come to rebuild the kitchen stove, but fear told him they were policemen disguised as stove-menders. He quietly slipped out of the apartment and, gripped by terror, ran down the street without his hat or coat. Dogs chased after him barking, somewhere behind him a peasant shouted, the wind whistled in his ears, and it seemed to Ivan Dmitrich that all the violence of the whole world had gathered behind his back and was chasing him.
Весной, когда сошел снег, в овраге около кладбища нашли два полусгнившие трупа – старухи и мальчика, с признаками насильственной смерти. В городе только и разговора было, что об этих трупах и неизвестных убийцах. Иван Дмитрич, чтобы не подумали, что это он убил, ходил по улицам и улыбался, а при встрече со знакомыми бледнел, краснел и начинал уверять, что нет подлее преступления, как убийство слабых и беззащитных. Но эта ложь скоро утомила его, и, после некоторого размышления, он решил, что в его положении самое лучшее – это спрятаться в хозяйкин погреб. В погребе просидел он день, потом ночь и другой день, сильно озяб и, дождавшись потемок, тайком, как вор, пробрался к себе в комнату. До рассвета простоял он среди комнаты, не шевелясь и прислушиваясь. Рано утром до восхода солнца к хозяйке пришли печники. Иван Дмитрич хорошо знал, что они пришли затем, чтобы перекладывать в кухне печь, но страх подсказал ему, что это полицейские, переодетые печниками. Он потихоньку вышел из квартиры и, охваченный ужасом, без шапки и сюртука, побежал по улице. За ним с лаем гнались собаки, кричал где-то позади мужик, в ушах свистел воздух, и Ивану Дмитричу казалось, что насилие всего мира скопилось за его спиной и гонится за ним.
He was seized, brought home, and his landlady sent for the doctor. Doctor Andrei Yefimych, of whom more later, prescribed cold compresses for the head and cherry-laurel drops, shook his head sadly, and left, telling the landlady that he would not come again, since it was wrong to interfere with people going out of their minds. Since there was nothing at home to live or be treated on, Ivan Dmitrich was soon sent to the hospital and put in the ward for venereal patients. He did not sleep at night, was fretful, and disturbed the other patients, and soon, by order of Andrei Yefimych, was transferred to Ward No. 6.
Его задержали, привели домой и послали хозяйку за доктором. Доктор Андрей Ефимыч, о котором речь впереди, прописал холодные примочки на голову и лавровишневые капли, грустно покачал головой и ушел, сказав хозяйке, что уж больше он не придет, потому что не следует мешать людям сходить с ума. Так как дома не на что было жить и лечиться, то скоро Ивана Дмитрича отправили в больницу и положили его там в палате для венерических больных. Он не спал по ночам, капризничал и беспокоил больных и скоро, по распоряжению Андрея Ефимыча, был переведен в палату No 6.
Within a year the town had entirely forgotten about Ivan Dmitrich, and his books, which his landlady had dumped in a sledge under the shed, were carried off by boys.
Через год в городе уже совершенно забыли про Ивана Дмитрича, и книги его, сваленные хозяйкой в сани под навесом, были растасканы мальчишками.
IV
IV
Ivan Dmitrich’s neighbor on the left, as I have already said, is Moiseika the Jew; his neighbor on the right is a bloated, almost round peasant with a dull, utterly senseless face. This is a motionless, gluttonous, and filthy animal, long since having lost the capacity to think or feel. From him there constantly comes a sharp, suffocating stench.
Сосед с левой стороны у Ивана Дмитрича, как я уже сказал, жид Мойсейка, сосед же с правой – оплывший жиром, почти круглый мужик с тупым, совершенно бессмысленным лицом. Это – неподвижное, обжорливое и нечистоплотное животное, давно уже потерявшее способность мыслить и чувствовать. От него постоянно идет острый, удушливый смрад.
Nikita, who cleans up after him, beats him terribly, with all his might, sparing not his fists; and what is dreadful here is not that he is beaten – one can grow used to that – but that this stupefied animal answers the blows with neither sound, nor movement, nor any expression of the eyes, but only sways slightly, like a heavy barrel.
Никита, убирающий за ним, бьет его страшно, со всего размаха, не щадя своих кулаков; и страшно тут не то, что его бьют, – к этому можно привыкнуть, – а то, что это отупевшее животное не отвечает на побои ни звуком, ни движением, ни выражением глаз, а только слегка покачивается, как тяжелая бочка.
The fifth and last inmate of Ward No. 6 is a townsman who once served as a sorter at the post office, a small, thin blond man with a kind but somewhat sly face. Judging by his intelligent, calm eyes, which look out clearly and cheerfully, he keeps his own counsel and has some very important and pleasant secret. He has something under his pillow and under his mattress that he shows to no one, not out of fear that it might be taken or stolen, but out of bashfulness. Sometimes he goes up to the window and, turning his back to his comrades, puts something on his chest and looks down at it, bending his head; if you approach him at such a moment, he grows embarrassed and tears the thing off his chest. But his secret is not hard to guess.
Пятый и последний обитатель палаты No 6 – мещанин, служивший когда-то сортировщиком на почте, маленький, худощавый блондин с добрым, но несколько лукавым лицом. Судя по умным, покойным глазам, смотрящим ясно и весело, он себе на уме и имеет какую-то очень важную и приятную тайну. У него есть под подушкой и под матрацем что-то такое, чего он никому не показывает, но не из страха, что могут отнять или украсть, а из стыдливости. Иногда он подходит к окну и, обернувшись к товарищам спиной, надевает себе что-то на грудь и смотрит, нагнув голову; если в это время подойти к нему, то он сконфузится и сорвет что-то с груди. Но тайну его угадать не трудно.
“Congratulate me,” he often says to Ivan Dmitrich, “I’ve been put up for the Order of St. Stanislas, second class with star. The second class with star is given only to foreigners, but for some reason they want to make an exception for me,” he smiles, shrugging his shoulders in bewilderment. “I confess I didn’t expect it!”
– Поздравьте меня, – говорит он часто Ивану Дмитричу, – я представлен к Станиславу второй степени со звездой. Вторую степень со звездой дают только иностранцам, но для меня почему-то хотят сделать исключение, – улыбается он, в недоумении пожимая плечами. – Вот уж, признаться, не ожидал!
“I understand nothing of these things,” Ivan Dmitrich declares gloomily.
– Я в этом ничего не понимаю, – угрюмо заявляет Иван Дмитрич.
“But do you know what I’ll get sooner or later?” the former sorter goes on, slyly narrowing his eyes. “I shall certainly get the Swedish Polar Star. That’s an order worth the trouble. A white cross and a black ribbon. It’s very beautiful.”
– Но знаете, чего я рано или поздно добьюсь? – продолжает бывший сортировщик, лукаво щуря глаза. – Я непременно получу шведскую Полярную Звезду. Орден такой, что стоит похлопотать. Белый крест и черная лента. Это очень красиво.
Nowhere else, probably, is life so monotonous as in the lodge. In the morning the patients, except the paralytic and the fat peasant, wash themselves in the entryway from a large tub and dry themselves on the skirts of their dressing gowns; after this they drink tea, poured out from tin mugs, which Nikita brings from the main building. Each is allowed one mug. At midday they eat cabbage soup and porridge; in the evening they sup on porridge left over from dinner. In between they lie down, sleep, look out the windows, and walk from corner to corner. And so it is every day. Even the former sorter talks always about the same orders.
Вероятно, нигде в другом месте так жизнь не однообразна, как во флигеле. Утром больные, кроме паралитика и толстого мужика, умываются в сенях из большого ушата и утираются фалдами халатов; после этого льют из оловянных кружек чай, который приносит из главного корпуса Никита. Каждому полагается по одной кружке. В полдень едят щи из кислой капусты и кашу, вечером ужинают кашей, оставшеюся от обеда. В промежутках лежат, спят, глядят в окна и ходят из угла в угол. И так каждый день. Даже бывший сортировщик говорит всё об одних и тех же орденах.
Fresh people are rarely seen in Ward No. 6. The doctor has long since stopped admitting new madmen, and there are not many lovers of visiting lunatic asylums in this world. Once every two months Semyon Lazarich the barber comes to the lodge. How he cuts the madmen’s hair, and how Nikita helps him do it, and what confusion the patients fall into every time the drunk, smiling barber appears, we shall not speak of.
Свежих людей редко видят в палате No 6. Новых помешанных доктор давно уже не принимает, а любителей посещать сумасшедшие дома немного на этом свете. Раз в два месяца бывает во флигеле Семен Лазарич, цырюльник. Как он стрижет сумасшедших и как Никита помогает ему делать это, и в какое смятение приходят больные всякий раз при появлении пьяного улыбающегося цырюльника, мы говорить не будем.
Besides the barber, no one looks in at the lodge. The patients are condemned to see day after day no one but Nikita.
Кроме цырюльника никто не заглядывает во флигель. Больные осуждены видеть изо дня в день одного только Никиту.
However, recently a rather strange rumor spread through the hospital building.
Впрочем, недавно по больничному корпусу разнесся довольно странный слух.
It was rumored that a doctor had supposedly begun visiting Ward No. 6.
Распустили слух, что палату No 6 будто бы стал посещать доктор.
V
V
A strange rumor!
Странный слух!
Doctor Andrei Yefimych Ragin is a remarkable man in his own way. They say that in his early youth he was very devout and was preparing himself for a clerical career, and that, having finished the gymnasium course in 1863, he intended to enter a theological academy, but that his father, a doctor of medicine and a surgeon, laughed at him caustically and declared flatly that he would not consider him his son if he became a priest. How true this is I do not know, but Andrei Yefimych himself has more than once admitted that he never felt any calling to medicine, or indeed to any special science at all.
Доктор Андрей Ефимыч Рагин – замечательный человек в своем роде. Говорят, что в ранней молодости он был очень набожен и готовил себя к духовной карьере, и что, кончив в 1863 году курс в гимназии, он намеревался поступить в духовную академию, но будто бы его отец, доктор медицины и хирург, едко посмеялся над ним и заявил категорически, что не будет считать его своим сыном, если он пойдет в попы. Насколько это верно – не знаю, но сам Андрей Ефимыч не раз признавался, что он никогда не чувствовал призвания к медицине и вообще к специальным наукам.
Be that as it may, having finished the course at the medical faculty, he did not take holy orders. He showed no devoutness, and in the early days of his medical career resembled a man of the cloth no more than he does now.
Как бы то ни было, кончив курс по медицинскому факультету, он в священники не постригся. Набожности он не проявлял и на духовную особу в начале своей врачебной карьеры походил так же мало, как теперь.
His appearance is heavy, coarse, peasant-like; with his face, his beard, his flat hair, and his sturdy, clumsy build he calls to mind a tavern-keeper on some highroad, overfed, intemperate, and abrupt. His face is stern, covered with blue veins, his eyes are small, his nose is red. Tall and broad- shouldered, he has enormous hands and feet; it seems that one blow of his fist would knock the life out of a man. But his step is quiet and his gait cautious and insinuating; meeting someone in a narrow corridor he is always the first to stop and make way, and says, not in the bass one expects but in a thin, soft tenor, “I beg your pardon!” On his neck there is a small growth that prevents him from wearing stiff starched collars, and so he always goes about in a soft linen or calico shirt. In general he does not dress like a doctor. He wears the same suit for some ten years, and the new clothes he usually buys at a Jewish shop look on him just as worn and rumpled as the old; in the same frock coat he receives his patients, dines, and pays visits; but this is not out of stinginess, but from a complete indifference to his own appearance.
Наружность у него тяжелая, грубая, мужицкая; своим лицом, бородой, плоскими волосами и крепким, неуклюжим сложением напоминает он трактирщика на большой дороге, разъевшегося, невоздержного и крутого. Лицо суровое, покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При высоком росте и широких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком – дух вон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече в узком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы дать дорогу, и не басом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: "виноват!" У него на шее небольшая опухоль, которая мешает ему носить жесткие крахмальные воротнички, и потому он всегда ходит в мягкой полотняной или ситцевой сорочке. Вообще, одевается он не по-докторски. Одну и ту же пару он таскает лет по десяти, а новая одежа, которую он обыкновенно покупает в жидовской лавке, кажется на нем такою же поношенною и помятою, как старая; в одном и том же сюртуке он и больных принимает, и обедает, и в гости ходит; но это не из скупости, а от полного невнимания к своей наружности.
When Andrei Yefimych came to the town to take up his post, the “charitable institution” was in a dreadful state. In the wards, the corridors, and the hospital yard it was hard to breathe for the stench. The hospital’s peasant orderlies, the nurses, and their children slept in the wards together with the patients. There were complaints of no living with the cockroaches, bedbugs, and mice. In the surgical department erysipelas never let up. In the whole hospital there were only two scalpels and not a single thermometer; potatoes were kept in the bathtubs. The steward, the matron, and the medical assistant robbed the patients, and of the old doctor, Andrei Yefimych’s predecessor, it was said that he had engaged in the secret sale of hospital spirit and had set himself up with an entire harem of nurses and women patients. In the town people knew perfectly well about these disorders, and even exaggerated them, but took them calmly; some justified them by saying that only townsmen and peasants went into the hospital, people who could not well complain, since at home they lived far worse than in the hospital – one couldn’t feed them hazel grouse! Others, in justification, said that the town alone, without the aid of the zemstvo, could not afford to keep up a good hospital; thank God there was even a bad one. And the young zemstvo would not open a clinic either in the town or nearby, pointing out that the town already had its own hospital.
Когда Андрей Ефимыч приехал в город, чтобы принять должность, "богоугодное заведение" находилось в ужасном состоянии. В палатах, коридорах и в больничном дворе тяжело было дышать от смрада. Больничные мужики, сиделки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались, что житья нет от тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении не переводилась рожа. На всю больницу было только два скальпеля и ни одного термометра, в ваннах держали картофель. Смотритель, кастелянша и фельдшер грабили больных, а про старого доктора, предшественника Андрея Ефимыча, рассказывали, будто он занимался тайною продажей больничного спирта и завел себе из сиделок и больных женщин целый гарем. В городе отлично знали про эти беспорядки и даже преувеличивали их, но относились к ним спокойно; одни оправдывали их тем, что в больницу ложатся только мещане и мужики, которые не могут быть недовольны, так как дома живут гораздо хуже, чем в больнице; не рябчиками же их кормить! Другие же в оправдание говорили, что одному городу без помощи земства не под силу содержать хорошую больницу; слава богу, что хоть плохая да есть. А молодое земство не открывало лечебницы ни в городе, ни возле, ссылаясь на то, что город уже имеет свою больницу.
Having inspected the hospital, Andrei Yefimych came to the conclusion that the institution was immoral and highly injurious to the health of the townspeople. In his opinion, the wisest thing to do would be to let the patients out and close the hospital. But he reasoned that for this his will alone would not be enough, and that it would be useless besides; if physical and moral impurity were driven from one place, it would move to another; one had to wait for it to weather away of itself. Besides, if people had opened a hospital and put up with it among themselves, then it must be that they needed it; prejudices and all these everyday vilenesses and abominations were necessary, since in time they were transformed into something useful, as manure into black earth. There was nothing so good on earth that did not have something vile at its source.
Осмотрев больницу, Андрей Ефимыч пришел к заключению, что это учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей. По его мнению, самое умное, что можно было сделать, это – выпустить больных на волю, а больницу закрыть. Но он рассудил, что для этого недостаточно одной только его воли и что это было бы бесполезно; если физическую и нравственную нечистоту прогнать с одного места, то она перейдет на другое; надо ждать, когда она сама выветрится. К тому же, если люди открывали больницу и терпят ее у себя, то, значит, она им нужна; предрассудки и все эти житейские гадости и мерзости нужны, так как они с течением времени перерабатываются во что-нибудь путное, как навоз в чернозем. На земле нет ничего такого хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы гадости.
On taking up his post, Andrei Yefimych treated the disorders, it seemed, with considerable indifference. He asked only that the hospital orderlies and nurses not sleep in the wards, and had two cabinets of instruments put in; the steward, the matron, the medical assistant, and the surgical erysipelas all remained in their places.
Приняв должность, Андрей Ефимыч отнесся к беспорядкам, по-видимому, довольно равнодушно. Он попросил только больничных мужиков и сиделок не ночевать в палатах и поставил два шкапа с инструментами; смотритель же, кастелянша, фельдшер и хирургическая рожа остались на своих местах.
Andrei Yefimych greatly loves intelligence and honesty, but to arrange around himself an intelligent and honest life he lacks the strength of character and the belief in his own right to do so. He is positively unable to order, forbid, or insist. It is as though he had taken a vow never to raise his voice or use the imperative mood. To say “give me” or “bring me” is hard for him; when he wants to eat, he coughs irresolutely and says to the cook, “How would it be if I had some tea”... or, “How would it be if I had dinner.” To tell the steward to stop stealing, or to dismiss him, or to abolish this useless parasitic post altogether, is quite beyond his power. When Andrei Yefimych is deceived, or flattered, or handed some knowingly dishonest bill to sign, he turns red as a crayfish and feels himself in the wrong, but signs the bill all the same; when the patients complain to him of hunger or of the rough nurses, he grows embarrassed and mutters guiltily:
Андрей Ефимыч чрезвычайно любит ум и честность, но чтобы устроить около себя жизнь умную и честную, у него не хватает характера и веры в свое право. Приказывать, запрещать и настаивать он положительно не умеет. Похоже на то, как будто он дал обет никогда не возвышать голоса и не употреблять повелительного наклонения. Сказать "дай" или "принеси" ему трудно; когда ему хочется есть, он нерешительно покашливает и говорит кухарке: "Как бы мне чаю"... или: "Как бы мне пообедать". Сказать же смотрителю, чтоб он перестал красть, или прогнать его, или совсем упразднить эту ненужную паразитную должность – для него совершенно не под силу. Когда обманывают Андрея Ефимыча или льстят ему, или подносят для подписи заведомо подлый счет, то он краснеет, как рак, и чувствует себя виноватым, но счет все-таки подписывает; когда больные жалуются ему на голод или на грубых сиделок, он конфузится и виновато бормочет:
“Very well, very well, I’ll look into it afterward... There must be some misunderstanding here...”
– Хорошо, хорошо, я разберу после... Вероятно, тут недоразумение...
In the early days Andrei Yefimych worked very diligently. He saw patients every day from morning to noon, performed operations, and even attended to an obstetric practice. The ladies said of him that he was attentive and excellent at guessing illnesses, especially children’s and women’s. But in time the work grew noticeably tiresome to him with its monotony and its evident uselessness. Today he would receive thirty patients, and tomorrow, lo, there would be thirty-five, the day after forty, and so on day after day, year after year, while the death rate in the town did not go down and the patients never stopped coming. To offer serious help to forty patients coming in from morning to noon was physically impossible, which meant that, willy-nilly, the result was simply deception. Twelve thousand outpatients had been received in the reporting year, which meant, put simply, that twelve thousand people had been deceived. Nor was it possible to put the serious cases in the wards and treat them according to the rules of science, because there were rules but no science; and if one set philosophy aside and pedantically followed the rules, like other doctors, then, first of all, one needed cleanliness and ventilation, not filth; wholesome food, not cabbage soup made from stinking sour cabbage; and good assistants, not thieves.
В первое время Андрей Ефимыч работал очень усердно. Он принимал ежедневно с утра до обеда, делал операции и даже занимался акушерской практикой. Дамы говорили про него, что он внимателен и отлично угадывает болезни, особенно детские и женские. Но с течением времени дело заметно прискучило ему своим однообразием и очевидною бесполезностью. Сегодня примешь 30 больных, а завтра, глядишь, привалило их 35, послезавтра 40, и так изо дня в день, из года в год, а смертность в городе не уменьшается, и больные не перестают ходить. Оказать серьезную помощь 40 приходящим больным от утра до обеда нет физической возможности, значит, поневоле выходит один обман. Принято в отчетном году 12000 приходящих больных, значит, попросту рассуждая, обмануто 12000 человек. Класть же серьезных больных в палаты и заниматься ими по правилам науки тоже нельзя, потому что правила есть, а науки нет; если же оставить философию и педантически следовать правилам, как прочие врачи, то для этого, прежде всего, нужны чистота и вентиляция, а не грязь, здоровая пища, а не щи из вонючей кислой капусты, и хорошие помощники, а не воры.
And besides, why hinder people from dying, if death is the normal and lawful end of everyone? What would it matter if some shopkeeper or official lived an extra five or ten years? And if the goal of medicine is seen as easing suffering, then the question inevitably arises: why ease it? In the first place, they say suffering leads man to perfection, and, in the second, if mankind really learns to ease its suffering with pills and drops, it will altogether abandon religion and philosophy, in which until now it has found not only defense against every misfortune, but even happiness. Pushkin suffered terrible torments before his death, poor Heine lay paralyzed for several years; why then should not some Andrei Yefimych or Matryona Savishna fall ill too, whose lives are empty of content and would be utterly hollow, like the life of an amoeba, if not for suffering?
Да и к чему мешать людям умирать, если смерть есть нормальный и законный конец каждого? Что из того, если какой-нибудь торгаш или чиновник проживет лишних пять, десять лет? Если же видеть цель медицины в том, что лекарства облегчают страдания, то невольно напрашивается вопрос: зачем их облегчать? Во-первых, говорят, что страдания ведут человека к совершенству, и, во-вторых, если человечество в самом деле научится облегчать свои страдания пилюлями и каплями, то оно совершенно забросит религию и философию, в которых до сих пор находило не только защиту от всяких бед, но даже счастие. Пушкин перед смертью испытывал страшные мучения, бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Савишне, жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амёбы, если бы не страдания?
Weighed down by such reasoning, Andrei Yefimych let matters slide and stopped going to the hospital every day.
Подавляемый такими рассуждениями, Андрей Ефимыч опустил руки и стал ходить в больницу не каждый день.
VI
VI
His life goes on like this. Usually he gets up in the morning at about eight, dresses, and drinks tea. Then he sits down in his study to read, or goes to the hospital. Here, in the hospital, in a narrow, dark corridor, sit the outpatients waiting to be seen. Past them, stamping their boots on the brick floor, run peasant orderlies and nurses, gaunt patients in dressing gowns pass by, corpses and vessels of filth are carried past, children cry, a draft blows through. Andrei Yefimych knows that for feverish, consumptive, and generally impressionable patients such surroundings are agonizing, but what is to be done? In the reception room he is met by the medical assistant Sergei Sergeich, a small, fat man with a shaved, cleanly washed, plump face, with soft, smooth manners, and in a new, roomy suit, looking more like a senator than a medical assistant. In the town he has an enormous practice, wears a white necktie, and considers himself more knowledgeable than the doctor, who has no practice at all. In the corner of the reception room stands a large icon in a shrine, with a heavy icon-lamp, and beside it a candlestick in a white cover; on the walls hang portraits of bishops, a view of the Holy Mountains Monastery, and wreaths of dried cornflowers. Sergei Sergeich is religious and loves splendor. The icon was set up at his own expense; on Sundays one of the patients, by his order, reads an akathist aloud in the reception room, and after the reading Sergei Sergeich himself goes round all the wards with a censer, censing them with incense.
Жизнь его проходит так. Обыкновенно он встает утром часов в восемь, одевается и пьет чай. Потом садится у себя в кабинете читать или идет в больницу. Здесь, в больнице, в узком темном коридорчике сидят амбулаторные больные, ожидающие приемки. Мимо них, стуча сапогами по кирпичному полу, бегают мужики и сиделки, проходят тощие больные в халатах, проносят мертвецов и посуду с нечистотами, плачут дети, дует сквозной ветер. Андрей Ефимыч знает, что для лихорадящих, чахоточных и вообще впечатлительных больных такая обстановка мучительна, но что поделаешь? В приемной встречает его фельдшер Сергей Сергеич, маленький, толстый человек с бритым, чисто вымытым, пухлым лицом, с мягкими плавными манерами и в новом просторном костюме, похожий больше на сенатора, чем на фельдшера. В городе он имеет громадную практику, носит белый галстук и считает себя более сведущим, чем доктор, который совсем не имеет практики. В углу, в приемной, стоит большой образ в киоте, с тяжелою лампадой, возле – ставник в белом чехле; на стенах висят портреты архиереев, вид Святогорского монастыря и венки из сухих васильков. Сергей Сергеич религиозен и любит благолепие. Образ поставлен его иждивением; по воскресеньям в приемной кто-нибудь из больных, по его приказанию, читает вслух акафист, а после чтения сам Сергей Сергеич обходит все палаты с кадильницей и кадит в них ладаном.
There are many patients and little time, and so the matter is limited to a short questioning and the dispensing of some medicine or other, such as flying ointment or castor oil. Andrei Yefimych sits, propping his cheek on his fist, lost in thought, and asks questions mechanically. Sergei Sergeich also sits, rubbing his little hands, and occasionally puts in a word.
Больных много, а времени мало, и потому дело ограничивается одним только коротким опросом и выдачей какого-нибудь лекарства, вроде летучей мази или касторки. Андрей Ефимыч сидит, подперев щеку кулаком, задумавшись, и машинально задает вопросы. Сергей Сергеич тоже сидит, потирает свои ручки и изредка вмешивается.
“We are sick and suffer want,” he says, “because we pray poorly to our merciful Lord. Yes indeed!”
– Болеем и нужду терпим оттого, – говорит он, – что господу милосердному плохо молимся. Да!
During the reception Andrei Yefimych performs no operations at all; he has long since lost the habit of them, and the sight of blood disturbs him unpleasantly. When he has to open a child’s mouth to look at its throat, and the child screams and fights him off with its little hands, his head spins from the noise in his ears and tears come to his eyes. He hurries to prescribe some medicine and waves his hands for the woman to carry the child away quickly.
Во время приемки Андрей Ефимыч не делает никаких операций; он давно уже отвык от них и вид крови его неприятно волнует. Когда ему приходится раскрывать ребенку рот, чтобы заглянуть в горло, а ребенок кричит и защищается ручонками, то от шума в ушах у него кружится голова и выступают слезы на глазах. Он торопится прописать лекарство и машет руками, чтобы баба поскорее унесла ребенка.
During the reception the timidity of the patients and their muddle- headedness soon grow tiresome to him, as does the proximity of the splendid Sergei Sergeich, the portraits on the walls, and his own questions, which he has been asking unchanged for more than twenty years now. And he leaves, having received five or six patients. The medical assistant receives the rest without him.
На приемке скоро ему прискучают робость больных и их бестолковость, близость благолепного Сергея Сергеича, портреты на стенах и свои собственные вопросы, которые он задает неизменно уже более двадцати лет. И он уходит, приняв пять-шесть больных. Остальных без него принимает фельдшер.
With the pleasant thought that, thank God, he has long had no private practice and that no one will disturb him, Andrei Yefimych, on coming home, sits down at once at his desk in the study and begins to read. He reads a very great deal, and always with great pleasure. Half his salary goes on buying books, and of the six rooms in his apartment three are heaped with books and old journals. Most of all he loves works of history and philosophy; of medical journals he subscribes only to The Physician, which he always begins reading from the end. His reading each time goes on without a break for several hours, and does not tire him. He reads not quickly and impetuously, as Ivan Dmitrich once used to read, but slowly, with absorption, often pausing at passages that please him or that he does not understand. Beside the book there always stands a small decanter of vodka, and a salted cucumber or a soaked apple lies right on the cloth, without a plate. Every half hour, without taking his eyes off the book, he pours himself a glass of vodka and drinks it, then, without looking, gropes for the cucumber and bites off a piece.
С приятною мыслью, что, слава богу, частной практики у него давно уже нет и что ему никто не помешает, Андрей Ефимыч, придя домой, немедленно садится в кабинете за стол и начинает читать. Читает он очень много и всегда с большим удовольствием. Половина жалованья уходит у него на покупку книг, и из шести комнат его квартиры три завалены книгами и старыми журналами. Больше всего он любит сочинения по истории и философии; по медицине же выписывает одного только "Врача", которого всегда начинает читать с конца. Чтение всякий раз продолжается без перерыва по нескольку часов и его не утомляет. Читает он не так быстро и порывисто, как когда-то читал Иван Дмитрич, а медленно, с проникновением, часто останавливаясь на местах, которые ему нравятся или непонятны. Около книги всегда стоит графинчик с водкой и лежит соленый огурец или моченое яблоко прямо на сукне, без тарелки. Через каждые полчаса он, не отрывая глаз от книги, наливает себе рюмку водки и выпивает, потом, не глядя, нащупывает огурец и откусывает кусочек.
At three o’clock he goes cautiously to the kitchen door, coughs, and says:
В три часа он осторожно подходит к кухонной двери, кашляет и говорит:
After dinner, a rather poor and untidy one, Andrei Yefimych walks about his rooms, his arms folded on his chest, and thinks. Four o’clock strikes, then five, and still he walks and thinks. Now and then the kitchen door creaks and Daryushka’s red, sleepy face appears from it.
После обеда, довольно плохого и неопрятного, Андрей Ефимыч ходит по своим комнатам, скрестив на груди руки, и думает. Бьет четыре часа, потом пять, а он все ходит и думает. Изредка поскрипывает кухонная дверь и показывается из нее красное, заспанное лицо Дарьюшки.
“Andrei Yefimych, isn’t it time for your beer?” she asks anxiously.
– Андрей Ефимыч, вам не пора пиво пить? – спрашивает она озабоченно.
“No, not yet...” he answers. “I’ll wait a little... wait a little...”
– Нет, еще не время... – отвечает он. – Я погожу... погожу...
Toward evening the postmaster, Mikhail Averyanych, usually comes by, the only man in the whole town whose company is not burdensome to Andrei Yefimych. Mikhail Averyanych was once a very wealthy landowner and served in the cavalry, but was ruined and, in his need, entered the postal service in his old age. He has a hale, healthy look, luxuriant gray side-whiskers, well-bred manners, and a loud, pleasant voice. He is kind and sensitive, but quick-tempered. When at the post office one of the visitors protests, disagrees, or simply starts arguing, Mikhail Averyanych turns purple, shakes all over, and shouts in a thunderous voice, “Silence!” – so that the post office has long had the reputation of an establishment where it is frightening to be. Mikhail Averyanych respects and loves Andrei Yefimych for his education and nobility of soul, but looks down on the rest of the townsfolk, as on his own subordinates.
К вечеру обыкновенно приходит почтмейстер, Михаил Аверьяныч, единственный во всем городе человек, общество которого для Андрея Ефимыча не тягостно. Михаил Аверьяныч когда-то был очень богатым помещиком и служил в кавалерии, но разорился и из нужды поступил под старость в почтовое ведомство. У него бодрый, здоровый вид, роскошные седые бакены, благовоспитанные манеры и громкий приятный голос. Он добр и чувствителен, но вспыльчив. Когда на почте кто-нибудь из посетителей протестует, не соглашается или просто начинает рассуждать, то Михаил Аверьяныч багровеет, трясется всем телом я кричит громовым голосом: "Замолчать!", так что за почтовым отделением давно уже установилась репутация учреждения, в котором страшно бывать. Михаил Аверьяныч уважает и любит Андрея Ефимыча за образованность и благородство души, к прочим же обывателям относится свысока, как к своим подчиненным.
“Here I am!” he says, coming in to Andrei Yefimych. “Good evening, my dear fellow! I daresay I’ve bored you to death by now, eh?”
– А вот и я! – говорит он, входя к Андрею Ефимычу. – Здравствуйте, мой дорогой! Небось я уже надоел вам, а?
“On the contrary, I’m very glad,” the doctor answers him. “I’m always glad to see you.”
– Напротив, очень рад, – отвечает ему доктор. – Я всегда рад вам.
The friends sit down on the sofa in the study and for a while smoke in silence.
Приятели садятся в кабинете на диван и некоторое время молча курят.
“Daryushka, how would it be if we had some beer!” says Andrei Yefimych.
– Дарьюшка, как бы нам пива! – говорит Андрей Ефимыч.
They drink the first bottle in silence too: the doctor lost in thought, and Mikhail Averyanych with a cheerful, animated look, like a man who has something very interesting to tell. The conversation is always begun by the doctor.
Первую бутылку выпивают тоже молча: доктор – задумавшись, а Михаил Аверьяныч – с веселым, оживленным видом, как человек, который имеет рассказать что-то очень интересное. Разговор всегда начинает доктор.
“What a pity,” he says slowly and quietly, shaking his head and not looking his interlocutor in the eye (he never looks anyone in the eye), “what a deep pity it is, my dear Mikhail Averyanych, that there is not a single person in our town who knows how to, and loves to, carry on an intelligent and interesting conversation. It is a tremendous deprivation for us. Even the intelligentsia does not rise above banality; its level of development, I assure you, is not a whit higher than that of the lower classes.”
– Как жаль, – говорит он медленно и тихо, покачивая головой и не глядя в глаза собеседнику (он никогда не смотрит в глаза), – как глубоко жаль, уважаемый Михаил Аверьяныч, что в нашем городе совершенно нет людей, которые бы умели и любили вести умную и интересную беседу. Это громадное для нас лишение. Даже интеллигенция не возвышается над пошлостью; уровень ее развития, уверяю вас, нисколько не выше, чем у низшего сословия.
“Perfectly true. I agree.”
– Совершенно верно. Согласен.
“As you yourself know,” the doctor goes on, quietly and with pauses, “everything in this world is insignificant and uninteresting, except the higher spiritual manifestations of the human mind. The mind draws a sharp line between animal and man, hints at the latter’s divinity, and to some extent even substitutes for him the immortality he does not have. On that basis, the mind serves as the sole possible source of enjoyment. We, however, neither see nor hear mind anywhere around us – which means we are deprived of enjoyment. True, we have books, but that is not at all the same as living conversation and intercourse. If you will permit a not quite happy comparison, books are the notes, and conversation is the singing.”
– Вы сами изволите знать, – продолжает доктор тихо и с расстановкой, – что на этом свете всё незначительно и неинтересно, кроме высших духовных проявлений человеческого ума. Ум проводит резкую грань между животным и человеком, намекает на божественность последнего и в некоторой степени даже заменяет ему бессмертие, которого нет. Исходя из этого, ум служит единственно возможным источником наслаждения. Мы же не видим и не слышим около себя ума, – значит, мы лишены наслаждения. Правда, у нас есть книги, но это совсем не то, что живая беседа и общение. Если позволите сделать не совсем удачное сравнение, то книги – это ноты, а беседа – пение.
“Perfectly true.”
– Совершенно верно.
A silence falls. Daryushka comes out of the kitchen and, with an expression of dull sorrow, propping her face on her fist, stops in the doorway to listen.
Наступает молчание. Из кухни выходит Дарьюшка и с выражением тупой скорби, подперев кулачком лицо, останавливается в дверях, чтобы послушать.
“Ah!” sighs Mikhail Averyanych. “You want intelligence from people nowadays!”
– Эх! – вздыхает Михаил Аверьяныч. – Захотели от нынешних ума!
And he tells of how life used to be lived, healthy, merry, and interesting, what an intelligent intelligentsia there was in Russia then, and how highly it held notions of honor and friendship. Money was lent without a note of hand, and it was considered a disgrace not to lend a helping hand to a comrade in need. And what campaigns there were, what adventures, what skirmishes, what comrades, what women! And the Caucasus – what a marvelous land! And the wife of one battalion commander, a strange woman, used to put on an officer’s uniform and ride off in the evenings into the mountains, alone, without a guide. They say that in the native villages she had a romance with some little prince.
И он рассказывает, как жилось прежде здорово, весело и интересно, какая была в России умная интеллигенция и как высоко она ставила понятия о чести и дружбе. Давали деньги взаймы без векселя, и считалось позором не протянуть руку помощи нуждающемуся товарищу. А какие были походы, приключения, стычки, какие товарищи, какие женщины! А Кавказ – какой удивительный край! А жена одного батальонного командира, странная женщина, надевала офицерское платье и уезжала по вечерам в горы, одна без проводника. Говорят, что в аулах у нее был роман с каким-то князьком.
“Queen of Heaven, dear mother...” sighs Daryushka.
– Царица небесная, матушка... – вздыхает Дарьюшка.
“And how they drank! How they ate! And what desperate liberals there were!”
– А как пили! Как ели! А какие были отчаянные либералы!
Andrei Yefimych listens and does not hear; he is thinking about something, and sipping his beer.
Андрей Ефимыч слушает и не слышит; он о чем-то думает и прихлебывает пиво.
“I often dream of intelligent people and conversations with them,” he says suddenly, cutting Mikhail Averyanych off. “My father gave me an excellent education, but under the influence of the ideas of the sixties made me become a doctor. I think that if I had not obeyed him then, I would now be right at the center of intellectual life. I would probably be a member of some faculty. Of course, the mind too is not eternal and is transient, but you already know why I feel drawn to it. Life is a vexing trap. When a thinking man reaches maturity and comes to full consciousness, he cannot help feeling himself as if in a trap from which there is no way out. Indeed, against his will he has been summoned by some chance occurrences out of non-being into life... Why? He wants to learn the meaning and purpose of his existence, and is told nothing, or is told absurdities; he knocks – no one opens to him; death comes to him – also against his will. And so, just as in prison people bound by a common misfortune feel easier when they come together, so in life one does not notice the trap when people inclined to analysis and generalization come together and spend their time exchanging proud, free ideas. In this sense the mind is an irreplaceable enjoyment.”
– Мне часто снятся умные люди и беседы с ними, – говорит он неожиданно, перебивая Михаила Аверьяныча. – Мой отец дал мне прекрасное образование, но под влиянием идей шестидесятых годов заставил меня сделаться врачом. Мне кажется, что если б я тогда не послушался его, то теперь я находился бы в самом центре умственного движения. Вероятно, был бы членом какого-нибудь факультета. Конечно, ум тоже не вечен и преходящ, но вы уже знаете, почему я питаю к нему склонность. Жизнь есть досадная ловушка. Когда мыслящий человек достигает возмужалости и приходит в зрелое сознание, то он невольно чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. В самом деле, против его воли вызван он какими-то случайностями из небытия к жизни... Зачем? Хочет он узнать смысл и цель своего существования, ему не говорят или же говорят нелепости; он стучится – ему не отворяют; к нему приходит смерть – тоже против его воли. И вот, как в тюрьме, люди, связанные общим несчастием, чувствуют себя легче, когда сходятся вместе, так и в жизни не замечаешь ловушки, когда люди, склонные к анализу и обобщениям, сходятся вместе и проводят время в обмене гордых, свободных идей. В этом смысле ум есть наслаждение незаменимое.
“Perfectly true.”
– Совершенно верно.
Not looking his interlocutor in the eye, quietly and with pauses, Andrei Yefimych goes on talking about intelligent people and conversations with them, and Mikhail Averyanych listens attentively and agrees: “Perfectly true.”
Не глядя собеседнику в глаза, тихо и с паузами, Андрей Ефимыч продолжает говорить об умных людях и беседах с ними, а Михаил Аверьяныч внимательно слушает его и соглашается: "Совершенно верно".
“And you don’t believe in the immortality of the soul?” the postmaster suddenly asks.
– А вы не верите в бессмертие души? – вдруг спрашивает почтмейстер.
– No, my dear Mikhail Averyanych, I don’t believe it, and I have no grounds for believing it.
– Нет, уважаемый Михаил Аверьяныч, не верю и не имею основания верить.
– I confess I have my doubts too. And yet, all the same, I have a feeling as if I shall never die. Oh, I say to myself, you old devil, it’s time you were dying! But some little voice in my soul says: don’t believe it, you won’t die!...
– Признаться, и я сомневаюсь. А хотя, впрочем, у меня такое чувство, как будто я никогда не умру. Ой, думаю себе, старый хрен, умирать пора! А в душе какой-то голосочек: не верь, не умрешь!..
A little after nine o’clock Mikhail Averyanych takes his leave. Putting on his fur coat in the hall, he says with a sigh:
В начале десятого часа Михаил Аверьяныч уходит. Надевая в передней шубу, он говорит со вздохом:
– What a wilderness fate has cast us into, though!
– Однако, в какую глушь занесла нас судьба!
– The most vexing thing of all is that it’s here we’ll have to die too. Ah, well!...
Досаднее всего, что здесь и умирать придется. Эх!..
VII
VII
Having seen his friend off, Andrei Yefimych sits down at the table and begins reading again. The stillness of the evening, and then of the night, is broken by no sound at all, and time, it seems, comes to a stop and freezes together with the doctor over his book, and it seems that nothing exists except this book and the lamp with its green shade. The doctor’s coarse, peasant face is gradually lit by a smile of tenderness and rapture before the workings of the human mind. Oh, why is man not immortal? he thinks. Why the brain’s centers and convolutions, why sight, speech, self-awareness, genius, if all of it is fated to go into the ground and, in the end, grow cold together with the earth’s crust, and then for millions of years to go whirling with the earth around the sun to no purpose and with no end in view? To grow cold and then go whirling, there is no need at all to draw a man out of non-being, a man with his lofty, almost godlike mind, and then, as if in mockery, turn him into clay.
Проводив приятеля, Андрей Ефимыч садится за стол и опять начинает читать. Тишина вечера и потом ночи не нарушается ни одним звуком, и время, кажется, останавливается и замирает вместе с доктором над книгой, и кажется, что ничего не существует, кроме этой книги и лампы с зеленым колпаком. Грубое, мужицкое лицо доктора мало-помалу озаряется улыбкой умиления и восторга перед движениями человеческого ума. О, зачем человек не бессмертен? – думает он. – Зачем мозговые центры и извилины, зачем зрение, речь, самочувствие, гений, если всему этому суждено уйти в почву и, в конце концов, охладеть вместе с земною корой, а потом миллионы лет без смысла и без цели носиться с землей вокруг солнца? Для того, чтобы охладеть и потом носиться, совсем не нужно извлекать из небытия человека с его высоким, почти божеским умом, и потом, словно в насмешку, превращать его в глину.
The exchange of matter! But what cowardice, to console oneself with this surrogate of immortality! The unconscious processes that take place in nature are lower even than human stupidity, since in stupidity there is at least consciousness and will, while in those processes there is nothing at all. Only a coward, in whom there is more fear of death than dignity, can console himself with the thought that his body will in time go on living in the grass, in a stone, in a toad... To see one’s immortality in the exchange of matter is as strange as prophesying a brilliant future for the case after a precious violin has been smashed and rendered useless.
Обмен веществ! Но какая трусость утешать себя этим суррогатом бессмертия! Бессознательные процессы, происходящие в природе, ниже даже человеческой глупости, так как в глупости есть все-таки сознание и воля, в процессах же ровно ничего. Только трус, у которого больше страха перед смертью, чем достоинства, может утешать себя тем, что тело его будет со временем жить в траве, в камне, в жабе... Видеть свое бессмертие в обмене веществ так же странно, как пророчить блестящую будущность футляру после того, как разбилась и стала негодною дорогая скрипка.
When the clock strikes, Andrei Yefimych leans back in his armchair and closes his eyes to think a little. And unwittingly, under the influence of the good thoughts he has been reading, he casts a glance over his past and his present. The past is repellent, better not to remember it. And the present is the same as the past. He knows that at the very moment his thoughts go whirling together with the cooled earth around the sun, close beside the doctor’s own quarters, in the big building, people lie languishing in sickness and physical filth; perhaps someone is not sleeping and is doing battle with insects, someone is catching erysipelas or groaning from a bandage wound too tight; perhaps the patients are playing cards with the attendants and drinking vodka. In the past year twelve thousand people were deceived; the whole business of the hospital, just as twenty years ago, is built on theft, squabbling, gossip, favoritism, on crude charlatanry, and the hospital remains, as before, an institution that is immoral and in the highest degree harmful to the health of the townspeople. He knows that in Ward No. 6, behind its bars, Nikita beats the patients, and that Moiseika goes about the town every day collecting alms.
Когда бьют часы, Андрей Ефимыч откидывается на спинку кресла и закрывает глаза, чтобы немножко подумать. И невзначай, под влиянием хороших мыслей, вычитанных из книги, он бросает взгляд на свое прошедшее и на настоящее. Прошлое противно, лучше не вспоминать о нем. А в настоящем то же, что в прошлом. Он знает, что в то время, когда его мысли носятся вместе с охлажденною землей вокруг солнца, рядом с докторской квартирой, в большом корпусе томятся люди в болезнях и физической нечистоте; быть может, кто-нибудь не спит и воюет с насекомыми, кто-нибудь заражается рожей или стонет от туго положенной повязки; быть может, больные играют в карты с сиделками и пьют водку. В отчетном году было обмануто 12000 человек; всё больничное дело, как и 20 лет назад, построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовстве, на грубом шарлатанстве, и больница по-прежнему представляет из себя учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей. Он знает, что в палате No 6 за решетками Никита колотит больных и что Мойсейка каждый день ходит по городу и собирает милостыню.
On the other hand, he knows perfectly well that over the last twenty-five years medicine has undergone a fabulous change. When he was a student at the university, it seemed to him that medicine would soon share the fate of alchemy and metaphysics, but now, reading at night, he finds medicine moving, arousing in him amazement and even rapture. Indeed, what unexpected brilliance, what a revolution! Thanks to antisepsis, operations are performed that the great Pirogov considered impossible even in spe in hope, in the future (Latin).. Ordinary district doctors now venture to perform resection of the knee joint; out of a hundred abdominal operations there is only one fatal case, and stone in the bladder is considered so trifling a matter that it is not even written about. Syphilis is cured radically. And the theory of heredity, hypnotism, the discoveries of Pasteur and Koch, hygiene with its statistics, and our own Russian district medicine? Psychiatry, with its present-day classification of illnesses, its methods of diagnosis and treatment – compared with what it was, this is a whole Elbrus. Nowadays cold water is no longer poured on the heads of the insane, nor are they put into strait-jackets; they are treated humanely, and even, as the newspapers write, given theatricals and balls. Andrei Yefimych knows that, given present-day views and tastes, such an abomination as Ward No. 6 is possible only two hundred versts from a railway, in a little town where the mayor and all the town councilors are half-literate tradesmen who see in a doctor a priest to be believed without any question, even were he to pour molten tin down their throats; anywhere else, the public and the newspapers would long ago have torn this little Bastille to shreds.
С другой же стороны, ему отлично известно, что за последние 25 лет с медициной произошла сказочная перемена. Когда он учился в университете, ему казалось, что медицину скоро постигнет участь алхимии и метафизики, теперь же, когда он читает по ночам, медицина трогает его и возбуждает в нем удивление и даже восторг. В самом деле, какой неожиданный блеск, какая революция! Благодаря антисептике, делают операции, какие великий Пирогов считал невозможными даже in spe в надежде, в будущем (лат.).. Обыкновенные земские врачи решаются производить резекцию коленного сустава, на сто чревосечений один только смертный случай, а каменная болезнь считается таким пустяком, что о ней даже не пишут. Радикально излечивается сифилис. А теория наследственности, гипнотизм, открытия Пастера и Коха, гигиена со статистикой, а наша русская земская медицина? Психиатрия с ее теперешнею классификацией болезней, методами распознавания и лечения – это в сравнении с тем, что было, целый Эльборус. Теперь помешанным не льют на голову холодную воду и не надевают на них горячечных рубах; их содержат по-человечески и даже, как пишут в газетах, устраивают для них спектакли и балы. Андрей Ефимыч знает, что при теперешних взглядах и вкусах такая мерзость, как палата No 6, возможна разве только в двухстах верстах от железной дороги, в городке, где городской голова и все гласные – полуграмотные мещане, видящие во враче жреца, которому нужно верить без всякой критики, хотя бы он вливал в рот расплавленное олово; в другом же месте публика и газеты давно бы уже расхватали в клочья эту маленькую Бастилию.
"But what of it?" Andrei Yefimych asks himself, opening his eyes. "What follows from it? There is antisepsis, and there is Koch, and Pasteur, and yet the essence of the matter has not changed in the least. Sickness and mortality are just the same as ever. The insane are given balls and theatricals, but they are still not let out into freedom. So it is all nonsense and vanity, and between the best Vienna clinic and my own hospital there is, in essence, no difference at all."
"Но что же? – спрашивает себя Андрей Ефимыч, открывая глаза. – Что же из этого? И антисептика, и Кох, и Пастер, а сущность дела нисколько не изменилась. Болезненность и смертность всё те же. Сумасшедшим устраивают балы и спектакли, а на волю их все-таки не выпускают. Значит, всё вздор и суета, и разницы между лучшею венскою клиникой и моею больницей, в сущности, нет никакой".
But grief, and a feeling akin to envy, keep him from being indifferent. It must be from weariness. His heavy head sinks toward the book, he puts his hands under his face to make it softer, and thinks:
Но скорбь и чувство, похожее на зависть, мешают ему быть равнодушным. Это, должно быть, от утомления. Тяжелая голова склоняется к книге, он кладет под лицо руки, чтобы мягче было, и думает:
"I serve a harmful cause and draw a salary from people I am deceiving; I am not honest. But then, in myself I am nothing, I am only a particle of a necessary social evil: all district officials are harmful and draw their salaries for nothing... So it is not I who am to blame for my dishonesty, but the times... Had I been born two hundred years later, I would have been different."
"Я служу вредному делу и получаю жалованье от людей, которых обманываю; я не честен. Но ведь сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла: все уездные чиновники вредны и даром получают жалованье... Значит, в своей нечестности виноват не я, а время... Родись я двумястами лет позже, я был бы другим".
When the clock strikes three, he puts out the lamp and goes off to his bedroom. He does not feel like sleeping.
Когда бьет 3 часа, он тушит лампу и уходит в спальню. Спать ему не хочется.
VIII
VIII
Some two years ago the district council grew generous and resolved to allocate three hundred rubles a year as a grant for strengthening the medical staff of the town hospital, pending the opening of a district hospital, and to assist Andrei Yefimych the town summoned the district doctor Yevgeny Fyodorych Khobotov. He is still a very young man – not yet thirty – tall, dark-haired, with wide cheekbones and small eyes; his ancestors were probably of some non-Russian stock. He arrived in the town without a penny to his name, with a small suitcase and a plain, homely young woman whom he calls his cook. This woman has a nursing infant. Yevgeny Fyodorych goes about in a peaked cap and high boots, and in winter in a sheepskin coat. He has grown close with the medical assistant Sergei Sergeich and with the treasurer, while the other officials he calls, for some reason, aristocrats, and keeps his distance from them. In his whole lodging he has only one book – "The Latest Prescriptions of the Vienna Clinic for 1881." Whenever he goes to see a patient, he always takes this little book along. In the evenings, at the club, he plays billiards, but does not care for cards. He is a great one for using in conversation such expressions as "a lot of fuss," "sauce with trimmings," "don’t try to pull the wool over my eyes," and the like.
Года два тому назад земство расщедрилось и постановило выдавать триста рублей ежегодно в качестве пособия на усиление медицинского персонала в городской больнице впредь до открытия земской больницы, и на помощь Андрею Ефимычу был приглашен городом уездный врач Евгений Федорыч Хоботов. Это еще очень молодой человек – ему нет и тридцати, – высокий брюнет с широкими скулами и маленькими глазками; вероятно, предки его были инородцами. Приехал он в город без гроша денег, с небольшим чемоданчиком и с молодою некрасивою женщиной, которую он называет своею кухаркой. У этой женщины грудной младенец. Ходит Евгений Федорыч в фуражке с козырьком и в высоких сапогах, а зимой в полушубке. Он близко сошелся с фельдшером Сергеем Сергеичем и с казначеем, а остальных чиновников называет почему-то аристократами и сторонится их. Во всей квартире у него есть только одна книга – "Новейшие рецепты венской клиники за 1881 г." Идя к больному, он всегда берет с собой и эту книжку. В клубе по вечерам играет он в бильярд, карт же не любит. Большой охотник употреблять в разговоре такие слова, как канитель, мантифолия с уксусом, будет тебе тень наводить и т. п.
He comes to the hospital twice a week, makes the rounds of the wards and admits patients. The utter absence of antisepsis and the use of blood-cupping outrage him, but he introduces no new order, fearing to offend Andrei Yefimych by it. He considers his colleague Andrei Yefimych an old rogue, suspects him of having considerable means, and secretly envies him. He would gladly take his place.
В больнице он бывает два раза в неделю, обходит палаты и делает приемку больных. Совершенное отсутствие антисептики и кровососные банки возмущают его, но новых порядков он не вводит, боясь оскорбить этим Андрея Ефимыча. Своего коллегу Андрея Ефимыча он считает старым плутом, подозревает у него большие средства и втайне завидует ему. Он охотно бы занял его место.
IX
IX
One spring evening, toward the end of March, when the snow had already gone from the ground and starlings were singing in the hospital garden, the doctor went out to see his friend the postmaster to the gate. Just at that moment Moiseika the Jew was coming into the yard, returning from his rounds. He was bareheaded, in thin galoshes worn on bare feet, and he carried in his hands a small sack of alms.
В один из весенних вечеров, в конце марта, когда уже на земле не было снега и в больничном саду пели скворцы, доктор вышел проводить до ворот своего приятеля почтмейстера. Как раз в это время во двор входил жид Мойсейка, возвращавшийся с добычи. Он был без шапки и в мелких калошах на босую ногу и в руках держал небольшой мешочек с милостыней.
– Give me a kopeck! – he said to the doctor, shivering with cold and smiling.
– Дай копеечку! – обратился он к доктору, дрожа от холода и улыбаясь.
Andrei Yefimych, who had never known how to refuse anyone, gave him a ten-kopeck piece.
Андрей Ефимыч, который никогда не умел отказывать, подал ему гривенник.
"How bad this is," he thought, looking at his bare feet with their thin, red ankles. "It’s wet out."
"Как это нехорошо, – подумал он, глядя на его босые ноги с красными тощими щиколками. – Ведь мокро".
And moved by a feeling that was part pity and part revulsion, he followed the Jew into the lodge, glancing now at his bald head, now at his ankles. As the doctor entered, Nikita jumped up from a heap of rubbish and drew himself up.
И, побуждаемый чувством, похожим и на жалость, и на брезгливость, он пошел во флигель вслед за евреем, поглядывая то на его лысину, то на щиколки. При входе доктора, с кучи хлама вскочил Никита и вытянулся.
– Good day, Nikita, – said Andrei Yefimych gently. – Couldn’t this Jew be given some boots or something? He’ll catch cold otherwise.
– Здравствуй, Никита, – сказал мягко Андрей Ефимыч. – Как бы этому еврею выдать сапоги, что ли, а то простудится.
– Yes, Your Honor. I’ll report it to the superintendent.
– Слушаю, ваше высокоблагородие. Я доложу смотрителю.
– Please do. Ask him on my behalf. Tell him I requested it.
– Пожалуйста. Ты попроси его от моего имени. Скажи, что я просил.
The door from the entryway into the ward stood open. Ivan Dmitrich, lying on his bed and propped up on one elbow, listened uneasily to the unfamiliar voice and suddenly recognized the doctor. He began to tremble all over with rage, jumped up, and with a red, furious face and bulging eyes ran out into the middle of the ward.
Дверь из сеней в палату была отворена. Иван Дмитрич, лежа на кровати и приподнявшись на локоть, с тревогой прислушивался к чужому голосу и вдруг узнал доктора. Он весь затрясся от гнева, вскочил и с красным, злым лицом, с глазами навыкате, выбежал на середину палаты.
– The doctor’s come! – he shouted, and burst out laughing. – At last! Gentlemen, I congratulate you, the doctor is honoring us with a visit! Cursed reptile! – he shrieked, and stamped his foot in a frenzy such as had never before been seen in the ward. – Kill this reptile! No, killing’s not enough! Drown him in the privy!
– Доктор пришел! – крикнул он и захохотал. – Наконец-то! Господа, поздравляю, доктор удостоивает нас своим визитом! Проклятая гадина! – взвизгнул он и в исступлении, какого никогда еще не видели в палате, топнул ногой. – Убить эту гадину! Нет, мало убить! Утопить в отхожем месте!
Andrei Yefimych, who heard this, looked in from the entryway into the ward and asked mildly:
Андрей Ефимыч, слышавший это, выглянул из сеней в палату и спросил мягко:
– What for?
– За что?
– What for? – cried Ivan Dmitrich, approaching him with a threatening air and convulsively wrapping his dressing gown about himself. – What for? Thief! – he said with loathing, twisting his lips as though about to spit. – Charlatan! Hangman!
– За что? – крикнул Иван Дмитрич, подходя к нему с угрожающим видом и судорожно запахиваясь в халат. – За что? Вор! – проговорил он с отвращением и делая губы так, как будто желая плюнуть. – Шарлатан! Палач!
– Calm yourself, – said Andrei Yefimych, smiling guiltily. – I assure you, I have never stolen anything, and as for the rest, no doubt you greatly exaggerate. I see you are angry with me. Calm yourself, I beg you, if you can, and tell me coolly: what are you angry about?
– Успокойтесь, – сказал Андрей Ефимыч, виновато улыбаясь. – Уверяю вас, я никогда ничего не крал, в остальном же, вероятно, вы сильно преувеличиваете. Я вижу, что вы на меня сердиты. Успокойтесь, прошу вас, если можете, и скажите хладнокровно: за что вы сердиты?
– Then why do you keep me here?
– А за что вы меня здесь держите?
– Because you are ill.
– За то, что вы больны.
– Yes, ill. But then, tens, hundreds of madmen walk about free, because your ignorance is incapable of telling them from the healthy. Why then must I and these other unfortunates sit here for everyone, like scapegoats? You, the medical assistant, the superintendent, and all your hospital riffraff are, morally speaking, immeasurably lower than any one of us – why then do we sit here and not you? Where’s the logic?
– Да, болен. Но ведь десятки, сотни сумасшедших гуляют на свободе, потому что ваше невежество неспособно отличить их от здоровых. Почему же я и вот эти несчастные должны сидеть тут за всех, как козлы отпущения? Вы, фельдшер, смотритель и вся ваша больничная сволочь в нравственном отношении неизмеримо ниже каждого из нас, почему же мы сидим, а вы нет? Где логика?
– Moral standing and logic have nothing to do with it. Everything depends on chance. Whoever is put away, sits; whoever is not put away, walks free, that’s all there is to it. In the fact that I am a doctor and you a mental patient, there is neither morality nor logic, only a bare accident.
– Нравственное отношение и логика тут ни при чем. Всё зависит от случая. Кого посадили, тот сидит, а кого не посадили, тот гуляет, вот и всё. В том, что я доктор, а вы душевнобольной, нет ни нравственности, ни логики, а одна только пустая случайность.
– I don’t understand this nonsense... – Ivan Dmitrich said dully, and sat down on his bed.
– Этой ерунды я не понимаю... – глухо проговорил Иван Дмитрич и сел на свою кровать.
Moiseika, whom Nikita was too abashed to search in the doctor’s presence, laid out on his bed little pieces of bread, scraps of paper, and bones, and, still shivering with cold, began chattering something quickly and in a singsong voice in Yiddish. He had evidently imagined that he had opened a little shop.
Мойсейка, которого Никита постеснялся обыскивать в присутствии доктора, разложил у себя на постели кусочки хлеба, бумажки и косточки и, всё еще дрожа от холода, что-то быстро и певуче заговорил по-еврейски. Вероятно, он вообразил, что открыл лавочку.
– Let me go, – said Ivan Dmitrich, and his voice trembled.
– Отпустите меня, – сказал Иван Дмитрич, и голос его дрогнул.
– I cannot.
– Не могу.
– But why not? Why?
– Но почему же? Почему?
– Because it is not within my power. Consider – what good would it do you if I let you go? Go on, then. The townspeople or the police would detain you and bring you back.
– Потому что это не в моей власти. Посудите, какая польза вам оттого, если я отпущу вас? Идите. Вас задержат горожане или полиция и вернут назад.
– Yes, yes, that’s true... – said Ivan Dmitrich, and rubbed his forehead. – It’s dreadful! But what am I to do? What?
– Да, да, это правда... – проговорил Иван Дмитрич и потер себе лоб. – Это ужасно! Но что же мне делать? Что?
The voice of Ivan Dmitrich, and his young, intelligent face with its grimaces, pleased Andrei Yefimych. He felt a wish to be kind to the young man and to soothe him. He sat down beside him on the bed, thought a moment, and said:
Голос Ивана Дмитрича и его молодое умное лицо с гримасами понравились Андрею Ефимычу. Ему захотелось приласкать молодого человека и успокоить его. Он сел рядом с ним на постель, подумал и сказал:
– You ask what to do. The best thing in your position would be to run away from here. But unfortunately that would be useless. You would be caught. When society protects itself against criminals, the mentally ill, and inconvenient people generally, it is invincible. There is only one thing left for you: resign yourself to the thought that your being here is necessary.
– Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении – бежать отсюда. Но, к сожалению, это бесполезно. Вас задержат. Когда общество ограждает себя от преступников, психических больных и вообще неудобных людей, то оно непобедимо. Вам остается одно: успокоиться на мысли, что ваше пребывание здесь необходимо.
– It’s not necessary for anyone.
– Никому оно не нужно.
– As long as prisons and madhouses exist, someone must sit in them. If not you, then I; if not I, then some third person. Wait – when, in the distant future, prisons and madhouses have ceased to exist, there will be no more bars on the windows, no more dressing gowns. Such a time, of course, will come sooner or later.
– Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них. Не вы – так я, не я – так кто-нибудь третий. Погодите, когда в далеком будущем закончат свое существование тюрьмы и сумасшедшие дома, то не будет ни решеток на окнах, ни халатов. Конечно, такое время рано или поздно настанет.
Ivan Dmitrich smiled mockingly.
Иван Дмитрич насмешливо улыбнулся.
– You’re joking, – he said, narrowing his eyes. – Gentlemen like you and your helper Nikita have no concern at all with the future, but you may rest assured, my dear sir, that better times will come! Let me put it crudely, laugh if you like, but the dawn of a new life will shine forth, truth will triumph, and – there will be a holiday on our street too! I shall not live to see it, I shall perish first, but someone’s great-grandchildren will see it. I greet them with all my soul, and I rejoice, I rejoice for them! Forward! God help you, friends!
– Вы шутите, – сказал он, щуря глаза. – Таким господам, как вы и ваш помощник Никита, нет никакого дела до будущего, но можете быть уверены, милостивый государь, настанут лучшие времена! Пусть я выражаюсь пошло, смейтесь, но воссияет заря новой жизни, восторжествует правда, и – на нашей улице будет праздник! Я не дождусь, издохну, но зато чьи-нибудь правнуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь, радуюсь за них! Вперед! Помогай вам бог, друзья!
Ivan Dmitrich rose, his eyes shining, and, stretching his hands toward the window, went on with agitation in his voice:
Иван Дмитрич с блестящими глазами поднялся и, протягивая руки к окну, продолжал с волнением в голосе:
– From behind these bars I bless you! Long live truth! I rejoice!
– Из-за этих решеток благословляю вас! Да здравствует правда! Радуюсь!
– I find no particular cause for rejoicing, – said Andrei Yefimych, to whom Ivan Dmitrich’s gesture seemed theatrical, and yet at the same time he liked it very much. – There will be no more prisons and madhouses, and truth, as you have been pleased to put it, will triumph, but the essence of things will not change for all that, the laws of nature will remain just as they are. People will fall ill, grow old, and die just as they do now. Whatever splendid dawn may light up your life, in the end all the same you will be nailed into a coffin and thrown into a pit.
– Я не нахожу особенной причины радоваться, – сказал Андрей Ефимыч, которому движение Ивана Дмитрича показалось театральным и в то же время очень понравилось. – Тюрем и сумасшедших домов не будет, и правда, как вы изволили выразиться, восторжествует, но ведь сущность вещей не изменится, законы природы останутся всё те же. Люди будут болеть, стариться и умирать так же, как и теперь. Какая бы великолепная заря ни освещала вашу жизнь, всё же в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму.
– And immortality?
– А бессмертие?
– Eh, come now!
– Э, полноте!
– You don’t believe in it, well, but I do. In Dostoevsky, or in Voltaire, someone says that if there were no God, men would have invented him. And I deeply believe that if there is no immortality, the great mind of man will sooner or later invent it.
– Вы не верите, ну, а я верю. У Достоевского или у Вольтера кто-то говорит, что если бы не было бога, то его выдумали бы люди. А я глубоко верю, что если нет бессмертия, то его рано или поздно изобретет великий человеческий ум.
– Well said, – Andrei Yefimych remarked, smiling with pleasure. – It is good that you believe. With such a faith one can live happily even walled up in a wall. Might I ask where you received your education?
– Хорошо сказано, – проговорил Андрей Ефимыч, улыбаясь от удовольствия. – Это хорошо, что вы веруете. С такою верой можно жить припеваючи даже замуравленному в стене. Вы изволили где-нибудь получить образование?
– Yes, I was at the university, but did not finish.
– Да, я был в университете, но не кончил.
– You are a thinking and reflective man. In any circumstances you can find peace within yourself. Free and profound thought, which strives toward an understanding of life, and complete contempt for the foolish vanity of the world – these are the two blessings higher than any man has ever known. And you can possess them, even living behind three sets of bars. Diogenes lived in a tub, and yet was happier than all the kings of the earth.
– Вы мыслящий и вдумчивый человек. При всякой обстановке вы можете находить успокоение в самом себе. Свободное и глубокое мышление, которое стремится к уразумению жизни, и полное презрение к глупой суете мира – вот два блага, выше которых никогда не знал человек. И вы можете обладать ими, хотя бы вы жили за тремя решетками. Диоген жил в бочке, однако же был счастливее всех царей земных.
– Your Diogenes was a blockhead, – Ivan Dmitrich said sullenly. – Why do you talk to me of Diogenes, and of some sort of understanding? – he suddenly grew angry and jumped up. – I love life, I love it passionately! I have the mania of persecution, a constant tormenting fear, but there are moments when a thirst for life seizes hold of me, and then I’m afraid of losing my mind. I want terribly to live, terribly!
– Ваш Диоген был болван, – угрюмо проговорил Иван Дмитрич. – Что вы мне говорите про Диогена, да про какое-то уразумение? – рассердился он вдруг и вскочил. – Я люблю жизнь, люблю страстно! У меня мания преследования, постоянный мучительный страх, но бывают минуты, когда меня охватывает жажда жизни, и тогда я боюсь сойти с ума. Ужасно хочу жить, ужасно!
He paced about the ward in agitation and said, lowering his voice:
Он в волнении прошелся по палате и сказал, понизив голос:
– When I daydream, ghosts come to visit me. Some people come to me, I hear voices, music, and it seems to me that I’m walking through some forests, along a seashore, and I want so passionately the bustle and cares of life... Tell me, well, what’s new out there? – asked Ivan Dmitrich. – What’s happening?
– Когда я мечтаю, меня посещают призраки. Ко мне ходят какие-то люди, я слышу голоса, музыку, и кажется мне, что я гуляю по каким-то лесам, по берегу моря, и мне так страстно хочется суеты, заботы... Скажите мне, ну, что там нового? – спросил Иван Дмитрич. – Что там?
– Do you want to know about the town, or in general?
– Вы про город желаете знать или вообще?
– Well, tell me about the town first, and then in general.
– Ну, сначала расскажите мне про город, а потом вообще.
– Well then. In the town it’s agonizingly dull... There’s no one to exchange a word with, no one to listen to. There are no new people. Though, a young doctor did arrive recently, Khobotov.
– Что ж? В городе томительно скучно... Не с кем слова сказать, некого послушать. Новых людей нет. Впрочем, приехал недавно молодой врач Хоботов.
– He arrived while I was still there. What, a boor?
– Он еще при мне приехал. Что, хам?
– Yes, not a cultivated man. It’s strange, you know... To judge by everything, there’s no intellectual stagnation in our capitals, there’s movement – which means there ought to be real people there too, but for some reason it’s always people of that sort that get sent out to us, people one can’t bear to look at. An unhappy town!
– Да, не культурный человек. Странно, знаете ли... Судя по всему, в наших столицах нет умственного застоя, есть движение, – значит, должны быть там и настоящие люди, но почему-то всякий раз оттуда присылают к нам таких людей, что не глядел бы. Несчастный город!
– Yes, an unhappy town! – sighed Ivan Dmitrich, and laughed. – But in general, how are things? What do they write in the newspapers and journals?
– Да, несчастный город! – вздохнул Иван Дмитрич и засмеялся. – А вообще как? Что пишут в газетах и журналах?
It had already grown dark in the ward. The doctor rose and, standing, began telling him what was being written abroad and in Russia, and what direction of thought was now to be observed. Ivan Dmitrich listened attentively and asked questions, but suddenly, as though recalling something dreadful, clutched his head and lay down on the bed, his back to the doctor.
В палате было уже темно. Доктор поднялся и, стоя, начал рассказывать, что пишут за границей и в России и какое замечается теперь направление мысли. Иван Дмитрич внимательно слушал и задавал вопросы, но вдруг, точно вспомнив что-то ужасное, схватил себя за голову и лег на постель, спиной к доктору.
– What’s the matter? – asked Andrei Yefimych.
– Что с вами? – спросил Андрей Ефимыч.
– You will not hear another word out of me! – Ivan Dmitrich said roughly. – Leave me alone!
– Вы от меня не услышите больше ни одного слова! – грубо проговорил Иван Дмитрич. – Оставьте меня!
– But why?
– Отчего же?
– I’m telling you: leave me! What the devil?
– Говорю вам: оставьте! Какого дьявола?
Andrei Yefimych shrugged his shoulders, sighed, and went out. Passing through the entryway, he said:
Андрей Ефимыч пожал плечами, вздохнул и вышел. Проходя через сени, он сказал:
– Something ought to be done about cleaning up in here, Nikita... A frightfully heavy smell!
– Как бы здесь убрать, Никита... Ужасно тяжелый запах!
– Yes, Your Honor.
– Слушаю, ваше высокоблагородие.
"What a pleasant young man! – thought Andrei Yefimych, walking back to his quarters. – In all the time I’ve lived here, this is, it seems, the first person one can talk to. He knows how to reason, and takes an interest in just the right things."
"Какой приятный молодой человек! – думал Андрей Ефимыч, идя к себе на квартиру. – За всё время, пока я тут живу, это, кажется, первый, с которым можно поговорить. Он умеет рассуждать и интересуется именно тем, чем нужно".
While reading, and afterward going to bed, he thought the whole time about Ivan Dmitrich, and waking the next morning, he remembered that the day before he had made the acquaintance of a clever and interesting man, and resolved to go and see him again at the first opportunity.
Читая и потом ложась спать, он всё время думал об Иване Дмитриче, а проснувшись на другой день утром, вспомнил, что вчера познакомился с умным и интересным человеком, и решил сходить к нему еще раз при первой возможности.
X
X
Ivan Dmitrich lay in the same position as the day before, his head clasped in his hands and his legs drawn up. His face could not be seen.
Иван Дмитрич лежал в такой же позе, как вчера, обхватив голову руками и поджав ноги. Лица его не было видно.
– Good day, my friend, – said Andrei Yefimych. – You’re not asleep?
– Здравствуйте, мой друг, – сказал Андрей Ефимыч. – Вы не спите?
– In the first place, I am not your friend, – said Ivan Dmitrich into his pillow, – and in the second place, you’re wasting your efforts: you’ll not get a single word out of me.
– Во-первых, я вам не друг, – проговорил Иван Дмитрич в подушку, – а во-вторых, вы напрасно хлопочете: вы не добьетесь от меня ни одного слова.
– Strange... – Andrei Yefimych muttered in confusion. – Yesterday we were talking so peaceably, but suddenly, for some reason, you took offense and broke it off at once... No doubt I expressed myself awkwardly somehow, or perhaps voiced some thought at odds with your convictions...
– Странно... – пробормотал Андрей Ефимыч в смущении. – Вчера мы беседовали так мирно, но вдруг вы почему-то обиделись и сразу оборвали... Вероятно, я выразился как-нибудь неловко или, быть может, высказал мысль, несогласную с вашими убеждениями...
– Oh yes, and I’m to believe that! – said Ivan Dmitrich, raising himself and looking at the doctor mockingly and with alarm; his eyes were red. – You can go spy and interrogate somewhere else, there’s nothing here for you to do. I understood only yesterday why you came.
– Да, так я вам и поверю! – сказал Иван Дмитрич, приподнимаясь и глядя на доктора насмешливо и с тревогой; глаза у него были красны. – Можете идти шпионить и пытать в другое место, а тут вам нечего делать. Я еще вчера понял, зачем вы приходили.
– A strange fancy! – the doctor said with a smile. – So you suppose that I’m a spy?
– Странная фантазия! – усмехнулся доктор. – Значит, вы полагаете, что я шпион?
– Yes, I suppose so... Whether spy, or a doctor put in to test and observe me – it’s all the same.
– Да, полагаю... Шпион или доктор, к которому положили меня на испытание, – это всё равно.
– Ah, what a man you are, really, forgive me... an odd fellow!
– Ах, какой вы, право, извините... чудак!
The doctor sat down on a stool by the bed and shook his head reproachfully.
Доктор сел на табурет возле постели и укоризненно покачал головой.
– But let us suppose you’re right, – he said. – Let us suppose that I’m treacherously catching you at your word, in order to hand you over to the police. You would be arrested, and then tried. But would it be any worse for you in court and in prison than it is here? And if you were sent into exile, or even to hard labor, would that really be worse than sitting in this lodge? I think not worse at all... What is there to fear?
– Но допустим, что вы правы, – сказал он. – Допустим, что я предательски ловлю вас на слове, чтобы выдать полиции. Вас арестуют и потом судят. Но разве в суде и в тюрьме вам будет хуже, чем здесь? А если сошлют на поселение и даже на каторгу, то разве это хуже, чем сидеть в этом флигеле? Полагаю, не хуже... Чего же бояться?
Evidently these words had their effect on Ivan Dmitrich. He sat down calmly.
Видимо, эти слова подействовали на Ивана Дмитрича. Он покойно сел.
It was the fifth hour of the evening – the time when Andrei Yefimych usually walks about his rooms and Daryushka asks him whether it isn’t time for his beer. Outside the weather was quiet and clear.
Был пятый час вечера, – время, когда обыкновенно Андрей Ефимыч ходит у себя по комнатам и Дарьюшка спрашивает его, не пора ли ему пиво пить. На дворе была тихая, ясная погода.
– I went out for a walk after dinner, and so I’ve dropped in, as you see, – said the doctor. – Quite spring-like out.
– А я после обеда вышел прогуляться, да вот и зашел, как видите, – сказал доктор. – Совсем весна.
– What month is it now? March? – asked Ivan Dmitrich.
– Теперь какой месяц? Март? – спросил Иван Дмитрич.
– Yes, the end of March.
– Да, конец марта.
– Is it muddy outside?
– Грязно на дворе?
– No, not very. There are already paths in the garden.
– Нет, не очень. В саду уже тропинки.
– It would be good now to take a drive somewhere out of town in a carriage, – said Ivan Dmitrich, rubbing his red eyes as though he had just woken, – and then come home to a warm, cozy study and... and be treated by a decent doctor for a headache... It’s been a long time since I lived like a human being. But it’s vile here! Unbearably vile!
– Теперь бы хорошо проехаться в коляске куда-нибудь за город, – сказал Иван Дмитрич, потирая свои красные глаза, точно спросонок, – потом вернуться бы домой в теплый, уютный кабинет и... и полечиться у порядочного доктора от головной боли... Давно уже я не жил по-человечески. А здесь гадко! Нестерпимо гадко!
After yesterday’s excitement he was tired and listless and spoke reluctantly. His fingers trembled, and one could see by his face that his head ached badly.
После вчерашнего возбуждения он был утомлен и вял и говорил неохотно. Пальцы у него дрожали, и по лицу видно было, что у него сильно болела голова.
– Between a warm, cozy study and this ward there is no difference at all, – said Andrei Yefimych. – A man’s peace and contentment do not lie outside him, but within him.
– Между теплым, уютным кабинетом и этою палатой нет никакой разницы, – сказал Андрей Ефимыч. – Покой и довольство человека не вне его, а в нем самом.
– How do you mean?
– То есть как?
– The ordinary man expects good or ill from outside, that is, from a carriage and a study, while the thinking man expects it from himself.
– Обыкновенный человек ждет хорошего или дурного извне, то есть от коляски и кабинета, а мыслящий – от самого себя.
– Go and preach that philosophy in Greece, where it’s warm and smells of orange blossom, but here it doesn’t suit the climate. Who was it I was talking to about Diogenes? Was it you?
– Идите, проповедуйте эту философию в Греции, где тепло и пахнет померанцем, а здесь она не по климату. С кем это я говорил о Диогене? С вами, что ли?
– Yes, yesterday, with me.
– Да, вчера со мной.
Diogenes had no need of a study, or of a warm room; there it’s hot enough as it is. Lie in your barrel and eat oranges and olives. But let him try living in Russia – he’d be begging to get indoors, not in December even, but in May. He’d be doubled up with cold, I daresay.
– Диоген не нуждался в кабинете и в теплом помещении; там и без того жарко. Лежи себе в бочке да кушай апельсины и оливки. А доведись ему в России жить, так он не то что в декабре, а в мае запросился бы в комнату. Небось, скрючило бы от холода.
No. Cold, like any pain, one can simply not feel. Marcus Aurelius said: “Pain is a living image of pain: make an effort of will to change that image, cast it off, stop complaining, and the pain will vanish.” That is true. The sage, or, to put it simply, the thinking, reflective man, is distinguished precisely by this, that he despises suffering; he is always content and is surprised by nothing.
– Нет. Холод, как и вообще всякую боль, можно не чувствовать. Марк Аврелий сказал: "Боль есть живое представление о боли: сделай усилие воли, чтоб изменить это представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет". Это справедливо. Мудрец, или, попросту, мыслящий, вдумчивый человек отличается именно тем, что презирает страдание; он всегда доволен и ничему не удивляется.
So I’m an idiot, then, since I suffer, am discontented, and am surprised by human baseness.
– Значит, я идиот, так как я страдаю, недоволен и удивляюсь человеческой подлости.
There you’re wrong. If you would only reflect a little more often, you would understand how trifling all that external world is that agitates us. One must strive toward the comprehension of life, and in that lies the true good.
– Это вы напрасно. Если вы почаще будете вдумываться, то вы поймете, как ничтожно всё то внешнее, что волнует нас. Нужно стремиться к уразумению жизни, а в нем – истинное благо.
Comprehension... – Ivan Dmitrich winced. – The external, the internal... Forgive me, I don’t understand that. I only know, – he said, getting up and looking angrily at the doctor, – I know that God made me out of warm blood and nerves, yes indeed! And organic tissue, if it is capable of life, must react to every irritation. And I do react! To pain I answer with cries and tears, to baseness – with indignation, to vileness – with revulsion. To my mind that, properly speaking, is what is called living. The lower the organism, the less sensitive it is and the more feebly it responds to irritation, and the higher it is, the more receptive and the more energetically it reacts to reality. How can one not know that? A doctor, and doesn’t know such trifles! To despise suffering, to be always content and surprised by nothing, one must sink to that condition there, – and Ivan Dmitrich pointed at the fat, bloated peasant, – or else harden oneself with suffering to such a degree as to lose all sensitivity to it – that is, in other words, to stop living. Forgive me, I am no sage and no philosopher, – Ivan Dmitrich went on with irritation, – and I understand nothing of all this. I am not capable of reasoning.
– Уразумение... – поморщился Иван Дмитрич. – Внешнее, внутреннее... Извините, я этого не понимаю. Я знаю только, – сказал он, вставая и сердито глядя на доктора, – я знаю, что бог создал меня из теплой крови и нервов, да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реагирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость – негодованием, на мерзость – отвращением. По-моему, это собственно и называется жизнью. Чем ниже организм, тем он менее чувствителен и тем слабее отвечает на раздражение, и чем выше, тем он восприимчивее и энергичнее реагирует на действительность. Как не знать этого? Доктор, а не знает таких пустяков! Чтобы презирать страдание, быть всегда довольным и ничему не удивляться, нужно дойти вот до этакого состояния, – и Иван Дмитрич указал на толстого, заплывшего жиром мужика, – или же закалить себя страданиями до такой степени, чтобы потерять всякую чувствительность к ним, то есть, другими словами, перестать жить. Извините, я не мудрец и не философ, – продолжал Иван Дмитрич с раздражением, – и ничего я в этом не понимаю. Я не в состоянии рассуждать.
On the contrary, you reason splendidly.
– Напротив, вы прекрасно рассуждаете.
The Stoics, whom you’re parodying, were remarkable people, but their teaching froze fast two thousand years ago and hasn’t advanced a hair’s breadth since, and never will, since it is neither practical nor alive. It succeeded only with the minority who spend their lives studying and savoring every sort of doctrine; the majority never understood it. A teaching that preaches indifference to wealth, to the comforts of life, contempt for suffering and for death, is wholly incomprehensible to the vast majority, since that majority has never known either wealth or the comforts of life; and to despise suffering would mean, for it, despising life itself, since a man’s whole being consists of sensations of hunger, cold, injury, loss, and a Hamlet-like terror of death. In these sensations lies all of life: one may be burdened by it, one may hate it, but not despise it. Yes, so, I repeat, the teaching of the Stoics can never have a future, whereas, as you see, from the beginning of the age to this very day, struggle progresses, sensitivity to pain, the capacity to answer irritation...
– Стоики, которых вы пародируете, были замечательные люди, но учение их застыло еще две тысячи лет назад и ни капли не подвинулось вперед и не будет двигаться, так как оно не практично и не жизненно. Оно имело успех только у меньшинства, которое проводит свою жизнь в штудировании и смаковании всяких учений, большинство же не понимало его. Учение, проповедующее равнодушие к богатству, к удобствам жизни, презрение к страданиям и смерти, совсем непонятно для громадного большинства, так как это большинство никогда не знало ни богатства, ни удобств в жизни; а презирать страдания значило бы для него презирать самую жизнь, так как всё существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью. В этих ощущениях вся жизнь: ею можно тяготиться, ненавидеть ее, но не презирать. Да, так, повторяю, учение стоиков никогда не может иметь будущности, прогрессируют же, как видите, от начала века до сегодня борьба, чуткость к боли, способность отвечать на раздражение...
Ivan Dmitrich suddenly lost the thread of his thoughts, stopped, and rubbed his forehead in vexation.
Иван Дмитрич вдруг потерял нить мыслей, остановился и досадливо потер лоб.
I meant to say something important, and lost it, – he said. – What was it? Ah, yes! So I was saying: one of the Stoics sold himself into slavery in order to ransom his neighbor. There, you see, so even a Stoic reacted to irritation, since for such a generous act as the annihilation of oneself for another’s sake, one needs an outraged, compassionate soul. I’ve forgotten everything I ever learned, here in prison, or I might recall something more. And take Christ. Christ answered reality by weeping, by smiling, by grieving, by growing angry, even by anguishing; he did not go to meet his sufferings with a smile, nor did he despise death, but prayed in the Garden of Gethsemane that this cup might pass from him.
– Хотел сказать что-то важное, да сбился, – сказал он. – О чем я? Да! Так вот я и говорю: кто-то из стоиков продал себя в рабство затем, чтобы выкупить своего ближнего. Вот видите, значит, и стоик реагировал на раздражение, так как для такого великодушного акта, как уничтожение себя ради ближнего, нужна возмущенная, сострадающая душа. Я забыл тут в тюрьме всё, что учил, а то бы еще что-нибудь вспомнил. А Христа взять? Христос отвечал на действительность тем, что плакал, улыбался, печалился, гневался, даже тосковал; он не с улыбкой шел навстречу страданиям и не презирал смерти, а молился в саду Гефсиманском, чтобы его миновала чаша сия.
Ivan Dmitrich laughed and sat down.
Иван Дмитрич засмеялся и сел.
Let us grant that a man’s peace and contentment are not outside him but within himself, – he said. – Let us grant that one must despise suffering and be surprised by nothing. But on what grounds do you preach this? Are you a sage? A philosopher?
– Положим, покой и довольство человека не вне его, а в нем самом, – сказал он. – Положим, нужно презирать страдания и ничему не удивляться. Но вы-то на каком основании проповедуете это? Вы мудрец? Философ?
No, I am no philosopher, but everyone ought to preach it, because it is reasonable.
– Нет, я не философ, но проповедовать это должен каждый, потому что это разумно.
No, I want to know why, in the matter of comprehension, of contempt for suffering, and so on, you consider yourself competent? Have you ever suffered? Do you have any notion of suffering? Allow me: were you beaten as a child?
– Нет, я хочу знать, почему вы в деле уразумения, презрения к страданиям и прочее считаете себя компетентным? Разве вы страдали когда-нибудь? Вы имеете понятие о страданиях? Позвольте: вас в детстве секли?
No, my parents had an aversion to corporal punishment.
– Нет, мои родители питали отвращение к телесным наказаниям.
And my father flogged me cruelly. My father was a harsh, hemorrhoidal official, with a long nose and a yellow neck. But let’s speak of you. In the whole of your life no one has ever laid a finger on you, no one has ever terrified you or beaten you down; you’re as healthy as an ox. You grew up under your father’s wing and studied at his expense, and then at once seized upon a sinecure. For more than twenty years you’ve lived in a free apartment, with heating, with lighting, with servants, and with the right besides to work as much or as little as you please, even to do nothing at all. By nature you are a lazy, flabby man, and so you took care to arrange your life so that nothing would disturb you or move you from your place. You handed over your duties to the assistant and the rest of that riffraff, while you yourself sat in the warmth and quiet, saved up money, dipped into your little books, indulged yourself with reflections on all manner of lofty nonsense, and (Ivan Dmitrich glanced at the doctor’s red nose) took a drink now and then. In a word, you’ve never seen life, you don’t know it in the least, and you’re acquainted with reality only theoretically. And you despise suffering and are surprised by nothing for a very simple reason: vanity of vanities, the external and the internal, contempt for life, for suffering and for death, comprehension, the true good – all this is a philosophy most suited to the Russian sluggard. You see, for instance, a peasant beating his wife. Why interfere? Let him beat her, both will die sooner or later in any case; and besides, the one who beats insults, by his blows, not the one he beats but himself. Drunkenness is stupid, unseemly, but to drink is to die and not to drink is to die. A peasant woman comes, her teeth ache... Well, what of it? Pain is an image of pain, and besides one cannot live in this world without illness, we shall all die, and so away with you, woman, don’t interrupt my thinking and my vodka-drinking. A young man asks for advice, what to do, how to live; before answering, another man would stop to think, but here the answer is ready at once: strive toward comprehension, or toward the true good. And what is this fantastic “true good”? There is no answer, of course. They keep us here behind bars, they let us rot, they torment us, but it’s all excellent and reasonable, because there’s no difference at all between this ward and a warm, cozy study. A convenient philosophy: nothing to do, and a clear conscience, and you get to feel like a sage besides... No, sir, that is not philosophy, not thought, not breadth of view, but sloth, quackery, a drowsy stupor... Yes! – Ivan Dmitrich grew angry again. – You despise suffering, but just let a door pinch your finger and you’d howl at the top of your lungs!
– А меня отец порол жестоко. Мой отец был крутой, геморроидальный чиновник, с длинным носом и с желтою шеей. Но будем говорить о вас. Во всю вашу жизнь до вас никто не дотронулся пальцем, никто вас не запугивал, не забивал; здоровы вы, как бык. Росли вы под крылышком отца и учились на его счет, а потом сразу захватили синекуру. Больше двадцати лет вы жили на бесплатной квартире, с отоплением, с освещением, с прислугой, имея притом право работать как и сколько вам угодно, хоть ничего не делать. От природы вы человек ленивый, рыхлый и потому старались складывать свою жизнь так, чтобы вас ничто не беспокоило и не двигало с места. Дела вы сдали фельдшеру и прочей сволочи, а сами сидели в тепле да в тишине, копили деньги, книжки почитывали, услаждали себя размышлениями о разной возвышенной чепухе и (Иван Дмитрич посмотрел на красный нос доктора) выпивахом. Одним словом, жизни вы не видели, не знаете ее совершенно, а с действительностью знакомы только теоретически. А презираете вы страдания и ничему не удивляетесь по очень простой причине: суета сует, внешнее и внутреннее, презрение к жизни, страданиям и смерти, уразумение, истинное благо, – всё это философия, самая подходящая для российского лежебока. Видите вы, например, как мужик бьет жену. Зачем вступаться? Пускай бьет, всё равно оба помрут рано или поздно; и бьющий к тому же оскорбляет побоями не того, кого бьет, а самого себя. Пьянствовать глупо, неприлично, но пить – умирать и не пить – умирать. Приходит баба, зубы болят... Ну, что ж? Боль есть представление о боли и к тому же без болезней не проживешь на этом свете, все помрем, а потому ступай баба прочь, не мешай мне мыслить и водку пить. Молодой человек просит совета, что делать, как жить; прежде чем ответить, другой бы задумался, а тут уж готов ответ: стремись к уразумению или к истинному благу. А что такое это фантастическое "истинное благо"? Ответа нет, конечно. Нас держат здесь за решеткой, гноят, истязуют, но это прекрасно и разумно, потому что между этою палатой и теплым, уютным кабинетом нет никакой разницы. Удобная философия: и делать нечего, и совесть чиста, и мудрецом себя чувствуешь... Нет, сударь, это не философия, не мышление, не широта взгляда, а лень, факирство, сонная одурь... Да! – опять рассердился Иван Дмитрич. – Страдания презираете, а небось прищеми вам дверью палец, так заорете во все горло!
And perhaps I would not, – said Andrei Yefimych, smiling meekly.
– А может, и не заору, – сказал Андрей Ефимыч, кротко улыбаясь.
Oh, of course! But if you were struck down by a stroke, say, or if some fool and insolent brute, taking advantage of his position and his rank, insulted you in public, and you knew that it would go unpunished – well, then you’d understand how it feels to send other people off to comprehension and the true good.
– Да, как же! А вот если бы вас трахнул паралич или, положим, какой-нибудь дурак и наглец, пользуясь своим положением и чином, оскорбил вас публично и вы знали бы, что это пройдет ему безнаказанно, – ну, тогда бы вы поняли, как это отсылать других к уразумению и истинному благу.
That’s original, – said Andrei Yefimych, laughing with pleasure and rubbing his hands. – I’m agreeably struck by your gift for generalizing, and the character sketch of me you just took the trouble to make is simply brilliant. I confess, conversation with you affords me enormous pleasure. Well now, I have heard you out, now be so good as to hear me out in turn...
– Это оригинально, – сказал Андрей Ефимыч, смеясь от удовольствия и потирая руки. – Меня приятно поражает в вас склонность к обобщениям, а моя характеристика, которую вы только что изводили сделать, просто блестяща. Признаться, беседа с вами доставляет мне громадное удовольствие. Ну-с, я вас выслушал, теперь и вы благоволите выслушать меня...
XI
XI
This conversation went on for another hour or so and evidently made a deep impression on Andrei Yefimych. He took to going to the lodge every day. He went there in the mornings and after dinner, and often the evening darkness found him still in conversation with Ivan Dmitrich. At first Ivan Dmitrich was shy of him, suspected him of evil intent, and openly expressed his hostility, but afterward he grew used to him and exchanged his sharp manner for a condescending, ironic one.
Этот разговор продолжался еще около часа и, по-видимому, произвел на Андрея Ефимыча глубокое впечатление. Он стал ходить во флигель каждый день. Ходил он туда по утрам и после обеда, и часто вечерняя темнота заставала его в беседе с Иваном Дмитричем. В первое время Иван Дмитрич дичился его, подозревал в злом умысле и откровенно выражал свою неприязнь, потом же привык к нему и свое резкое обращение сменил на снисходительно-ироническое.
Soon a rumor spread through the hospital that Dr. Andrei Yefimych had taken to visiting Ward No. 6. No one – neither the assistant, nor Nikita, nor the nurses – could understand why he went there, why he sat there for hours on end, what he talked about, and why he wrote out no prescriptions. His conduct seemed strange. Mikhail Averyanych often failed to find him at home, which had never happened before, and Daryushka was quite disconcerted, since the doctor no longer drank his beer at the set hour and sometimes was even late for dinner.
Скоро по больнице разнесся слух, что доктор Андрей Ефимыч стал посещать палату No 6. Никто – ни фельдшер, ни Никита, ни сиделки не могли понять, зачем он ходил туда, зачем просиживал там по целым часам, о чем разговаривал и почему не прописывал рецептов. Поступки его казались странными. Михаил Аверьяныч часто не заставал его дома, чего раньше никогда не случалось, и Дарьюшка была очень смущена, так как доктор пил пиво уже не в определенное время и иногда даже запаздывал к обеду.
One day, it was already toward the end of June, Dr. Khobotov came to Andrei Yefimych on some errand; not finding him at home, he went looking for him about the grounds; there he was told that the old doctor had gone to see the mental patients. Entering the lodge and stopping in the entryway, Khobotov overheard this conversation:
Однажды, это было уже в конце июня, доктор Хоботов пришел по какому-то делу к Андрею Ефимычу; не застав его дома, он отправился искать его по двору; тут ему сказали, что старый доктор пошел к душевнобольным. Войдя во флигель и остановившись в сенях, Хоботов услышал такой разговор:
We shall never agree, and you’ll never manage to convert me to your faith, – Ivan Dmitrich was saying with irritation. – You are not in the least acquainted with reality, and you have never suffered, but have only fed off other people’s sufferings the way a drunkard feeds off wine, while I have suffered without a break from the day of my birth to this very hour. So I say it frankly: I consider myself your superior and more competent than you in every respect. It’s not for you to teach me.
– Мы никогда не споемся и обратить меня в свою веру вам не удастся, – говорил Иван Дмитрич с раздражением. – С действительностью вы совершенно не знакомы и никогда вы не страдали, а только, как пьяница, кормились около чужих страданий, я же страдал непрерывно со дня рождения до сегодня. Поэтому говорю откровенно: я считаю себя выше вас и компетентнее во всех отношениях. Не вам учить меня.
I have no pretension whatever of converting you to my faith, – pronounced Andrei Yefimych quietly, and with regret that he was not understood. – And that isn’t the point, my friend. The point isn’t that you have suffered and I have not. Sufferings and joys pass away; let us leave them, God be with them. The point is that you and I think; we see in each other men capable of thought and reasoning, and that makes us kindred, however different our views may be. If you knew, my friend, how weary I am of the universal madness, the dullness, the stupidity, and with what joy I converse with you every time! You are an intelligent man, and I take delight in you.
– Я совсем не имею претензии обращать вас в свою веру, – проговорил Андрей Ефимыч тихо и с сожалением, что его не хотят понять. – И не в этом дело, мой друг. Дело не в том, что вы страдали, а я нет. Страдания и радости преходящи; оставим их, бог с ними. А дело в том, что мы с вами мыслим; мы видим друг в друге людей, которые способны мыслить и рассуждать, и это делает нас солидарными, как бы различны ни были наши взгляды. Если бы вы знали, друг мой, как надоели мне всеобщее безумие, бездарность, тупость, и с какою радостью я всякий раз беседую с вами! Вы умный человек, и я наслаждаюсь вами.
Khobotov opened the door an inch and glanced into the ward; Ivan Dmitrich in his nightcap and Dr. Andrei Yefimych sat side by side on the bed. The madman was grimacing, twitching, and convulsively wrapping his dressing gown about himself, while the doctor sat motionless, his head bowed, his face red, helpless, sorrowful. Khobotov shrugged his shoulders, smirked, and exchanged a glance with Nikita. Nikita too shrugged his shoulders.
Хоботов отворил на вершок дверь и взглянул в палату; Иван Дмитрич в колпаке и доктор Андрей Ефимыч сидели рядом на постели. Сумасшедший гримасничал, вздрагивал и судорожно запахивался в халат, а доктор сидел неподвижно, опустив голову, и лицо у него было красное, беспомощное, грустное. Хоботов пожал плечами, усмехнулся и переглянулся с Никитой. Никита тоже пожал плечами.
The next day Khobotov came to the lodge together with the assistant. Both stood in the entryway and listened.
На другой день Хоботов приходил во флигель вместе с фельдшером. Оба стояли в сенях и подслушивали.
Our old man’s quite gone soft in the head, it seems! – said Khobotov, coming out of the lodge.
– А наш дед, кажется, совсем сдрефил! – сказал Хоботов, выходя из флигеля.
Lord have mercy on us sinners! – sighed the decorous Sergei Sergeich, carefully picking his way around the puddles so as not to soil his brightly polished boots. – I confess, my dear Yevgeny Fyodorych, I’ve long been expecting this!
– Господи, помилуй нас, грешных! – вздохнул благолепный Сергей Сергеич, старательно обходя лужицы, чтобы не запачкать своих ярко вычищенных сапогов. – Признаться, уважаемый Евгений Федорыч, я давно уже ожидал этого!
XII
XII
After this Andrei Yefimych began to notice a kind of mysteriousness all around him. The peasants, the nurses, and the patients, meeting him, gave him questioning looks and then whispered among themselves. The little girl Masha, the overseer’s daughter, whom he loved to meet in the hospital garden, now, when he came up to her smiling to stroke her head, would run away from him for some reason. The postmaster Mikhail Averyanych, listening to him, no longer said, “Perfectly true,” but muttered in an incomprehensible confusion, “Yes, yes, yes...” and looked at him thoughtfully and sorrowfully; for some reason he had taken to advising his friend to give up vodka and beer, but, being a man of delicacy, he did not say so directly, but hinted, telling now of some battalion commander, an excellent fellow, now of a regimental priest, a fine chap, who had drunk and fallen ill, but, having given up drink, had recovered entirely. Two or three times his colleague Khobotov came to see Andrei Yefimych; he too advised him to give up spirits, and without any apparent reason recommended taking potassium bromide.
После этого Андрей Ефимыч стал замечать кругом какую-то таинственность. Мужики, сиделки и больные при встрече с ним вопросительно взглядывали на него и потом шептались. Девочка Маша, дочь смотрителя, которую он любил встречать в больничном саду, теперь, когда он с улыбкой подходил к ней, чтобы погладить ее по головке, почему-то убегала от него. Почтмейстер Михаил Аверьяныч, слушая его, уже не говорил: "Совершенно верно", а в непонятном смущении бормотал: "да, да, да..." и глядел на него задумчиво и печально; почему-то он стал советовать своему другу оставить водку и пиво, но при этом, как человек деликатный, говорил не прямо, а намеками, рассказывая то про одного батальонного командира, отличного человека, то про полкового священника, славного малого, которые пили и заболели, но, бросив пить, совершенно выздоровели. Два-три раза приходил к Андрею Ефимычу коллега Хоботов; он тоже советовал оставить спиртные напитки и без всякого видимого повода рекомендовал принимать бромистый калий.
In August Andrei Yefimych received a letter from the mayor asking him to call on a matter of great importance. Arriving at the town council at the appointed hour, Andrei Yefimych found there the military commander, the staff supervisor of the district school, a council member, Khobotov, and some other stout, fair-haired gentleman who was introduced to him as a doctor. This doctor, with a Polish surname difficult to pronounce, lived thirty versts from town at a horse-breeding farm and was now passing through town.
В августе Андрей Ефимыч получил от городского головы письмо с просьбой пожаловать по очень важному делу. Придя в назначенное время в управу, Андрей Ефимыч застал там воинского начальника, штатного смотрителя уездного училища, члена управы, Хоботова и еще какого-то полного, белокурого господина, которого представили ему как доктора. Этот доктор, с польскою, трудно выговариваемою фамилией, жил в тридцати верстах от города, на конском заводе и был теперь в городе проездом.
There’s a little matter here in your line, – the council member turned to Andrei Yefimych after everyone had exchanged greetings and taken their seats at the table. – Here Yevgeny Fyodorych says the pharmacy is cramped in the main building and ought to be moved to one of the outbuildings. Well, that’s fine, of course, it can be moved, but the trouble is the outbuilding will need repairs.
– Тут заявленьице по вашей части-с, – обратился член управы к Андрею Ефимычу после того, как все поздоровались и сели за стол. – Вот Евгений Федорыч говорят, что аптеке тесновато в главном корпусе и что ее надо бы перевести в один из флигелей. Оно, конечно, это ничего, перевести можно, но главная причина – флигель ремонту захочет.
Yes, there’s no doing without repairs, – said Andrei Yefimych, after thinking a moment. – If, say, the corner outbuilding is to be fitted out for the pharmacy, then I suppose that will require a minimum of five hundred rubles. An unproductive expense.
– Да, без ремонта не обойтись, – сказал Андрей Ефимыч, подумав. – Если, например, угловой флигель приспособить для аптеки, то на это, полагаю, понадобится minimum рублей пятьсот. Расход непроизводительный.
There was a brief silence.
Немного помолчали.
I already had the honor of reporting ten years ago, – Andrei Yefimych went on in a quiet voice, – that this hospital, in its present form, is a luxury the town cannot afford. It was built in the forties, but the means were different then. The town spends far too much on needless construction and superfluous posts. I think that with this same money, under a different arrangement, one could maintain two model hospitals.
– Я уже имел честь докладывать десять лет назад, – продолжал Андрей Ефимыч тихим голосом, – что эта больница в настоящем ее виде является для города роскошью не по средствам. Строилась она в сороковых годах, но ведь тогда были не те средства. Город слишком много затрачивает на ненужные постройки и лишние должности. Я думаю, на эти деньги можно было бы, при других порядках, содержать две образцовые больницы.
Well then, let us set up a different arrangement! – said the council member briskly.
– Так вот и давайте заводить другие порядки! – живо сказал член управы.
I already had the honor of reporting: hand the medical department over to the zemstvo.
– Я уже имел честь докладывать: передайте медицинскую часть в ведение земства.
Yes, hand the zemstvo the money, and they’ll steal it, – laughed the fair-haired doctor.
– Да, передайте земству деньги, а оно украдет, – засмеялся белокурый доктор.
That’s the usual way of it, – agreed the council member, and he too laughed.
– Это как водится, – согласился член управы и тоже засмеялся.
Andrei Yefimych looked at the fair-haired doctor with a dull, listless gaze and said:
Андрей Ефимыч вяло и тускло посмотрел на белокурого доктора и сказал:
One must be fair.
– Надо быть справедливым.
Again there was silence. Tea was brought in. The military commander, for some reason greatly embarrassed, touched Andrei Yefimych’s hand across the table and said:
Опять помолчали. Подали чай. Воинский начальник, почему-то очень смущенный, через стол дотронулся до руки Андрея Ефимыча и сказал:
You’ve quite forgotten us, doctor. Though you’re a monk, of course: you don’t play cards, you don’t care for women. It must be dull for you with the likes of us.
– Совсем вы нас забыли, доктор. Впрочем, вы монах: в карты не играете, женщин не любите. Скучно вам с нашим братом.
Everyone began talking of how dull it was for a decent person to live in this town. No theater, no music, and at the last dance at the club there were about twenty ladies and only two gentlemen. The young people don’t dance, but spend the whole time crowding round the buffet or playing cards. Andrei Yefimych, slowly and quietly, looking at no one, began to say how much of a pity it was, how deeply a pity, that the townsfolk spend their vital energy, their heart and mind, on cards and gossip, and neither know how nor wish to spend their time in interesting conversation and reading, do not wish to make use of the pleasures the mind affords. Only the mind is interesting and remarkable; everything else is petty and base. Khobotov listened attentively to his colleague and suddenly asked:
Все заговорили о том, как скучно порядочному человеку жить в этом городе. Ни театра, ни музыки, а на последнем танцевальном вечере в клубе было около двадцати дам и только два кавалера. Молодежь не танцует, а всё время толпится около буфета или играет в карты. Андрей Ефимыч медленно и тихо, ни на кого не глядя, стал говорить о том, как жаль, как глубоко жаль, что горожане тратят свою жизненную энергию, свое сердце и ум на карты и сплетни, а не умеют и не хотят проводить время в интересной беседе и в чтении, не хотят пользоваться наслаждениями, какие дает ум. Только один ум интересен и замечателен, всё же остальное мелко и низменно. Хоботов внимательно слушал своего коллегу и вдруг спросил:
Andrei Yefimych, what is today’s date?
– Андрей Ефимыч, какое сегодня число?
Having received an answer, he and the fair-haired doctor, in the tone of examiners conscious of their own incompetence, began asking Andrei Yefimych what day of the week it was, how many days there were in a year, and whether it was true that a remarkable prophet lived in Ward No. 6.
Получив ответ, он и белокурый доктор тоном экзаменаторов, чувствующих свою неумелость, стали спрашивать у Андрея Ефимыча, какой сегодня день, сколько дней в году и правда ли, что в палате No 6 живет замечательный пророк.
In answer to this last question Andrei Yefimych blushed and said:
В ответ на последний вопрос Андрей Ефимыч покраснел и сказал:
Yes, that is a patient, but an interesting young man. They asked him no further questions.
– Да, это больной, но интересный молодой человек. Больше ему не задавали никаких вопросов.
When he was putting on his coat in the hall, the military commander laid a hand on his shoulder and said with a sigh:
Когда он в передней надевал пальто, воинский начальник положил руку ему на плечо и сказал со вздохом:
It’s time for us old fellows to rest!
– Нам, старикам, на отдых пора!
Coming out of the council office, Andrei Yefimych understood that this had been a commission appointed to examine the state of his mental faculties. He recalled the questions they had put to him, blushed, and for some reason, for the first time in his life, felt a bitter pity for medicine.
Выйдя из управы, Андрей Ефимыч понял, что это была комиссия, назначенная для освидетельствования его умственных способностей. Он вспомнил вопросы, которые задавали ему, покраснел и почему-то теперь первый раз в жизни ему стало горько жаль медицину.
“My God,” he thought, remembering how the doctors had just examined him, “they only just recently sat through psychiatry, took the examination – where does such utter ignorance come from? They haven’t the faintest notion of psychiatry!”
"Боже мой, – думал он, вспоминая, как врачи только что исследовали его, – ведь они так недавно слушали психиатрию, держали экзамен, – откуда же это круглое невежество? Они понятия не имеют о психиатрии!"
And for the first time in his life he felt himself insulted and angry.
И в первый раз в жизни он почувствовал себя оскорбленным и рассерженным.
That same evening Mikhail Averyanych came to see him. Without a greeting, the postmaster went up to him, took both his hands, and said in an agitated voice:
В тот же день вечером у него был Михаил Аверьяныч. Не здороваясь, почтмейстер подошел к нему, взял его за обе руки и сказал взволнованным голосом:
My dear fellow, my friend, prove to me that you believe in my sincere attachment and consider me your friend... My friend! – and, not letting Andrei Yefimych speak, he went on, growing excited: – I love you for your education and the nobility of your soul. Listen to me, my dear fellow. The rules of the profession require doctors to hide the truth from you, but I, in soldier’s fashion, cut straight to the plain truth: you are unwell! Forgive me, my dear fellow, but it is the truth, everyone around has long since noticed it. Just now Dr. Yevgeny Fyodorych was telling me that for the sake of your health you need to rest and take some diversion. Perfectly true! Excellent! One of these days I’m taking leave and going off to breathe some other air. Prove to me that you’re my friend, come with me! Let’s go, let’s shake off the old dust together.
– Дорогой мой, друг мой, докажите мне, что вы верите в мое искреннее расположение и считаете меня своим другом... Друг мой! – и, мешая говорить Андрею Ефимычу, он продолжал, волнуясь: – Я люблю вас за образованность и благородство души. Слушайте меня, мой дорогой. Правила науки обязывают докторов скрывать от вас правду, но я по-военному режу правду-матку: вы нездоровы! Извините меня, мой дорогой, но это правда, это давно уже заметили все окружающие. Сейчас мне доктор Евгений Федорыч говорил, что для пользы вашего здоровья вам необходимо отдохнуть и развлечься. Совершенно верно! Превосходно! На сих днях я беру отпуск и уезжаю понюхать другого воздуха. Докажите же, что вы мне друг, поедем вместе! Поедем, тряхнем стариной.
I feel perfectly well, – said Andrei Yefimych, after a moment’s thought. – But I cannot go. Allow me to prove my friendship to you in some other way.
– Я чувствую себя совершенно здоровым, – сказал Андрей Ефимыч, подумав. – Ехать же не могу. Позвольте мне как-нибудь иначе доказать вам свою дружбу.
To go off somewhere, no one knew why, without his books, without Daryushka, without his beer, to sharply break the order of life established over twenty years – such an idea seemed at first wild and fantastic to him. But he remembered the conversation at the council office, and the heavy mood he had felt walking home from it, and the thought of leaving town for a while, where foolish people considered him mad, seemed to smile at him.
Ехать куда-то, неизвестно зачем, без книг, без Дарьюшки, без пива, резко нарушить порядок жизни, установившийся за 20 лет, – такая идея в первую минуту показалась ему дикою и фантастическою. По он вспомнил разговор, бывший в управе, и тяжелое настроение, какое он испытал, возвращаясь из управы домой, и мысль уехать ненадолго из города, где глупые люди считают его сумасшедшим, улыбнулась ему.
And just where do you mean to go? – he asked.
– А вы собственно куда намерены ехать? – спросил он.
XIII
XIII
A week later Andrei Yefimych was offered a rest, that is, was asked to submit his resignation, to which he responded with indifference, and a week after that he and Mikhail Averyanych were already sitting in the mail coach, driving to the nearest railway station. The days were cool and clear, with a blue sky and a transparent distance. They covered the two hundred versts to the station in two days, stopping twice for the night along the way. When at the post stations they were served badly-washed glasses with their tea, or the horses were harnessed too slowly, Mikhail Averyanych would turn purple, shake all over, and shout, “Silence! No arguing!” And sitting in the coach, he talked without pause for a moment about his travels through the Caucasus and the Kingdom of Poland. What adventures there had been, what encounters! He spoke loudly, and made such astonished eyes as he did so that one might have thought he was lying. Besides, as he talked he breathed right into Andrei Yefimych’s face and laughed into his ear. This embarrassed the doctor and kept him from thinking and concentrating.
Через неделю Андрею Ефимычу предложили отдохнуть, то есть подать в отставку, к чему он отнесся равнодушно, а еще через неделю он и Михаил Аверьяныч уже сидели в почтовом тарантасе и ехали на ближайшую железнодорожную станцию. Дни были прохладные, ясные, с голубым небом и с прозрачною далью. Двести верст до станции проехали в двое суток и по пути два раза ночевали. Когда на почтовых станциях подавали к чаю дурно вымытые стаканы или долго запрягали лошадей, то Михаил Аверьяныч багровел, трясся всем телом и кричал: "Замолчать! не рассуждать!" А сидя в тарантасе, он, не переставая ни на минуту, рассказывал о своих поездках по Кавказу и Царству Польскому. Сколько было приключений, какие встречи! Он говорил громко и при этом делал такие удивленные глаза, что можно было подумать, что он лгал. Вдобавок, рассказывая, он дышал в лицо Андрею Ефимычу и хохотал ему в ухо. Это стесняло доктора и мешало ему думать и сосредоточиться.
On the railway they traveled third class, to save money, in a non-smoking carriage. The passengers were half of them respectable people. Mikhail Averyanych was soon acquainted with everyone, and, moving from bench to bench, said loudly that one ought not to travel on these outrageous railways. Nothing but swindling all around! Now, riding on horseback was another matter: you could cover a hundred versts in a day and afterward feel healthy and fresh. And the crop failures we have are because they drained the Pinsk marshes. Disorder everywhere, terrible disorder. He grew heated, talked loudly, and gave no one else a chance to speak. This endless chatter, interspersed with loud laughter and expressive gestures, wore Andrei Yefimych out.
По железной дороге ехали из экономии в третьем классе, в вагоне для некурящих. Публика наполовину была чистая. Михаил Аверьяныч скоро со всеми перезнакомился и, переходя от скамьи к скамье, громко говорил, что не следует ездить по этим возмутительным дорогам. Кругом мошенничество! То ли дело верхом на коне: отмахаешь в один день сто верст и потом чувствуешь себя здоровым и свежим. А неурожаи у нас оттого, что осушили Пинские болота. Вообще беспорядки страшные. Он горячился, говорил громко и не давал говорить другим. Эта бесконечная болтовня вперемежку с громким хохотом и выразительными жестами утомила Андрея Ефимыча.
“Which of us two is the madman?” he thought with vexation. “I, who am trying not to trouble the other passengers in the least, or this egotist, who thinks himself the cleverest and most interesting person here, and so gives no one any peace?”
"Кто из нас обоих сумасшедший? – думал он с досадой. – Я ли, который стараюсь ничем не обеспокоить пассажиров, или этот эгоист, который думает, что он здесь умнее и интереснее всех, и оттого никому не дает покоя?"
In Moscow Mikhail Averyanych put on a military coat without epaulettes and trousers with red piping. On the street he wore a military cap and greatcoat, and soldiers saluted him. It now seemed to Andrei Yefimych that this was a man who, of all the fine qualities he had once had, had squandered everything good and kept only the bad. He liked to be waited on, even when it was quite unnecessary. Matches lay right in front of him on the table, and he saw them, but shouted to the servant to bring him matches; in the presence of the chambermaid he thought nothing of walking about in his underclothes; he addressed all the footmen, even the old ones, with the familiar “thou,” and, when angered, called them blockheads and fools. This, it seemed to Andrei Yefimych, was lordly, but repulsive.
В Москве Михаил Аверьяныч надел военный сюртук без погонов и панталоны с красными кантами. На улице он ходил в военной фуражке и в шинели, и солдаты отдавали ему честь. Андрею Ефимычу теперь казалось, что это был человек, который из всего барского, которое у него когда-то было, промотал всё хорошее и оставил себе одно только дурное. Он любил, чтоб ему услуживали, даже когда это было совершенно не нужно. Спички лежали перед ним на столе, и он их видел, но кричал человеку, чтобы тот подал ему спички; при горничной он не стеснялся ходить в одном нижнем белье; лакеям всем без разбора, даже старикам, говорил ты и, осердившись, величал их болванами и дураками. Это, как казалось Андрею Ефимычу, было барственно, но гадко.
First of all Mikhail Averyanych led his friend to the Iverskaya chapel. He prayed fervently, with prostrations and with tears, and when he had finished, he sighed deeply and said:
Прежде всего Михаил Аверьяныч повел своего друга к Иверской. Он молился горячо, с земными поклонами и со слезами, и когда кончил, глубоко вздохнул и сказал:
Even if you don’t believe, it’s somehow more peaceful once you’ve prayed. Kiss the icon, my dear fellow.
– Хоть и не веришь, но оно как-то покойнее, когда помолишься. Приложитесь, голубчик.
Andrei Yefimych, embarrassed, kissed the icon, while Mikhail Averyanych pursed his lips and, swaying his head, prayed under his breath, and again tears welled up in his eyes. Then they went to the Kremlin and looked at the Tsar Cannon and the Tsar Bell, even touched them with their fingers, admired the view over Zamoskvorechye, visited the Cathedral of Christ the Savior and the Rumyantsev Museum.
Андрей Ефимыч сконфузился и приложился к образу, а Михаил Аверьяныч вытянул губы и, покачивая головой, помолился шепотом, и опять у него на глазах навернулись слезы. Затем пошли в Кремль и посмотрели там на царь-пушку и царь-колокол, и даже пальцами их потрогали, полюбовались видом на Замоскворечье, побывали в храме Спасителя и в Румянцевском музее.
They dined at Testov’s. Mikhail Averyanych studied the menu at length, smoothing his side-whiskers, and said in the tone of a gourmand accustomed to feeling at home in restaurants:
Обедали они у Тестова. Михаил Аверьяныч долго смотрел в меню, разглаживая бакены, и сказал тоном гурмана, привыкшего чувствовать себя в ресторанах как дома:
Let’s see what you’ll feed us today, my angel!
– Посмотрим, чем вы нас сегодня покормите, ангел!
XIV
XIV
The doctor walked, looked, ate, drank, but felt one thing throughout: vexation with Mikhail Averyanych. He longed to rest from his friend, to get away from him, to hide, while his friend considered it his duty not to let him out of his sight for a moment and to provide him with as much entertainment as possible. When there was nothing to look at, he would entertain him with conversation. For two days Andrei Yefimych bore it, but on the third he announced to his friend that he was ill and wished to stay home the whole day. His friend said that in that case he too would stay. Indeed, one needed a rest, or one’s legs would give out. Andrei Yefimych lay down on the sofa, his face to its back, and, clenching his teeth, listened to his friend, who was fervently assuring him that France would sooner or later most certainly defeat Germany, that there were a great many swindlers in Moscow, and that one could not judge a horse’s merits by its outward appearance. The doctor’s ears began to ring and his heart to pound, but out of delicacy he could not bring himself to ask his friend to leave or be silent. Fortunately Mikhail Averyanych grew bored with sitting in the room, and after dinner went out for a walk.
Доктор ходил, смотрел, ел, пил, но чувство у него было одно: досада на Михаила Аверьяныча. Ему хотелось отдохнуть от друга, уйти от него, спрятаться, а друг считал своим долгом не отпускать его ни на шаг от себя и доставлять ему возможно больше развлечений. Когда не на что было смотреть, он развлекал его разговорами. Два дня терпел Андрей Ефимыч, но на третий объявил своему другу, что он болен и хочет остаться на весь день дома. Друг сказал, что в таком случае и он остается. В самом деле, надо отдохнуть, а то этак ног не хватит. Андрей Ефимыч лег на диван, лицом к спинке и, стиснув зубы, слушал своего друга, который горячо уверял его, что Франция рано или поздно непременно разобьет Германию, что в Москве очень много мошенников и что по наружному виду лошади нельзя судить о ее достоинствах. У доктора начались шум в ушах и сердцебиение, но попросить друга уйти или помолчать он из деликатности не решался. К счастию, Михаилу Аверьянычу наскучило сидеть в номере, и он после обеда ушел прогуляться.
Left alone, Andrei Yefimych gave himself over to the sensation of rest. How pleasant it is to lie motionless on a sofa and know that you are alone in the room! True happiness is impossible without solitude. The fallen angel betrayed God, one might suppose, because he wanted solitude, which angels do not know. Andrei Yefimych wanted to think about what he had seen and heard in the last few days, but Mikhail Averyanych would not go out of his head.
Оставшись один, Андрей Ефимыч предался чувству отдыха. Как приятно лежать неподвижно на диване и сознавать, что ты один в комнате! Истинное счастие невозможно без одиночества. Падший ангел изменил богу, вероятно, потому, что захотел одиночества, которого не знают ангелы. Андрей Ефимыч хотел думать о том, что он видел и слышал в последние дни, но Михаил Аверьяныч не выходил у него из головы.
“And here he’s taken leave and gone off with me out of friendship, out of generosity,” thought the doctor with vexation. “There’s nothing worse than this friendly guardianship. Kind, generous, cheerful, one would think – and yet dull. Insufferably dull. Just as there are people who always say only clever and good words, and yet one senses they are stupid people.”
"А ведь он взял отпуск и поехал со мной из дружбы, из великодушия, – думал доктор с досадой. – Хуже нет ничего, как эта дружеская опека. Ведь вот, кажется, и добр, и великодушен, и весельчак, а скучен. Нестерпимо скучен. Так же вот бывают люди, которые всегда говорят одни только умные и хорошие слова, но чувствуешь, что они тупые люди".
In the days that followed, Andrei Yefimych claimed to be ill and did not leave his room. He lay with his face to the back of the sofa and languished when his friend entertained him with conversation, or rested when his friend was away. He was vexed with himself for having come, and with his friend, who grew more talkative and free with every day; he could in no way manage to set his thoughts on a serious, elevated plane.
В следующие затем дни Андрей Ефимыч сказывался больным и не выходил из номера. Он лежал лицом к спинке дивана и томился, когда друг развлекал его разговорами, или же отдыхал, когда друг отсутствовал. Он досадовал на себя за то, что поехал, и на друга, который с каждым днем становился всё болтливее и развязнее; настроить свои мысли на серьезный, возвышенный лад ему никак не удавалось.
“This is that reality getting at me, the one Ivan Dmitrich spoke of,” he thought, angry at his own pettiness. “But no matter... I’ll get home, and everything will go back to the old way...”
"Это меня пробирает действительность, о которой говорил Иван Дмитрич, – думал он, сердясь на свою мелочность. – Впрочем, вздор... Приеду домой, и всё пойдет по-старому..."
And in Petersburg it was the same: for days on end he did not leave his room, lay on the sofa, and got up only to drink his beer.
И в Петербурге то же самое: он по целым дням не выходил из номера, лежал на диване и вставал только затем, чтобы выпить пива.
Mikhail Averyanych kept urging him the whole time to go on to Warsaw.
Михаил Аверьяныч всё время торопил ехать в Варшаву.
My dear fellow, why should I go there? – said Andrei Yefimych in a pleading voice. – Go alone, and let me go home! I beg you!
– Дорогой мой, зачем я туда поеду? – говорил Андрей Ефимыч умоляющим голосом. – Поезжайте одни, а мне позвольте ехать домой! Прошу вас!
Not for anything in the world! – protested Mikhail Averyanych. – It’s an astonishing city. I spent five of the happiest years of my life there!
– Ни под каким видом! – протестовал Михаил Аверьяныч. – Это изумительный город. В нем я провел пять счастливейших лет моей жизни!
Andrei Yefimych did not have the strength of character to insist on his own way, and, with a heavy heart, went to Warsaw. There he did not leave his room, lay on the sofa and raged at himself, at his friend, and at the footmen, who stubbornly refused to understand Russian, while Mikhail Averyanych, as usual, healthy, brisk, and cheerful, strolled about the city from morning to night in search of his old acquaintances. Several times he did not come home to sleep. After one night spent no one knew where, he returned home early in the morning in a state of great agitation, flushed and disheveled. He walked back and forth for a long time, muttering something to himself, then stopped and said:
У Андрея Ефимыча не хватило характера настоять на своем, и он скрепя сердце поехал в Варшаву. Тут он не выходил из номера, лежал на диване и злился на себя, на друга и на лакеев, которые упорно отказывались понимать по-русски, а Михаил Аверьяныч, по обыкновению, здоровый, бодрый и веселый, с утра до вечера гулял по городу и разыскивал своих старых знакомых. Несколько раз он не ночевал дома. После одной ночи, проведенной неизвестно где, он вернулся домой рано утром в сильно возбужденном состоянии, красный и непричесанный. Он долго ходил из угла в угол, что-то бормоча про себя, потом остановился и сказал:
Honor above all!
– Честь прежде всего!
Pacing a little more, he seized his head in his hands and pronounced in a tragic voice:
Походив еще немного, он схватил себя за голову и произнес трагическим голосом:
Yes, honor above all! Cursed be the moment it first entered my head to come to this Babylon! My dear fellow, – he turned to the doctor, – despise me: I’ve gambled and lost! Give me five hundred rubles!
– Да, честь прежде всего! Будь проклята минута, когда мне впервые пришло в голову ехать в этот Вавилон! Дорогой мой, – обратился он к доктору, – презирайте меня: я проигрался! Дайте мне пятьсот рублей!
Andrei Yefimych counted out five hundred rubles and silently gave them to his friend. The latter, still purple with shame and anger, muttered some incoherent and needless oath, put on his cap, and went out. Returning some two hours later, he sank into an armchair, sighed loudly, and said:
Андрей Ефимыч отсчитал пятьсот рублей и молча отдал их своему другу. Тот, всё еще багровый от стыда и гнева, бессвязно произнес какую-то ненужную клятву, надел фуражку и вышел. Вернувшись часа через два, он повалился в кресло, громко вздохнул и сказал:
Honor is saved! Let us go, my friend! I don’t wish to remain a single minute more in this accursed city. Swindlers! Austrian spies!
– Честь спасена! Едемте, мой друг! Ни одной минуты я не желаю остаться в этом проклятом городе. Мошенники! Австрийские шпионы!
When the two friends returned to their own town, it was already November and deep snow lay in the streets. Andrei Yefimych’s place was occupied by Dr. Khobotov; he was still living in his old quarters, waiting for Andrei Yefimych to arrive and vacate the hospital apartment. An unattractive woman, whom he called his cook, was already living in one of the outbuildings.
Когда приятели вернулись в свой город, был уже ноябрь и на улицах лежал глубокий снег. Место Андрея Ефимыча занимал доктор Хоботов; он жил еще на старой квартире, в ожидании, когда Андрей Ефимыч приедет и очистит больничную квартиру. Некрасивая женщина, которую он называл своею кухаркой, уже жила в одном из флигелей.
Fresh hospital gossip was going about the town. It was said that the unattractive woman had quarreled with the overseer, and that the latter had gone down on his knees before her, begging forgiveness.
По городу ходили новые больничные сплетни. Говорили, что некрасивая женщина поссорилась со смотрителем и этот будто бы ползал перед нею на коленях, прося прощения.
On the very first day after his arrival Andrei Yefimych had to go looking for lodgings for himself.
Андрею Ефимычу в первый же день по приезде пришлось отыскивать себе квартиру.
My friend, – the postmaster said to him timidly, – forgive an indiscreet question: what means do you have to live on?
– Друг мой, – сказал ему робко почтмейстер, – извините за нескромный вопрос: какими средствами вы располагаете?
Andrei Yefimych silently counted his money and said:
Андрей Ефимыч молча сосчитал свои деньги и сказал:
Eighty-six rubles.
– Восемьдесят шесть рублей.
That isn’t what I mean, – said Mikhail Averyanych in confusion, not understanding the doctor. – I’m asking what your means are in general.
– Я не о том спрашиваю, – проговорил в смущении Михаил Аверьяныч, не поняв доктора. – Я спрашиваю, какие у вас средства вообще?
That’s just what I’m telling you: eighty-six rubles... I have nothing more than that.
– Я же и говорю вам: восемьдесят шесть рублей... Больше у меня ничего нет.
Mikhail Averyanych considered the doctor an honest and noble man, but had nonetheless suspected he had a capital of at least twenty thousand or so. Now, learning that Andrei Yefimych was a pauper, that he had nothing to live on, he suddenly burst into tears for some reason and embraced his friend.
Михаил Аверьяныч считал доктора честным и благородным человеком, но все-таки подозревал, что у него есть капитал по крайней мере тысяч в двадцать. Теперь же, узнав, что Андрей Ефимыч нищий, что ему нечем жить, он почему-то вдруг заплакал и обнял своего друга.
XV
XV
Andrei Yefimych took lodgings in the three-windowed house of the tradeswoman Belova. This little house had only three rooms, not counting the kitchen. Two of them, with windows onto the street, were occupied by the doctor, while in the third, and in the kitchen, lived Daryushka and the tradeswoman with her three children. Sometimes the landlady’s lover, a drunken peasant who raged through the nights and struck terror into the children and into Daryushka, would come to spend the night. When he came and, settling himself in the kitchen, began demanding vodka, everyone felt terribly cramped, and the doctor, out of pity, would take the weeping children in to himself and put them down to sleep on his floor, and this gave him great pleasure.
Андрей Ефимыч жил в трехоконном домике мещанки Беловой. В этом домике было только три комнаты, не считая кухни. Две из них, с окнами на улицу, занимал доктор, а в третьей и в кухне жили Дарьюшка и мещанка с тремя детьми. Иногда к хозяйке приходил ночевать любовник, пьяный мужик, бушевавший по ночам и наводивший на детей и на Дарьюшку ужас. Когда он приходил и, усевшись на кухне, начинал требовать водки, всем становилось очень тесно, и доктор из жалости брал к себе плачущих детей, укладывал их у себя на полу, и это доставляло ему большое удовольствие.
He still rose at eight o’clock, as before, and after tea sat down to read his old books and journals. He no longer had the money for new ones. Whether because the books were old, or perhaps from the change of surroundings, reading no longer absorbed him deeply, and tired him. So as not to spend his time in idleness, he drew up a detailed catalogue of his books and pasted little labels to their spines, and this mechanical, painstaking work seemed to him more interesting than reading itself. The monotonous, painstaking labor, in some incomprehensible way, lulled his thoughts; he thought of nothing, and the time passed quickly. Even sitting in the kitchen and peeling potatoes with Daryushka, or picking the husks out of buckwheat groats, seemed interesting to him. On Saturdays and Sundays he went to church. Standing by the wall with his eyes closed, he listened to the singing and thought of his father, of his mother, of the university, of religions; he felt at peace, and sad, and afterward, leaving the church, he was sorry the service had ended so soon.
Вставал он по-прежнему в восемь часов и после чаю садился читать свои старые книги и журналы. На новые у него уже не было денег. Оттого ли, что книги были старые или, быть может, от перемены обстановки, чтение уже не захватывало его глубоко и утомляло. Чтобы не проводить времени в праздности, он составлял подробный каталог своим книгам и приклеивал к их корешкам билетики, и эта механическая, кропотливая работа казалась ему интереснее, чем чтение. Однообразная кропотливая работа каким-то непонятным образом убаюкивала его мысли, он ни о чем не думал, и время проходило быстро. Даже сидеть в кухне и чистить с Дарьюшкой картофель или выбирать сор из гречневой крупы ему казалось интересно. По субботам и воскресеньям он ходил в церковь. Стоя около стены и зажмурив глаза, он слушал пение и думал об отце, о матери, об университете, о религиях; ему было покойно, грустно, и потом, уходя из церкви, он жалел, что служба так скоро кончилась.
He went twice to the hospital to see Ivan Dmitrich, to talk with him. But both times Ivan Dmitrich was unusually agitated and angry; he asked to be left in peace, saying that he had long since had enough of idle chatter, and that from those accursed, vile people he asked, for all his sufferings, only one reward – solitary confinement. Was even that to be refused him? When Andrei Yefimych took his leave both times and wished him a peaceful night, he would snap back:
Он два раза ходил в больницу к Ивану Дмитричу, чтобы поговорить с ним. Но в оба раза Иван Дмитрич был необыкновенно возбужден и зол; он просил оставить его в покое, так как ему давно уже надоела пустая болтовня, и говорил, что у проклятых подлых людей он за все страдания просит только одной награды – одиночного заключения. Неужели даже в этом ему отказывают? Когда Андрей Ефимыч прощался с ним в оба раза и желал покойной ночи, то он огрызался и говорил:
Go to the devil!
– К чёрту!
And Andrei Yefimych did not know now whether to go a third time or not. But he wanted to go.
И Андрей Ефимыч не знал теперь, пойти ему в третий раз или нет. А пойти хотелось.
Before, in the afternoon hours, Andrei Yefimych used to walk about the rooms and think; now, from dinner until evening tea, he lay on the sofa with his face to its back and gave himself over to petty thoughts he could in no way overcome. It stung him that, after more than twenty years of service, he had been given neither a pension nor a one-time allowance. True, he had not served honestly, but then a pension is given to every official without distinction, whether honest or not. Modern justice, indeed, consists precisely in this, that rank, decorations, and pensions are awarded not for moral qualities and abilities but for service in general, whatever it may have been. Why, then, should he alone be made an exception? He had no money at all. He was ashamed to walk past the shop and look at the shopkeeper’s wife. Thirty-two rubles were already owed for beer. The tradeswoman Belova was also owed money. Daryushka was quietly selling off his old clothes and books and lying to the landlady that the doctor would soon be getting a great deal of money.
Прежде в послеобеденное время Андрей Ефимыч ходил по комнатам и думал, теперь же он от обеда до вечернего чая лежал на диване лицом к спинке и предавался мелочным мыслям, которых никак не мог побороть. Ему было обидно, что за его больше чем двадцатилетнюю службу ему не дали ни пенсии, ни единовременного пособия. Правда, он служил не честно, но ведь пенсию получают все служащие без различия, честны они или нет. Современная справедливость и заключается именно в том, что чинами, орденами и пенсиями награждаются не нравственные качества и способности, а вообще служба, какая бы она ни была. Почему же он один должен составлять исключение? Денег у него совсем не было. Ему было стыдно проходить мимо лавочки и глядеть на хозяйку. За пиво должны уже 32 рубля. Мещанке Беловой тоже должны. Дарьюшка потихоньку продает старые платья и книги и лжет хозяйке, что скоро доктор получит очень много денег.
He was angry with himself for having spent a thousand rubles, his whole savings, on the journey. How useful that thousand would be to him now! It vexed him that people would not leave him in peace. Khobotov considered it his duty to visit his sick colleague from time to time. Everything about him was repugnant to Andrei Yefimych: his well-fed face, his poor, condescending tone, the word “colleague,” and his tall boots; but the most repugnant thing of all was that he considered it his duty to treat Andrei Yefimych, and believed that he was, in fact, curing him. On every visit he brought a bottle of potassium bromide and pills made of rhubarb.
Он сердился на себя за то, что истратил на путешествие тысячу рублей, которая у него была скоплена. Как бы теперь пригодилась эта тысяча! Ему было досадно, что его не оставляют в покое люди. Хоботов считал своим долгом изредка навещать больного коллегу. Всё было в нем противно Андрею Ефимычу: и сытое лицо, и дурной, снисходительный тон, и слово "коллега", и высокие сапоги; самое же противное было то, что он считал своею обязанностью лечить Андрея Ефимыча и думал, что в самом деле лечит. В каждое свое посещение он приносил склянку с бромистым калием и пилюли из ревеня.
And Mikhail Averyanych also considered it his duty to visit his friend and entertain him. Every time he came in to Andrei Yefimych with a forced ease, laughed with an effort, and began assuring him that he was looking splendid today and that his affairs, thank God, were mending, from which one might conclude that he considered his friend’s condition hopeless. He had not yet repaid his Warsaw debt and was crushed by a heavy shame; he was tense, and so he tried to laugh louder and tell his stories more amusingly. His anecdotes and tales now seemed endless, and were painful both to Andrei Yefimych and to himself.
И Михаил Аверьяныч тоже считал своим долгом навещать друга и развлекать его. Всякий раз он входил к Андрею Ефимычу с напускною развязностью, принужденно хохотал и начинал уверять его, что он сегодня прекрасно выглядит и что дела, слава богу, идут на поправку, и из этого можно было заключить, что положение своего друга он считал безнадежным. Он не выплатил еще своего варшавского долга и был удручен тяжелым стыдом, был напряжен и потому старался хохотать громче и рассказывать смешнее. Его анекдоты и рассказы казались теперь бесконечными и были мучительны и для Андрея Ефимыча, и для него самого.
In his presence Andrei Yefimych would usually lie down on the sofa with his face to the wall and listen, his teeth clenched; scum settled on his soul in layers, and after every visit from his friend he felt that this scum was rising higher, as though it were reaching his throat.
В его присутствии Андрей Ефимыч ложился обыкновенно на диван лицом к стене и слушал, стиснув зубы; на душу его пластами ложилась накипь, и после каждого посещения друга он чувствовал, что накипь эта становится всё выше и словно подходит к горлу.
To drown out these petty feelings, he hastened to think that he himself, and Khobotov, and Mikhail Averyanych, must all sooner or later perish, leaving not even a trace in nature. If one imagined that in a million years some spirit should fly past the globe through space, it would see only clay and bare cliffs. Everything – culture and the moral law alike – would vanish, and not even a burdock would grow over it. What, then, did shame before a shopkeeper matter, or the paltry Khobotov, or the burdensome friendship of Mikhail Averyanych? All of it was nonsense and trifles.
Чтобы заглушить мелочные чувства, он спешил думать о том, что и он сам, и Хоботов, и Михаил Аверьяныч должны рано или поздно погибнуть, не оставив в природе даже отпечатка. Если вообразить, что через миллион лет мимо земного шара пролетит в пространстве какой-нибудь дух, то он увидит только глину и голые утесы. Всё – и культура, и нравственный закон – пропадет и даже лопухом не порастет. Что же значат стыд перед лавочником, ничтожный Хоботов, тяжелая дружба Михаила Аверьяныча? Всё это вздор и пустяки.
But such reasoning no longer helped. No sooner did he picture the globe a million years hence than from behind the bare cliff Khobotov would appear in his tall boots, or Mikhail Averyanych, laughing with strained cheerfulness, and he would even hear the shamefaced whisper: “As for the Warsaw debt, my dear fellow, I’ll pay it back one of these days... Without fail.”
Но такие рассуждения уже не помогали. Едва он воображал земной шар через миллион лет, как из-за голого утеса показывался Хоботов в высоких сапогах или напряженно хохочущий Михаил Аверьяныч и даже слышался стыдливый шепот: "А варшавский долг, голубчик, возвращу на этих днях... Непременно".
XVI
XVI
One day Mikhail Averyanych came after dinner, when Andrei Yefimych was lying on the sofa. It happened that at the same time Khobotov turned up too, with potassium bromide. Andrei Yefimych rose heavily, sat up, and braced both hands against the sofa.
Однажды Михаил Аверьяныч пришел после обеда, когда Андрей Ефимыч лежал на диване. Случилось так, что в это же время явился и Хоботов с бромистым калием. Андрей Ефимыч тяжело поднялся, сел и уперся обеими руками о диван.
“And today, my dear fellow,” began Mikhail Averyanych, “your color is much better than yesterday. Yes, you’re looking fine! By God, fine!”
– А сегодня, дорогой мой, – начал Михаил Аверьяныч, – у вас цвет лица гораздо лучше, чем вчера. Да вы молодцом! Ей-богу, молодцом!
“High time, high time you got better, colleague,” said Khobotov, yawning. “You must be sick of all this fuss yourself.”
– Пора, пора поправляться, коллега, – сказал Хоботов, зевая. – Небось вам самим надоела эта канитель.
“And get better we shall!” said Mikhail Averyanych cheerfully. “We’ll live another hundred years yet! That’s the way of it!”
– И поправимся! – весело сказал Михаил Аверьяныч. – Еще лет сто жить будем! Так-тось!
“A hundred or not, but twenty more you’ve got in you at least,” Khobotov comforted him. “Never mind, never mind, colleague, don’t lose heart... Enough of casting gloom about.”
– Сто не сто, а на двадцать еще хватит, – утешал Хоботов. – Ничего, ничего, коллега, не унывайте... Будет вам тень наводить.
“We’ll show them yet!” Mikhail Averyanych burst out laughing, and slapped his friend on the knee. “We’ll show them yet! Next summer, God willing, we’ll dash off to the Caucasus and ride round the whole of it on horseback – hup! hup! hup! And when we come back from the Caucasus, who knows, we may find ourselves making merry at a wedding.” Mikhail Averyanych winked slyly. “We’ll get you married, dear friend... married...”
– Мы еще покажем себя! – захохотал Михаил Аверьяныч и похлопал друга по колену. – Мы еще покажем! Будущим летом, бог даст, махнем на Кавказ и весь его верхом объедем – гоп! гоп! гоп! А с Кавказа вернемся, гляди, чего доброго, на свадьбе гулять будем. – Михаил Аверьяныч лукаво подмигнул глазом. – Женим вас, дружка милого... женим...
Andrei Yefimych suddenly felt the scum rising to his throat; his heart began to pound terribly.
Андрей Ефимыч вдруг почувствовал, что накипь подходит к горлу; у него страшно забилось сердце.
“That’s vulgar!” he said, quickly standing up and moving to the window. “Can you really not understand that you’re talking vulgarities?”
– Это пошло! – сказал он, быстро вставая и отходя к окну. – Неужели вы не понимаете, что говорите пошлости?
He meant to go on gently and politely, but against his will he suddenly clenched his fists and raised them above his head.
Он хотел продолжать мягко и вежливо, но против воли вдруг сжал кулаки и поднял их выше головы.
“Leave me alone!” he cried in a voice not his own, turning crimson and trembling all over. “Out! Both of you, out!”
– Оставьте меня! – крикнул он не своим голосом, багровея и дрожа всем телом. – Вон! Оба вон, оба!
Mikhail Averyanych and Khobotov rose and stared at him, first in bewilderment, then in fear.
Михаил Аверьяныч и Хоботов встали и уставились на него сначала с недоумением, потом со страхом.
“Both of you, out!” Andrei Yefimych went on shouting. “Blockheads! Fools! I want neither your friendship nor your medicines, you blockhead! Vulgarity! Filth!”
– Оба вон! – продолжал кричать Андрей Ефимыч. – Тупые люди! Глупые люди! Не нужно мне ни дружбы, ни твоих лекарств, тупой человек! Пошлость! Гадость!
Khobotov and Mikhail Averyanych, exchanging bewildered glances, backed toward the door and went out into the hall. Andrei Yefimych seized the bottle of potassium bromide and flung it after them; the bottle shattered against the threshold with a crash.
Хоботов и Михаил Аверьяныч, растерянно переглядываясь, попятились к двери и вышли в сени. Андрей Ефимыч схватил склянку с бромистым калием и швырнул им вслед; склянка со звоном разбилась о порог.
“Go to the devil!” he shouted in a tearful voice, running out into the hall. “To the devil with you!”
– Убирайтесь к чёрту! – крикнул он плачущим голосом, выбегая в сени. – К чёрту!
After the guests had gone, Andrei Yefimych, trembling as if in a fever, lay down on the sofa and for a long time kept repeating:
По уходе гостей, Андрей Ефимыч, дрожа, как в лихорадке, лег на диван и долго еще повторял:
“Blockheads! Fools!”
– Тупые люди! Глупые люди!
When he calmed down, the first thought that came to him was that poor Mikhail Averyanych must now be feeling dreadfully ashamed and heavy at heart, and that the whole thing was awful. Nothing of the kind had ever happened before. Where, now, were his intelligence and tact? Where was his understanding of things, his philosophical indifference?
Когда он успокоился, то прежде всего ему пришло на мысль, что бедному Михаилу Аверьянычу теперь, должно быть, страшно стыдно и тяжело на душе и что всё это ужасно. Никогда раньше не случалось ничего подобного. Где же ум и такт? Где уразумение вещей и философское равнодушие?
The doctor could not sleep all night for shame and vexation at himself, and in the morning, at about ten o’clock, he went to the post office and apologized to the postmaster.
Доктор всю ночь не мог уснуть от стыда и досады на себя, а утром, часов в десять, отправился в почтовую контору и извинился перед почтмейстером.
“Let’s not speak of what happened,” said Mikhail Averyanych with a sigh, touched, gripping his hand firmly. “Let bygones be bygones. Lyubavkin!” he suddenly shouted, so loudly that all the postmen and visitors gave a start. “Bring a chair. And you wait!” he shouted at a peasant woman who was pushing a registered letter to him through the grille. “Can’t you see I’m busy? Let’s not speak of old times,” he went on tenderly, turning to Andrei Yefimych. “Sit down, I beg you most humbly, my dear fellow.”
– Не будем вспоминать о том, что произошло, – сказал со вздохом растроганный Михаил Аверьяныч, крепко пожимая ему руку. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Любавкин! – вдруг крикнул он так громко, что все почтальоны и посетители вздрогнули. – Подай стул. А ты подожди! – крикнул он бабе, которая сквозь решетку протягивала к нему заказное письмо. – Разве не видишь, что я занят? Не будем вспоминать старое, – продолжал он нежно, обращаясь к Андрею Ефимычу. – Садитесь, покорнейше прошу, мой дорогой.
For a minute he stroked his knees in silence, and then said:
Он минуту молча поглаживал себе колени и потом сказал:
“It never once entered my mind to take offense at you. Illness is no joking matter, I understand that. Your fit frightened the doctor and me yesterday, and we talked about you for a long time afterward. My dear fellow, why won’t you take your illness seriously? How can you go on this way? Forgive my frank speaking as a friend,” Mikhail Averyanych whispered, “but you live in the most unfavorable conditions: cramped, unclean, no one to look after you, nothing to be treated with... My dear friend, we beg you, the doctor and I, with all our hearts, take our advice: go into the hospital! There the food is wholesome, and there is care, and treatment. Yevgeny Fyodorovich, though between us he’s rather uncouth, is knowledgeable, and can be fully relied upon. He gave me his word that he would look after you.”
– У меня и в мыслях не было обижаться на вас. Болезнь не свой брат, я понимаю. Ваш припадок испугал нас вчера с доктором, и мы долго потом говорили о вас. Дорогой мой, отчего вы не хотите серьезно заняться вашей болезнью? Разве можно так? Извините за дружескую откровенность, – зашептал Михаил Аверьяныч, – вы живете в самой неблагоприятной обстановке: теснота, нечистота, ухода за вами нет, лечиться не на что... Дорогой мой друг, умоляем вас вместе с доктором всем сердцем, послушайтесь нашего совета: ложитесь в больницу! Там и пища здоровая, и уход, и лечение. Евгений Федорович хотя и моветон, между нами говоря, но сведущий, на него вполне можно положиться. Он дал мне слово, что займется вами.
Andrei Yefimych was moved by the sincere concern and by the tears that suddenly glistened on the postmaster’s cheeks.
Андрей Ефимыч был тронут искренним участием и слезами, которые вдруг заблестели на щеках у почтмейстера.
“My dear sir, don’t believe them!” he whispered, pressing his hand to his heart. “Don’t believe them! It’s all a deception! My only illness is that in twenty years I’ve found only one intelligent man in the whole town, and even he is mad. There’s no illness at all, I’ve simply fallen into an enchanted circle from which there’s no way out. It’s all the same to me, I’m ready for anything.”
– Уважаемый, не верьте! – зашептал он, прикладывая руку к сердцу. – Не верьте им! Это обман! Болезнь моя только в том, что за двадцать лет я нашел во всем городе одного только умного человека, да и тот сумасшедший. Болезни нет никакой, а просто я попал в заколдованный круг, из которого нет выхода. Мне всё равно, я на всё готов.
“Go into the hospital, my dear fellow.”
– Ложитесь в больницу, дорогой мой.
“It’s all the same to me, even into a pit.”
– Мне всё равно, хоть в яму.
“Give me your word, my dear man, that you’ll obey Yevgeny Fyodorych in everything.”
– Дайте, голубчик, слово, что вы будете слушаться во всем Евгения Федорыча.
“Very well, I give my word. But I repeat, my dear sir, I’ve fallen into an enchanted circle. Now everything, even the sincere concern of my friends, leads to one thing – to my ruin. I am perishing, and I have the courage to recognize it.”
– Извольте, даю слово. Но, повторяю, уважаемый, я попал в заколдованный круг. Теперь всё, даже искреннее участие моих друзей, клонится к одному – к моей погибели. Я погибаю и имею мужество сознавать это.
“My dear man, you’ll get well.”
– Голубчик, вы выздоровеете.
“What’s the use of saying that?” said Andrei Yefimych with irritation. “There’s scarcely a man who, toward the end of his life, does not go through what I am going through now. When they tell you that you have something like bad kidneys and an enlarged heart, and you begin to be treated, or they tell you that you’re mad or a criminal – that is, in a word, when people suddenly turn their attention to you – know then that you have fallen into an enchanted circle from which you will not escape. You will try to get out and only lose yourself further. Give in, for no human effort can save you now. So it seems to me.”
– К чему это говорить? – сказал Андрей Ефимыч с раздражением. – Редкий человек под конец жизни не испытывает того же, что я теперь. Когда вам скажут, что у вас что-нибудь вроде плохих почек и увеличенного сердца, и вы станете лечиться, или скажут, что вы сумасшедший или преступник, то есть, одним словом, когда люди вдруг обратят на вас внимание, то знайте, что вы попали в заколдованный круг, из которого уже не выйдете. Будете стараться выйти и еще больше заблудитесь. Сдавайтесь, потому что никакие человеческие усилия уже не спасут вас. Так мне кажется.
Meanwhile a crowd had gathered at the grille. Andrei Yefimych, so as not to be in the way, rose and began to take his leave. Mikhail Averyanych once more made him give his word of honor, and saw him to the outer door.
Между тем, у решетки толпилась публика. Андрей Ефимыч, чтобы не мешать, встал и начал прощаться. Михаил Аверьяныч еще раз взял с него честное слово и проводил его до наружной двери.
That same day, toward evening, Khobotov turned up unexpectedly at Andrei Yefimych’s, wearing a short sheepskin coat and tall boots, and said in a tone as if nothing had happened the day before:
В тот же день, перед вечером, к Андрею Ефимычу неожиданно явился Хоботов в полушубке и в высоких сапогах и сказал таким тоном, как будто вчера ничего не случилось:
“I’ve come to you on business, colleague. I’ve come to invite you – would you care to join me for a consultation, eh?”
– А я к вам по делу, коллега. Пришел приглашать вас: не хотите ли со мной на консилиум, а?
Thinking that Khobotov wanted to divert him with a walk, or perhaps really to let him earn something, Andrei Yefimych dressed and went out with him into the street. He was glad of the chance to make amends for yesterday’s fault and be reconciled, and in his heart thanked Khobotov, who had not even hinted at yesterday and seemed to be sparing him. From this uncultured man such delicacy was hardly to be expected.
Думая, что Хоботов хочет развлечь его прогулкой или, в самом деле, дать ему заработать, Андрей Ефимыч оделся и вышел с ним на улицу. Он рад был случаю загладить вчерашнюю вину и помириться и в душе благодарил Хоботова, который даже не заикнулся о вчерашнем и, по-видимому, щадил его. От этого некультурного человека трудно было ожидать такой деликатности.
“And where is your patient?” asked Andrei Yefimych.
– А где ваш больной? – спросил Андрей Ефимыч.
“At the hospital, with me. I’ve been wanting to show you for a long time... A most interesting case.”
– У меня в больнице. Мне уж давно хотелось показать вам... Интереснейший случай.
They entered the hospital yard, and, going round the main building, made their way toward the wing where the insane were housed. And all this, for some reason, in silence. When they entered the wing, Nikita, as usual, jumped up and stood at attention.
Вошли в больничный двор и, обойдя главный корпус, направились к флигелю, где помещались умалишенные. И всё это почему-то молча. Когда вошли во флигель, Никита, по обыкновению, вскочил и вытянулся.
“There’s a man here with a complication in the lungs,” said Khobotov in an undertone, going with Andrei Yefimych into the ward. “Wait here a moment, I’ll be right back. I’m just going for the stethoscope.”
– Тут у одного произошло осложнение со стороны легких, – сказал вполголоса Хоботов, входя с Андреем Ефимычем в палату. – Вы погодите здесь, а я сейчас. Схожу только за стетоскопом.
And he went out.
И вышел.
XVII
XVII
It was already growing dark. Ivan Dmitrich lay on his bed, his face buried in the pillow; the paralytic sat motionless, weeping quietly and moving his lips. The fat peasant and the former sorter were asleep. It was quiet.
Уже смеркалось. Иван Дмитрич лежал на своей постели, уткнувшись лицом в подушку; паралитик сидел неподвижно, тихо плакал и шевелил губами. Толстый мужик и бывший сортировщик спали. Было тихо.
Andrei Yefimych sat on Ivan Dmitrich’s bed and waited. But half an hour went by, and instead of Khobotov, Nikita came into the ward, carrying in his arms a dressing gown, someone’s underclothes, and slippers.
Андрей Ефимыч сидел на кровати Ивана Дмитрича и ждал. Но прошло с полчаса, и вместо Хоботова вошел в палату Никита, держа в охапке халат, чье-то белье и туфли.
“Kindly get dressed, your honor,” he said quietly. “Here’s your bed, this way if you please,” he added, pointing to an empty bed that had evidently just been brought in. “Never mind, God willing, you’ll get well.”
– Пожалуйте одеваться, ваше высокоблагородие, – сказал он тихо. – Вот ваша постелька, пожалуйте сюда, – добавил он, указывая на пустую, очевидно, недавно принесенную кровать. – Ничего, бог даст, выздоровеете.
Andrei Yefimych understood everything. Without a word, he went over to the bed Nikita had pointed to and sat down; seeing that Nikita stood there waiting, he undressed completely, and felt ashamed. Then he put on the hospital clothes; the drawers were very short, the shirt long, and the dressing gown smelled of smoked fish.
Андрей Ефимыч всё понял. Он, ни слова не говоря, перешел к кровати, на которую указал Никита, и сел; видя, что Никита стоит и ждет, он разделся догола, и ему стало стыдно. Потом он надел больничное платье; кальсоны были очень коротки, рубаха длинна, а от халата пахло копченою рыбой.
“You’ll get well, God willing,” Nikita repeated.
– Выздоровеете, бог даст, – повторил Никита.
He gathered up Andrei Yefimych’s clothes in his arms, went out, and shut the door behind him.
Он забрал в охапку платье Андрея Ефимыча, вышел и затворил за собой дверь.
“It’s all the same...” thought Andrei Yefimych, wrapping the dressing gown about himself in shame and feeling that in his new costume he looked like a convict. “It’s all the same... It’s all the same whether it’s a tailcoat, a uniform, or this dressing gown...”
"Всё равно... – думал Андрей Ефимыч, стыдливо запахиваясь в халат и чувствуя, что в своем новом костюме он похож на арестанта. – Всё равно... Всё равно, что фрак, что мундир, что этот халат..."
But what about his watch? And the notebook in his side pocket? And his cigarettes? Where had Nikita carried off his clothes? Now, perhaps, until the very day of his death he would never again put on trousers, a waistcoat, and boots. All this was somehow strange and even incomprehensible at first. Andrei Yefimych was still convinced that there was no difference at all between the house of the tradeswoman Belova and Ward No. 6, that everything in this world was nonsense and vanity of vanities, and yet his hands were trembling, his feet were growing cold, and he felt a dread at the thought that soon Ivan Dmitrich would wake up and see him in a dressing gown. He got up, walked about, and sat down again.
Но как же часы? А записная книжка, что в боковом кармане? А папиросы? Куда Никита унес платье? Теперь, пожалуй, до самой смерти уже не придется надевать брюк, жилета и сапогов. Всё это как-то странно и даже непонятно в первое время. Андрей Ефимыч и теперь был убежден, что между домом мещанки Беловой и палатой No 6 нет никакой разницы, что всё на этом свете вздор и суета сует, а между тем у него дрожали руки, ноги холодели и было жутко от мысли, что скоро Иван Дмитрич встанет и увидит, что он в халате. Он встал, прошелся и опять сел.
So he sat there for half an hour, an hour, and grew sick with boredom; was it really possible to live here a day, a week, even years, like these people? Well, he sat, walked about, and sat down again; he could go and look out the window, and then pace again from corner to corner. And then what? Simply sit like that all the time, like an idol, and think? No, that could scarcely be possible.
Вот он просидел уже полчаса, час, и ему надоело до тоски; неужели здесь можно прожить день, неделю и даже годы, как эти люди? Ну, вот он сидел, прошелся и опять сел; можно пойти и посмотреть в окно, и опять пройтись из угла в угол. А потом что? Так и сидеть всё время, как истукан, и думать? Нет, это едва ли возможно.
Andrei Yefimych lay down, but got up again at once, wiped the cold sweat from his brow with his sleeve, and felt that his whole face now smelled of smoked fish. He walked about again.
Андрей Ефимыч лег, но тотчас же встал, вытер рукавом со лба холодный пот и почувствовал, что всё лицо его запахло копченою рыбой. Он опять прошелся.
“This is some kind of misunderstanding...” he said, spreading his hands in bewilderment. “This must be explained, there’s a misunderstanding here...”
– Это какое-то недоразумение... – проговорил он, разводя руками в недоумении. – Надо объясниться, тут недоразумение...
At that moment Ivan Dmitrich woke up. He sat up and propped his cheeks on his fists. He spat. Then he glanced lazily at the doctor and, apparently, understood nothing at first; but soon his sleepy face grew malicious and mocking.
В это время проснулся Иван Дмитрич. Он сел и подпер щеки кулаками. Сплюнул. Потом он лениво взглянул на доктора и, по-видимому, в первую минуту ничего не понял; но скоро сонное лицо его стало злым и насмешливым.
“Aha, so they’ve locked you up here too, my dear fellow!” he said in a hoarse, sleep-thick voice, screwing up one eye. “Delighted. You used to drink people’s blood, and now they’ll drink yours. Excellent!”
– Ага, и вас засадили сюда, голубчик! – проговорил он сиплым спросонок голосом, зажмурив один глаз. – Очень рад. То вы пили из людей кровь, а теперь из вас будут пить. Превосходно!
“This is some kind of misunderstanding...” said Andrei Yefimych, taking fright at Ivan Dmitrich’s words; he shrugged his shoulders and repeated: “some sort of misunderstanding...”
– Это какое-то недоразумение... – проговорил Андрей Ефимыч, пугаясь слов Ивана Дмитрича; он пожал плечами и повторил: – недоразумение какое-то...
Ivan Dmitrich spat again and lay down.
Иван Дмитрич опять сплюнул и лег.
“Cursed life!” he muttered. “And what’s bitter and offensive is that this life won’t end in a reward for one’s sufferings, not in an apotheosis as in an opera, but in death; peasants will come and drag the corpse off to the cellar by the arms and legs. Brr! Well, never mind... At least in the next world we’ll have our holiday... I’ll come back here from the other world as a ghost and frighten these vermin. I’ll make their hair turn gray.”
– Проклятая жизнь! – проворчал он. – И что горько и обидно, ведь эта жизнь кончится не наградой за страдания, не апофеозом, как в опере, а смертью; придут мужики и потащут мертвого за руки и за ноги в подвал. Брр! Ну, ничего... Зато на том свете будет наш праздник... Я с того света буду являться сюда тенью и пугать этих гадин. Я их поседеть заставлю.
Moiseika came back and, seeing the doctor, held out his hand.
Вернулся Мойсейка и, увидев доктора, протянул руку.
“Give me a kopeck!” he said.
– Дай копеечку! – сказал он.
XVIII
XVIII
Andrei Yefimych went over to the window and looked out at the field. It was already growing dark, and on the horizon to the right a cold, crimson moon was rising. Not far from the hospital fence, no more than a hundred sazhens off, stood a tall white building enclosed by a stone wall. It was the prison.
Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно, и на горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко от больничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом, обнесенный каменною стеной. Это была тюрьма.
“So this is reality!” thought Andrei Yefimych, and he felt afraid.
"Вот она действительность!" – подумал Андрей Ефимыч, и ему стало страшно.
The moon was frightening, and the prison, and the nails on the fence, and the distant flame at the bone-burning plant. Behind him a sigh was heard. Andrei Yefimych turned round and saw a man with gleaming stars and decorations on his chest, who was smiling and slyly winking. And this too seemed frightening.
Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе. Сзади послышался вздох. Андрей Ефимыч оглянулся и увидел человека с блестящими звездами и с орденами на груди, который улыбался и лукаво подмигивал глазом. И это показалось страшным.
Andrei Yefimych assured himself that there was nothing special in the moon or in the prison, that even mentally healthy people wore decorations, and that in time everything would rot and turn to clay, but despair suddenly took hold of him; he seized the grating with both hands and shook it with all his strength. The sturdy grating would not give.
Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного, что и психически здоровые люди носят ордена и что всё со временем сгниет и обратится в глину, но отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими руками за решетку и изо всей силы потряс ее. Крепкая решетка не поддалась.
Then, so as not to feel so frightened, he went over to Ivan Dmitrich’s bed and sat down.
Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича и сел.
“I’ve lost heart, my dear fellow,” he muttered, trembling and wiping away the cold sweat. “I’ve lost heart.”
– Я пал духом, дорогой мой, – пробормотал он, дрожа и утирая холодный пот. – Пал духом.
“Well then, philosophize a bit,” said Ivan Dmitrich mockingly.
– А вы пофилософствуйте, – сказал насмешливо Иван Дмитрич.
“My God, my God... Yes, yes... You were once so good as to say that in Russia there is no philosophy, but that everyone philosophizes, even the small fry. But surely no one is harmed by the philosophizing of small fry,” said Andrei Yefimych, in a tone as though he wanted to weep and move his listener to pity. “Why, then, my dear fellow, this malicious laughter? And how can this small fry not philosophize, if it is unsatisfied? For an intelligent, educated, proud, freedom-loving man, made in the image of God, there is no other way out than to go as a country doctor to some filthy, stupid little town, and spend his whole life on cupping-glasses, leeches, and mustard plasters! Charlatanism, narrowness, vulgarity! Oh, my God!”
– Боже мой, боже мой... Да, да... Вы как-то изволили говорить, что в России нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому нет вреда, – сказал Андрей Ефимыч таким тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. – Зачем же, дорогой мой, этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если она не удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узость, пошлость! О, боже мой!
“You’re talking nonsense. If being a doctor disgusts you, you should have gone into government service.”
– Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры.
“Nowhere, nowhere is it possible. We are weak, my dear fellow... I used to be indifferent, I reasoned cheerfully and soundly, but it took only a rough touch of life against me, and I lost heart... prostration... We are weak, we are worthless... And you too, my dear fellow. You are intelligent, noble, you drank in fine impulses with your mother’s milk, but no sooner did you enter life than you grew weary and fell ill... Weak, weak!”
– Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой... Был я равнодушен, бодро и здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом... прострация... Слабы мы, дрянные мы... И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели... Слабы, слабы!
Something else, apart from fear and a sense of injury, had been troubling Andrei Yefimych the whole time since evening had set in. At last he realized that it was a craving for beer and for a smoke.
Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило Андрея Ефимыча всё время с наступления вечера. Наконец он сообразил, что это ему хочется пива и курить.
“I’ll step out of here, my dear fellow,” he said. “I’ll tell them to bring a light in here... I can’t go on like this... I’m not able to...”
– Я выйду отсюда, дорогой мой, – сказал он. – Скажу, чтобы сюда огня дали... Не могу так... не в состоянии...
Andrei Yefimych went to the door and opened it, but at once Nikita jumped up and blocked his way.
Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил и загородил ему дорогу.
“Where are you going? You can’t, you can’t!” he said. “Time for bed!”
– Куда вы? Нельзя, нельзя! – сказал он. – Пора спать!
“But it’s only for a minute, just to walk in the yard!” Andrei Yefimych said, taken aback.
– Но я только на минуту, по двору пройтись! – оторопел Андрей Ефимыч.
“You can’t, you can’t, it’s not allowed. You know that yourself.” Nikita slammed the door shut and leaned his back against it.
– Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете. Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
“But if I step out of here, what harm would it do to anyone?” asked Andrei Yefimych, shrugging his shoulders. “I don’t understand! Nikita, I must go out!” he said in a trembling voice. “I need to!”
– Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? – спросил Андрей Ефимыч, пожимая плечами. – Не понимаю! Никита, я должен выйти! – сказал он дрогнувшим голосом. – Мне нужно!
“Don’t start any trouble, it’s no good!” Nikita said instructively.
– Не заводите беспорядков, нехорошо! – сказал наставительно Никита.
“This is the devil knows what!” Ivan Dmitrich suddenly cried out and jumped up. “What right has he to keep us from going out? How dare they hold us here? The law, I believe, says plainly that no one may be deprived of freedom without trial! This is violence! Tyranny!”
– Это чёрт знает что такое! – вскрикнул вдруг Иван Дмитрич и вскочил. – Какое он имеет право не пускать? Как они смеют держать нас здесь? В законе, кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Это насилие! Произвол!
“Of course it’s tyranny!” said Andrei Yefimych, emboldened by Ivan Dmitrich’s outcry. “I need to, I must go out! He has no right! Let me out, I tell you!”
– Конечно, произвол! – сказал Андрей Ефимыч, подбодряемый криком Ивана Дмитрича. – Мне нужно, я должен выйти! Он не имеет права! Отпусти, тебе говорят!
“Do you hear, you dull brute?” Ivan Dmitrich shouted, and pounded on the door with his fist. “Open up, or I’ll break the door down! Butcher!”
– Слышишь, тупая скотина? – крикнул Иван Дмитрич и постучал кулаком в дверь. – Отвори, а то я дверь выломаю! Живодер!
“Open up!” cried Andrei Yefimych, trembling all over. “I demand it!”
– Отвори! – крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем телом. – Я требую!
“Go on, keep talking!” Nikita answered from behind the door. “Keep talking!”
– Поговори еще! – ответил за дверью Никита. – Поговори!
“At the very least, go and call Yevgeny Fyodorych here! Tell him I ask him to be so good as to come... for just a minute!”
– По крайней мере, поди позови сюда Евгения Федорыча! Скажи, что я прошу его пожаловать... на минуту!
“They’ll come themselves tomorrow.”
– Завтра они сами придут.
“They’ll never let us out!” Ivan Dmitrich went on meanwhile. “They’ll let us rot here! Oh God, can it really be that there is no hell in the next world, and that these scoundrels will be forgiven? Where, then, is justice? Open up, you scoundrel, I’m suffocating!” he cried in a hoarse voice, throwing himself against the door. “I’ll smash my head open! Murderers!”
– Никогда нас не выпустят! – продолжал между тем Иван Дмитрич. – Сгноят нас здесь! О, господи, неужели же в самом деле на том свете нет ада и эти негодяи будут прощены? Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь! – крикнул он сиплым голосом и навалился на дверь. – Я размозжу себе голову! Убийцы!
Nikita quickly threw open the door, shoved Andrei Yefimych away roughly with both hands and his knee, then swung and struck him in the face with his fist. It seemed to Andrei Yefimych that an enormous salty wave had covered him over his head and was dragging him toward the bed; and indeed there was a salty taste in his mouth: blood must have come from his teeth. As if trying to swim out, he flailed his arms and caught hold of someone’s bed, and at that moment felt Nikita strike him twice in the back.
Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу. Андрею Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и потащила к кровати; в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубов пошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то кровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину.
Ivan Dmitrich cried out loudly. He too must have been struck.
Громко вскрикнул Иван Дмитрич. Должно быть, и его били.
Then everything grew still. Thin moonlight came through the bars, and on the floor lay a shadow like a net. It was frightening. Andrei Yefimych lay down and held his breath; he waited in terror for another blow. It was as though someone had taken a sickle, thrust it into him, and turned it several times in his chest and bowels. From the pain he bit the pillow and clenched his teeth, and suddenly, amid the chaos in his head, there flashed clearly the terrible, unbearable thought that just such pain must have been felt, year after year, day after day, by these people who now, in the moonlight, looked like black shadows. How could it be that for more than twenty years he had not known and had not wanted to know this? He had not known, had had no notion of the pain, and so he was not to blame – but his conscience, as unyielding and rough as Nikita himself, made him go cold from the nape of his neck to his heels. He leapt up, tried to cry out with all his strength and to run at once, to kill Nikita, then Khobotov, the superintendent and the assistant, and then himself, but not a single sound came from his chest, and his legs would not obey him; gasping for breath, he tore at the dressing gown and shirt on his chest, ripped them, and fell senseless onto the bed.
Затем всё стихло. Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полу лежала тень, похожая на сеть. Было страшно. Андрей Ефимыч лег и притаил дыхание; он с ужасом ждал, что его ударят еще раз. Точно кто взял серп, воткнул в него и несколько раз повернул в груди и в кишках. От боли он укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясно мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при лунном свете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение больше чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая, как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хоботова, смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одного звука, и ноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на груди халат и рубаху, порвал и без чувств повалился на кровать.
XIX
XIX
The next morning his head ached, his ears rang, and he felt unwell in his whole body. He was not ashamed to recall his weakness of the day before. He had been fainthearted yesterday, had even been afraid of the moon, had sincerely voiced feelings and thoughts he had never before suspected in himself. For instance, the thought about the dissatisfaction of philosophizing small fry. But now it was all the same to him.
Утром на другой день у него болела голова, гудело в ушах и во всем теле чувствовалось недомогание. Вспоминать о вчерашней своей слабости ему не было стыдно. Он был вчера малодушен, боялся даже луны, искренно высказывал чувства и мысли, каких раньше и не подозревал у себя. Например, мысли о неудовлетворенности философствующей мелюзги. Но теперь ему было всё равно.
He did not eat, did not drink, lay motionless, and was silent.
Он не ел, не пил, лежал неподвижно и молчал.
“It’s all the same to me,” he thought, when they asked him questions. “I won’t answer... It’s all the same to me.”
"Мне всё равно, – думал он, когда ему задавали вопросы. – Отвечать не стану... Мне всё равно".
After dinner Mikhail Averyanych came, bringing a quarter-pound of tea and a pound of marmalade. Daryushka came too, and stood by the bed a whole hour with an expression of dull grief on her face. Doctor Khobotov also visited him. He brought a bottle of potassium bromide and ordered Nikita to fumigate the ward with something.
После обеда пришел Михаил Аверьяныч и принес четвертку чаю и фунт мармеладу. Дарьюшка тоже приходила и целый час стояла около кровати с выражением тупой скорби на лице. Посетил его и доктор Хоботов. Он принес склянку с бромистым калием и приказал Никите покурить в палате чем-нибудь.
Toward evening Andrei Yefimych died of a stroke of apoplexy. At first he felt a shattering chill and nausea; something repulsive, as it seemed, penetrating his whole body, even to his fingers, surged up from his stomach to his head and flooded his eyes and ears. Everything turned green before his eyes. Andrei Yefimych understood that his end had come, and remembered that Ivan Dmitrich, Mikhail Averyanych, and millions of people believed in immortality. And what if it existed after all? But he did not want immortality, and he thought of it only for a moment. A herd of deer, extraordinarily beautiful and graceful, about which he had read the day before, ran past him; then a peasant woman held out her hand to him with a registered letter... Mikhail Averyanych said something. Then everything vanished, and Andrei Yefimych sank into oblivion forever.
Под вечер Андрей Ефимыч умер от апоплексического удара. Сначала он почувствовал потрясающий озноб и тошноту; что-то отвратительное, как казалось, проникая во всё тело, даже в пальцы, потянуло от желудка к голове и залило глаза и уши. Позеленело в глазах. Андрей Ефимыч понял, что ему пришел конец, и вспомнил, что Иван Дмитрич, Михаил Аверьяныч и миллионы людей верят в бессмертие. А вдруг оно есть? Но бессмертия ему не хотелось, и он думал о нем только одно мгновение. Стадо оленей, необыкновенно красивых и грациозных, о которых он читал вчера, пробежало мимо него; потом баба протянула к нему руку с заказным письмом... Сказал что-то Михаил Аверьяныч. Потом всё исчезло, и Андрей Ефимыч забылся навеки.
Peasants came, took him by the arms and legs, and carried him to the chapel. There he lay on a table with his eyes open, and at night the moon lit him. In the morning Sergei Sergeich came, prayed devoutly before the crucifix, and closed the eyes of his former superior.
Пришли мужики, взяли его за руки и за ноги и отнесли в часовню. Там он лежал на столе с открытыми глазами, и луна ночью освещала его. Утром пришел Сергей Сергеич, набожно помолился на распятие и закрыл своему бывшему начальнику глаза.
The day after, Andrei Yefimych was buried. At the funeral there were only Mikhail Averyanych and Daryushka.
Через день Андрея Ефимыча хоронили. На похоронах были только Михаил Аверьяныч и Дарьюшка.