To the Chekhovs, 19 April 1887. Taganrog.
ЧЕХОВЫМ, 14--19 апреля 1887 г. Таганрог.
Headnote
1 Written piecemeal between April 14 and 19, 1887, to Chekhov’s family in Moscow during his spring trip home to Taganrog, the town of his birth, where he was visiting his uncle Mitrofan Egorovich and settling old business while touring family graves and childhood haunts on his way further south. The letter is really a travel diary in disguise, composed in installments as he moved from Taganrog through Morskaya, Rostov, and Novocherkassk toward Zverevo.
2 It opens with a comic set-piece: an unwanted, inescapable visitor, the gossiping "police rattle" Anisim Vasilich, who talks in the exaggerated dialect Chekhov elsewhere calls "kamburian" (his family’s mocking term for the Greek-inflected Russian of Taganrog’s Greek community) and cannot be shaken off all day. The rest mixes health complaints (an intestinal ailment and a swollen vein), money matters from his Gazette stories, town gossip, a sharp sketch of the local young ladies, and a run of terse travel notes on food, lodgings, and train waits as he pushes on toward his next stop.
April 14–19, 1887. Taganrog.
14–19 апреля 1887 г. Таганрог.
The 14th. Alas! the bitter cup has not passed me by: yesterday there came bustling in that live wire, that police rattle Anisim Vasilich. He came in and began talking in a kamburian voice, but so loudly and shrilly as a hundred little kamburians could not manage between them:
14-го апр. Увы! горькая чаша не миновала меня: вчера приходил живчик, полицейская барабошка Анисим Васильич. Он вошел и заговорил камбуриным голосом, но так громко и визгливо, как не в состоянии говорить сотня камбурят:
"But I did, by God, I told Yora where I live, so why didn’t you come? Is my Firs still afloat, and has Nikolai Pavlych finished his ‘Messalina’? Are his pictures to be at the exhibition? And how are you?"
– Да я же ж, господи, говорил же Ёре, иде я живу, да отчего же ж ви не приходили? Мой Фирс плавает, а кончил Николай Павлыч "Мессалину"? Бувають ли его картины на выставке? А ви как?
He related that the chief of police had taken his word of honor that he would not go scribbling in the newspapers, that the head of police had promised to exile him beyond the Urals within twenty-four hours should he dare to write so much as a single line, and so on. Then he went on about the weather, about the socialists, about Italy, about immorality, about ground-squirrels, talking without a break, with trills and interjections and so loudly that I very nearly fainted and led him out into the yard. He sat there till evening; to shake him off I went into the garden – he after me; from the garden I fled to Eremeyev’s – he after me. I did not find Eremeyev in, I went home – the police carrion after me – and so on. He promised to call for me today and escort me to the cemetery.
Он рассказал, что полицеймейстер взял с него честное слово, что он не будет строчить в газетах, что глава полиции пообещал выслать его в 24 часа за Урал, если он осмелится написать хоть одну строку, и т. д. Далее он говорил о погоде, о социалистах, об Италии, о безнравственности, о сусликах, говорил непрерывно, с переливами, с междометиями и так громко, что мне едва не сделалось дурно и я увел его на двор. Сидел он до вечера; чтобы отвязаться от него, я пошел в сад– он за мной; из сада я бежал к Еремееву – он за мной. Еремеева я не застал, пошел домой – полицейская стерва за мной – и т. д. Обещался сегодня зайти за мной и сопровождать меня на кладбище.
I have just had a letter from Ivan. I sent you sixteen pages of the diary in two lots, and I am amazed that you have not received them yet.
Сейчас получил от Ивана письмо. Я послал вам в два раза 16 страниц дневника и вдивляюсь, что они еще не получены вами.
My intestinal catarrh goes on carrying me from the room to the blessed spot and back again. My cold has passed, and in its place has come a new ailment – an inflammation of a vein in my left shin. An inch and a half of vein is as hard as a slate pencil, and it aches. There is no numbering my afflictions! There is fulfilled upon me the Scripture, that in sorrow shall men bring forth their offspring... And my offspring are not Yegor, not little Vladimir, but stories and tales, of which I am now incapable of thinking... Writing is repugnant to me.
Мой кишечный катар продолжает носить меня из комнаты в место злачное и обратно. Насморк прошел, а на смену ему явилась новая болезнь – воспаление вены на левой голени. 1 1/2 вершка вены тверды, как грифель, и болит. Несть числа недугам моим! Исполняется на мне писание, что в болезнях люди родят чада своя... А чада мои не Егор, не Владимирчик, а рассказы и повести, о коих я теперь думать не могу... Писать противно.
In the Gazette there are two stories of mine, that is, 65 to 70 roubles. I shall send one more in April, and so, from the Gazette you will get 100 roubles for April. About Novoye Vremya I have nothing to say as yet.
В "Газете" имеются 2 моих рассказа, т. е. 65– 70 руб. Пошлю в апреле еще один, и, таким образом, из "Газеты" вы получите за апрель 100 р. Про "Новое время" пока еще ничего не имею сказать.
Father Vasily is dangerously ill.
О. Василий опасно болен.
Word has just been sent me that Irodiada Yegorovna, or Iraida, wishes to see me. She has buried her mother and her husband and is now, out of grief, marrying for the second time. The weather here is fine, but windy.
Сейчас прислали мне сказать, что меня желает видеть Иродиада Егоровна, или Ираида. Она похоронила мать и мужа и теперь с горя выходит замуж во второй раз. Погода у нас хорошая, но ветер.
I am sending a sample of Taganrog wit. Please keep it.
Посылаю образчик таганрогского остроумия. Прошу сохранить.
Tomorrow morning I go on further. In the autograph this line is written upside down on the right-hand side of the sheet
Завтра утром еду дальше. В автографе эта строка написана вверх ногами с правой стороны листа
There is no service at the palace. The chapel is locked and rusting.
Во дворце службы нет. Часовня заперта и ржавеет.
On Tuesday I was at a cemetery send-off. These send-offs are so original that they deserve a description all to themselves, and so I fall silent and put off the description to another time.
Во вторник был на кладбищенских проводах. Эти проводы до того оригинальны, что заслуживают специального описания, а посему умолкаю и отлагаю описание до другого раза.
On Wednesday I was to have gone on further, but the vein in my leg prevented me. From Wednesday to Saturday I loafed about the garden, at the club, among the young ladies... However dull and wearisome life in Taganrog may be, it noticeably draws one in; it is not hard to get used to it. For the whole of my stay in T-g I have been able to do justice only to the following items: the remarkably tasty bread-rings from the market, Santorini wine, fresh caviar, excellent cab-drivers, and uncle’s unfeigned warmth of welcome. All the rest is poor and not worth envying. The young ladies here, it is true, are not bad, but one must get used to them. They are abrupt in their movements, frivolous in their dealings with men, run off from their parents with actors, laugh loudly, fall in love easily, call their dogs with a whistle, drink wine, and so on. There are even cynics among them, for instance the flaxen-haired Monya Kh(odakovskaya). This person touches not only the living but the dead as well. When I walked with her through the cemetery, she laughed the whole time at the dead and their epitaphs, at the priests, the deacons, and the rest.
В среду нужно было ехать дальше, но помешала вена на ноге. От среды до субботы шлялся в сад, в клуб, к барышням... Как ни скучна и ни томительна таганрогская жизнь, но она заметно втягивает; привыкнуть к ней не трудно. За всё время пребывания в Тге я мог отдать справедливость только следующим предметам: замечательно вкусным базарным бубликам, сантуринскому, зернистой икре, прекрасным извозчикам и неподдельному радушию дяди. Остальное всё плохо и незавидно. Баришни здесь, правда, недурны, но к ним нужно привыкнуть. Они резки в движениях, легкомысленны в отношениях к мужчинам, бегают от родителей с актерами, громко хохочут, влюбчивы, собак зовут свистом, пьют вино и проч. Есть между ними даже циники, напр белобрысая Моня Х(одаковская). Эта особа трогает не только живых, но и мертвых. Когда я гулял с нею по кладбищу, она всё время смеялась над мертвецами и их эпитафиями, над попами, дьяконами и проч.
What is loathsome in T-g is the eternally shuttered windows. Though, in the morning, when the shutter is opened and a flood of light bursts into the room, one’s heart grows festive.
Что отвратительно в Тге, так это вечно запираемые ставни. Впрочем, утром, когда открывается ставня и в комнату врывается масса света, на душе делается празднично.
On Saturday I set off further. At Morskaya station the air is wonderful and fresh caviar is 70 kopecks a pound. At Rostov a two-hour wait. At Novocherkassk a twenty-hour wait. I am spending the night at an acquaintance’s. In general, the devil only knows where I have not had to spend the night – on beds with bedbugs, on sofas, on little sofas, on trunks... The last night I spent in a long, narrow hall under a mirror, on a sofa; Yakov Andreich looks like a soup tureen and is decorated with tender half-tones. I am at Novocherkassk. I have just had breakfast; caviar, butter, marvelous Tsimlyansk wine, and juicy cutlets with green onion.
В субботу я поехал дальше. На Морской станции чудный воздух и зернистая икра 70 коп. за фунт. В Ростове ожидание 2 часа. В Новочеркасске ожидать 20 часов. Ночую у знакомого. Вообще, нечистый знает, где только не приходится мне ночевать, на кроватях с клопами, на диванах, на диванчиках, на сундуках... В последнюю ночь ночевал в длинной и узкой зале под зеркалом, на диване; Яков Андреич похож на супник и изукрашен нежными полутонами. Я в Новочеркасске. Сейчас завтракал; икра, масло, дивное цимлянское и сочные котлеты с зеленым луком.
The young lady at whose wedding I am to be best man has put off her wedding until Friday. On Thursday I must be at Novocherkassk again, and today at four o’clock I go on further. At Zverevo I shall have to wait nine hours. For now, farewell.
Барышня, у крой я буду шаферствовать, отложила свою свадьбу до пятницы. В четверг я опять должен быть в Новочеркасске, а сегодня в 4 часа еду дальше. В Звереве придется ждать 9 часов. Пока прощевайте.