To A. S. Suvorin, 3 April 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 3 апреля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 3 April 1888 to Alexei Sergeyevich Suvorin, the publisher of "New Times" and Chekhov’s closest literary confidant and patron, not long after Chekhov had returned from a visit to Suvorin’s household in Petersburg.
2 The letter opens with practical publishing business – paper costs for Chekhov’s forthcoming collection and his hopes for a handsome edition of "Kashtanka" – then turns to a book Suvorin had sent him about the painter Ivan Kramskoy, recently deceased, whom Chekhov praises at length and proposes the edition should include the physician S. P. Botkin’s medical account of Kramskoy’s final illness. Chekhov thanks Suvorin’s colleague Viktor Burenin ("Viktor Petrovich") for a newspaper piece on the writer Vsevolod Garshin, who had died by suicide the previous year, and gives a frank rundown of which contemporary writers he rates. He closes with family messages for Suvorin’s household – including Suvorin’s mother-in-law Anna Ivanovna, whom Chekhov jokingly calls his own, and Suvorin’s children Nastya and Borya – news of his summer dacha plans, and warm thanks for his recent stay as Suvorin’s guest.
3 April 1888. Moscow.
3 апреля 1888 г. Москва.
3 April 88.
3 апреля 88.
Dear
Уважаемый
Alexei Sergeyevich! With the better paper, as you told my brother and as he wrote to me, my little book will come out almost twice as expensive. That would be nothing if I were sure my edition would not run aground, but since I have no such confidence, I have to go back to doing it the old way, that is, printing on cheap paper. It’s not a matter of great importance. And if the book needs to be made thicker, I’ll send more text – of that I have more than I know what to do with. As for my dreams of a handsome edition, I’ll transfer them entirely to "Kashtanka"; if the drawings turn out well and the edition is elegant, I won’t mind taking a loss on it.
Алексей Сергеевич! От лучшей бумаги, как Вы говорили брату и как он писал мне, моя книжка станет дороже почти вдвое. Это было бы ничего, если бы я был уверен, что мое издание не сядет на мель, но так как этой уверенности у меня нет, то приходится взять и сделать по-старому, т. е. печатать на дешевой бумаге. Это не суть важно. А коли нужно, чтобы книга была потолще, то я пришлю еще текста, которого у меня куры не клюют. Мечты же об изяществе издания я целиком перенесу па "Каштанку"; если рисунки будут хороши и издание изящно, то не жалко будет и убыток понести.
Thank you for the Kramskoy, which I am now reading. What a clever man! If he had been a writer, he would certainly have written at length, originally, and sincerely, and I’m sorry he wasn’t one. Our novelists and playwrights like to depict painters in their works; now, reading about Kramskoy, I see how little and how badly they and the public know the Russian painter. I don’t suppose Kramskoy was unique; no doubt in the world of the Repins and the Bakaloviches there are no few remarkable people to be found.
Благодарю Вас за Крамского, которого я теперь читаю. Какая умница! Если бы он был писателем, то писал бы непременно длинно, оригинально и искренно, и я жалею, что он не был писателем. Наши беллетристы и драматурги любят в своих произведениях изображать художников; теперь, читая Крамского, я вижу, как мало и плохо они и публика знают русского художника. Я не думаю, чтобы Крамской был единственным; вероятно, в мире Репиных и Бакаловичей найдется немало замечательных людей.
In my opinion, the edition has a gap in the "appendices" section that will strike many as significant: there is no report – or rather, no paper on Kramskoy’s illness and death – of the kind read before the Medical Society by S. P. Botkin.
В издании, по моему мнению, в отделе "приложений" есть пропуск, который для многих покажется существенным: нет реферата или, вернее, доклада о болезни и смерти Крамского, читанного в медицинском обществе С. П. Боткиным.
Thank Viktor Petrovich for his feuilleton about Garshin. They say Garshin dreamed of writing a historical novel and had probably begun it. It’s striking that a week before his death he already knew he would throw himself down the stairwell, and was preparing himself for that end. An unbearable life! And a dreadful staircase. I’ve seen it: dark, filthy...
Спасибо Виктору Петровичу за фельетон о Гаршине. Говорят, что Гаршин мечтал об историческом романе и, вероятно, начал его. Интересно, что за неделю до смерти он знал, что бросится в пролет лестницы, и готовился к этому концу. Невыносимая жизнь! А лестница ужасная. Я ее видел: темная, грязная...
Among recent writers, only Garshin, Korolenko, Shcheglov, and Maslov mean anything to me. They are all very good people, and not narrow-minded. Yasinsky is hard to make out (he’s either a conscientious ragpicker or a clever operator); Albov and Barantsevich observe life in the gloom and damp of drainpipes; and all the rest are untalented and have pushed their way into literature only because literature offers a wide field for toadying, easy earnings, and idleness.
Из писателей последнего времени для меня имеют цену только Гаршин, Короленко, Щеглов и Маслов. Всё это очень хорошие и не узкие люди. Ясинский непонятен (это или добросовестный мусорщик, или же умный пройдоха), Альбов и Баранцевич наблюдают жизнь в потемках и сырости водосточных труб, все же остальные бездарны и сунулись в литературу только потому, что литература представляет собой широкое поприще для подхалимства, легкого заработка и лени.
Give my regards to my "mother-in-law" Anna Ivanovna, and tell her the blue fabric we bought together at Korovin’s was a great success with my sister. My best to Nastya and Borya. I shall certainly come to Feodosia. I’ve taken a dacha for myself on the river Pel (a tributary of the Dnieper), on an estate. From Ukraine it’s not far to the Crimea. Would you take it upon yourself to buy some fishing tackle for me? Keen anglers have a saying: the cheaper and worse the tackle, the better the fish bite. I usually buy the raw materials and make whatever I need myself, out of them.
Передайте моей теще Анне Ивановне, что синяя материя, которую мы покупали вместе у Коровина, понравилась сестре – очень. Насте и Боре поклон. Я непременно приеду в Феодосию. Дачу я себе нанял на реке Пеле (приток Днепра), в усадьбе. Из Украины до Крыма близко. Не поручите ли Вы мне купить для Вас рыболовных снастей? У завзятых рыболовов есть примета: чем дешевле и хуже снасти, тем лучше ловится рыба. Я обыкновенно покупаю сырой материал и уж из него сам делаю то, что нужно.
My well-wishing critics are delighted that I’ve "left" "New Times." So, while their joy hasn’t yet cooled, I ought to publish something in "New Times" as soon as possible. But I have no strength to write. I can’t for the life of me finish my little tale (a conversation among engineers in a barrack); it has tied me hand and foot.
Мои доброжелатели-критики радуются, что я "ушел" из "Нов врем". Надо бы поэтому, пока радость их еще не охладилась, возможно скорее напечатать что-нибудь в "Нов врем". Но нет сил писать. Никак не покончу с повестушкой (разговор с инженерами в бараке); она связала меня по рукам и ногам.
Forgive me for making the letter come out so long, and allow me once more to thank you for your hospitality and warmth. Honestly, I did not want to leave your house. I wish you all the best. Sincerely devoted,
Простите, что письмо вышло так длинно, и позвольте еще раз поблагодарить Вас за гостеприимство и радушие. Ей-богу, мне не хотелось уезжать от Вас. Желаю Вам всего хорошего. Искренно преданный