To A. N. Pleshcheyev, 6 March 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 6 марта 1888 г, Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on March 6, 1888, to the poet and editor Alexei Nikolaevich Pleshcheev, a senior figure at the journal "Severny Vestnik" (The Northern Herald) who had become one of Chekhov’s warmest literary correspondents. The occasion is the reception of "The Steppe," Chekhov’s long story published that month, which was drawing his first serious critical notice as an artist rather than a mere comic writer.
2 Chekhov reports on two reviews: a feuilleton by Viktor Burenin and, more importantly, a private letter of praise from Pyotr Nikolaevich Ostrovsky (brother of the playwright Alexander Ostrovsky), which he admires for its clarity, restraint, and freedom from empty critical jargon. He resolves to call on Ostrovsky the next day and propose that he take up criticism himself, in the spirit of the irregular "partisan" fighters of 1812 – unaffiliated with any journal, striking where he pleases, perhaps by way of an inexpensive pamphlet.
3 The letter then turns personal and lighter in tone: an inquiry after Pleshcheev’s health in the Petersburg cold, a comic digression on migrating birds enduring the last frosts of early spring, a promise to visit Petersburg once his fee arrives, and a rueful note on a penniless February. It closes with a nudge about an unspecified "Volga" plan and Chekhov’s usual warm, brief sign-off.
March 6.
6 марта.
Today, dear Alexei Nikolaevich, I read two reviews touching on my "Steppe": Burenin’s feuilleton and a letter from P. N. Ostrovsky. The latter is in the highest degree sympathetic, well-disposed, and intelligent. Apart from the warm concern that forms its essence and its purpose, it has many merits, even purely external ones: 1) if one looks at it as a piece of criticism, it is written "with feeling, with judgment, with due deliberation," like a good, businesslike report; in it I did not find a single mawkish word, by which it stands out sharply from the ordinary critical feuilletons, always overgrown with prefaces and mawkish words like a neglected pond with weeds; 2) it is understandable in the extreme; one sees at once what the man wants; 3) it is free of philosophizing about atavism, the life to come, and the like, and treats elementary things simply and coolly, like a good textbook, striving to be precise, and so on, and so on – one cannot count it all... I read Pyotr Nikolaevich’s letter three times, and I am sorry now that he hides himself from the public. Among the journal workers he would be far from superfluous. What matters is not that he has definite views, convictions, a world outlook – every man has all that at the present moment – but what matters is that he possesses a method; for an analyst, be he scholar or critic, method makes up half of talent.
Сегодня, дорогой Алексей Николаевич, я прочел 2 критики, касающиеся моей "Степи": фельетон Буренина и письмо П. Н. Островского. Последнее в высшей степени симпатично, доброжелательно и умно. Помимо теплого участия, составляющего сущность его и цель, оно имеет много достоинств, даже чисто внешних: 1) оно, если смотреть на него как на критическую статейку, написано с чувством, с толком и с расстановкой, как хороший, дельный рапорт; в нем я не нашел ни одного жалкого слова, чем оно резко отличается от обычных критических фельетонов, всегда поросших предисловиями и жалкими словами, как заброшенный пруд водорослями; 2) оно до крайности понятно; сразу видно, чего хочет человек; 3) оно свободно от мудрствований об атавизме, паки бытии и проч., просто и холодно трактует об элементарных вещах, как хороший учебник, старается быть точным и т. д., и т. д.– всего не сочтешь... Я прочел письмо П Николаевича) три раза и жалею теперь, что он прячется от публики. Среди журнальных работников он был бы очень нелишним. Важно не то, что у него есть определенные взгляды, убеждения, мировоззрение – всё это в данную минуту есть у каждого человека,– но важно, что он обладает методом; для аналитика, будь он ученый или критик, метод составляет половину таланта.
Tomorrow I shall go to see Pyotr Nikolaevich and put a certain notion to him. I mean to remind him of the year twelve and the partisan war, when any man who wished could go and beat the Frenchman without putting on a soldier’s uniform; perhaps he will take to my thought that in our time, when literature has fallen captive to twelve thousand false doctrines, a partisan, irregular criticism would be far from superfluous. Might he not be willing, bypassing the journals and newspapers, to leap out of ambush and swoop down in a raid, Cossack-fashion? This is entirely feasible if one recalls the pamphlet method. The pamphlet is in fashion now; it is inexpensive and easy to read. The priests have understood this, and daily bombard the public with their Pharisaical belchings. Pyotr Nikolaevich will not be the loser for it.
Завтра я поеду к П Н и предложу ему одну штуку. Я напомню ему двенадцатый год и партизанскую войну, когда бить француза мог всякий желающий, не надевая военного мундира; быть может, ему понравится моя мысль, что в наше время, когда литература попала в плен двунадесяти тысяч лжеучений, партизанская, иррегулярная критика была бы далеко не лишней. Не захочет ли он, минуя журналы и газеты, выскочить из засады и налететь наскоком, по-казацки? Это вполне исполнимо, если вспомнить о брошюрочном способе. Брошюра теперь в моде; она недорога и легко читается. Попы это поняли и ежедневно бомбардируют публику своими фарисейскими отрыжками. П Николаевич> в убытке не будет.
Now – how is your health? Do you get out into the air? Judging by Burenin’s review of Merezhkovsky, you must be having fifteen to twenty degrees of frost there now... It’s devilishly cold, and yet the poor birds are already flying back to Russia! They are driven by homesickness and love of their native land; if the poets knew how many millions of birds fall victim to that longing and love of their native haunts, how many freeze along the way, how many torments they endure in March and early April on arriving home, they would long ago have sung their praises... Only put yourself in the place of the corncrake, which travels the whole way not by flying but on foot, or of the wild goose, giving itself up alive into a man’s hands only so as not to freeze... It is hard to live in this world!
Теперь – как Ваше здоровье? Выходите ли Вы на воздух? Если судить по критике Буренина о Мережковском, то у Вас теперь 15–20 мороза... Холодно чертовски, а ведь бедные птицы уже летят в Россию! Их гонят тоска по родине и любовь к отечеству; если бы поэты знали, сколько миллионов птиц делаются жертвою тоски и любви к родным местам, сколько их мерзнет на пути, сколько мук претерпевают они в марте и в начале апреля, прибыв на родину, то давно бы воспели их... Войдите Вы в положение коростеля, который всю дорогу не летит, а идет пешком, или дикого гуся, отдающегося живьем в руки человека, чтобы только не замерзнуть... Тяжело жить на этом свете!
I shall come to Petersburg at the start of Lent, two or three days after I receive my fee from "Severny Vestnik." If you are at the editorial office on Tuesday, then, in passing the cashier’s desk, remind her of my existence and my want of money.
The whole of February I did not publish a single line, and so I feel a great muddle in my budget.
Весь февраль я не напечатал ни одной строки, а потому чувствую большой кавардак в своем бюджете.
Keep well; I wish you a good appetite, good sleep, and more money.
Будьте здоровы; желаю Вам хорошего аппетита, хорошего сна и побольше денег.
Until we meet.
До свиданья.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.