To M. P. Chekhova, 14 July 1888. Feodosia.
М. П. ЧЕХОВОЙ, 14 июля 1888 г. Феодосия.
Headnote
1 Written to his sister Maria Pavlovna Chekhova ("Mademoiselle sister") on 14 July 1887, midway through Chekhov’s first extended trip to the Crimea and the Caucasus. He had left Moscow worn down by overwork and by worry over his lungs, and was now a guest of the newspaper publisher Alexei Suvorin and his wife at their dacha in Feodosia, on the Black Sea coast.
2 The letter is a travelogue in miniature: the dreary Tauride steppe gives way to the mountains and moonlit ravines above Simferopol, then to Sevastopol’s harbor and a satirical aside on the Russian navy, then to a comic account of seasickness-adjacent boredom aboard the steamer past Yalta, and finally to Feodosia itself – the sea-bathing, an all-day Tatar breakfast hosted by a local notable ("Murza," distinct from the ship’s Captain Michel mentioned earlier and from the naval prosecutor who is a separate guest at the same table), and an affectionately needling sketch of Madame Suvorina. The internal quotation "I don’t see anything good in this, Sasha" addresses not the letter’s recipient Maria but their brother Alexander, apostrophized in Chekhov’s private thought as he crosses the steppe.
Feodosia. Thursday.
Феодосия. Четверг.
Mademoiselle sister! It’s very hot and stuffy, so I’ll have to write briefly and to the point. I’ll start by saying that I’m alive and well, everything’s going fine, I still have money for now... My lung isn’t wheezing, but my conscience is, over the fact that I’m doing nothing and idling my time away. The road from Sumy to Kharkov is the most tedious thing imaginable, and from Kharkov to Lozovaya and from Lozovaya to Simferopol you could die of boredom. The Tauride steppe is dreary, monotonous, without any distance to it, colorless, like Ivanenko’s stories, and altogether it resembles the tundra. As I rode through the Crimea looking at it, I thought: "I don’t see anything good in this, Sasha"... Judging by the steppe, by its inhabitants, and by the absence of everything that’s charming and captivating in other steppes, the Crimean peninsula has no brilliant future and can have none. From Simferopol the mountains begin, and with them, beauty. Ravines, mountains, ravines, mountains, poplars sticking up out of the ravines, vineyards darkening on the mountains – all of it flooded with moonlight, wild, novel, and it sets the imagination going on the theme of Gogol’s "A Terrible Vengeance." Especially fantastic is the alternation of chasms and tunnels, when you see now chasms full of moonlight, now a cheerless, evil darkness... A bit eerie and a bit pleasant. You feel something un-Russian and foreign. I arrived in Sevastopol at night. The city is handsome in itself, and handsome, too, because it stands on the most wonderful sea. The best thing about the sea is its color, and color can’t be described. It’s something like blue vitriol. As for the steamers and ships, the bay and the wharves, the first thing that strikes the eye is the poverty of the Russian people. Apart from the "popovkas," which look like Moscow merchants’ wives, and apart from two or three passable steamers, there’s nothing decent in the harbor, and I’m amazed at our Captain Michel, who managed to see in Sevastopol not only the fleet that isn’t there, but even things that don’t exist at all. I spent the night at an inn with a Poltava landowner named Krivobok, whom I fell in with along the way.
Мадемуазель сестра! Очень жарко и душно, а потому придется писать недолго и коротко. Начну с того, что я жив и здрав, всё обстоит благополучно, деньги пока есть... Легкое не хрипит, но хрипит совесть, что я ничего не делаю и бью баклуши. Дорога от Сум до Харькова прескучнейшая, от Харькова до Лозовой и от Лозовой до Симферополя можно околеть с тоски. Таврическая степь уныла, однотонна, лишена дали, бесколоритна, как рассказы Иваненко, и в общем похожа на тундру. Когда я, едучи через Крым, глядел на нее, то думал: "Ничего я, Саша, не вижу в этом хорошего"... Судя по степи, по ее обитателям и по отсутствию того, что мило и пленительно в других степях, Крымский полуостров блестящей будущности не имеет и иметь но может. От Симферополя начинаются горы, а вместе с ними и красота. Ямы, горы, ямы, горы, из ям торчат тополи, на горах темнеют виноградники – всё это залито лунным светом, дико, ново и настраивает фантазию на мотив гоголевской "Страшной мести". Особенно фантастично чередование пропастей и туннелей, когда видишь то пропасти, полные лунного света, то беспросветную, нехорошую тьму... Немножко жутко и приятно. Чувствуется что-то нерусское и чужое. В Севастополь я приехал ночью. Город красив сам по себе, красив и потому, что стоит у чудеснейшего моря. Самое лучшее у моря – это его цвет, а цвет описать нельзя. Похоже на синий купорос. Что касается пароходов и кораблей, бухты и пристаней, то прежде всего бросается в глаза бедность русского человека. Кроме "поповок", похожих на московских купчих, и кроме 2–3 сносных пароходов, нет в гавани ничего путного, и я удивляюсь нашему капитану Мишелю, который сумел увидеть в Севастополе не только отсутствующий флот, но даже и то, чего нет. Ночевал в гостинице с полтавским помещиком Кривобоком, с крым сошелся дорогой.
We had supper on boiled grey mullet and chickens, gorged ourselves on wine, and went to bed. In the morning – deadly boredom. Hot, dusty, thirsty... The harbor reeks of rope, all sorts of mugs flash by with skin red as brick, you hear the creak of a winch, the splash of slops, hammering, Tatar chatter, and all manner of uninteresting rubbish. You go up to a steamer: people in rags, sweating, half burned by the sun, dazed, with holes at their shoulders and backs, are unloading Portland cement; you stand a while, watch, and the whole scene begins to seem so alien and remote that it becomes unbearably dull and uninteresting. Boarding a steamer and weighing anchor is interesting; but sailing on and conversing with the passengers, who consist entirely of elements already tiresome and stale, is rather dull. The sea and the monotonous, bare shore are beautiful only for the first few hours, but you soon grow used to them; you go, willy-nilly, down to the cabin and drink wine. The shore doesn’t strike one as beautiful... Its beauty is exaggerated. All these Gurzufs and Massandras and cedars, sung by gastronomes in the department of poetry, look from the steamer like scrawny little bushes, nettles, so that one can only guess at the beauty, and see it, perhaps, only through a powerful pair of binoculars. The valley of the Psel, with Sary and Rashevka, is far more varied and rich in content and color. Looking at the shore from the steamer, I understood why it hasn’t yet inspired a single poet and hasn’t given a subject to a single decent artist or writer of fiction. It’s been advertised by doctors and society ladies – that’s the whole of its power. Yalta is a mixture of something European, recalling views of Nice, with something that’s shopkeeperish and fairground. Box-like hotels, in which unhappy consumptives waste away, insolent Tatar mugs, bustles with a very frank expression of something very vile, those faces of idle rich men athirst for cheap adventures, a perfumery smell in place of the smell of cedars and the sea, a wretched, filthy wharf, sad lights far off on the sea, the chatter of young ladies and their gentlemen who’ve come here to enjoy a nature they understand nothing of – all of this together makes such a dreary impression, and so weighty a one, that you begin to accuse yourself of prejudice and bias.
Поужинали разварной кефалью и цыплятами, натрескались вина и легли спать. Утром – скука смертная. Жарко, пыль, пить хочется... На гавани воняет канатом, мелькают какие-то рожи с красной, как кирпич, кожей, слышны звуки лебедки, плеск помоев, стук, татарщина и всякая неинтересная чепуха. Подойдешь к пароходу: люди в отрепьях, потные, сожженные наполовину солнцем, ошалелые, с дырами на плечах и спине, выгружают портландский цемент; постоишь, поглядишь, и вся картина начинает представляться чем-то таким чужим и далеким, что становится нестерпимо скучно и не любопытно. Садиться на пароход и трогаться с якоря интересно, плыть же и беседовать с публикой, которая вся целиком состоит из элементов уже надоевших и устаревших, скучновато. Море и однообразный, голый берег красивы только в первые часы, но скоро к ним привыкаешь; поневоле идешь в каюту и пьешь вино. Берег красивым не представляется... Красота его преувеличена. Все эти гурзуфы, Массандры и кедры, воспетые гастрономами по части поэзии, кажутся с парохода тощими кустиками, крапивой, а потому о красоте можно только догадываться, а видеть ее можно разве только в сильный бинокль. Долина Пела с Сарами и Рашевкой гораздо разнообразнее и богаче содержанием и красками. Глядя на берег с парохода, я понял, почему это он еще не вдохновил ни одного поэта и не дал сюжета ни одному порядочному художнику-беллетристу. Он рекламирован докторами и барынями – в этом вся его сила. Ялта – это помесь чего-то европейского, напоминающего виды Ниццы, с чем-то мещански-ярмарочным. Коробообразные гостиницы, в крых чахнут несчастные чахоточные, наглые татарские хари, турнюры с очень откровенным выражением чего-то очень гнусного, эти рожи бездельников-богачей с жаждой грошовых приключений, парфюмерный запах вместо запаха кедров и моря, жалкая, грязная пристань, грустные огни вдали на море, болтовня барышень и кавалеров, понаехавших сюда наслаждаться природой, в которой они ничего не понимают, – всё это в общем дает такое унылое впечатление и так внушительно, что начинаешь обвинять себя в предубеждении и пристрастии.
I slept well, in a first-class cabin, in a bed. In the morning at 5 o’clock I deigned to arrive in Feodosia – a grayish-brown little town, dreary and dull to look at. There’s no grass, the little trees are wretched, the soil is coarse-grained, hopelessly meager. Everything is scorched by the sun, and only the sea smiles, and the sea has no business with petty little towns and tourists. The bathing is so good that after taking a dip I started laughing for no reason at all. The Suvorins, who are staying here at the very best dacha, were glad to see me; it turned out a room had long been ready for me and that I’d long been expected, so the excursions could begin. An hour after my arrival I was taken to breakfast at the house of a certain Murza, a Tatar. A large company had gathered there: the Suvorins, the chief naval prosecutor, his wife, local bigwigs, Aivazovsky... About eight Tatar dishes were served, very tasty and very rich. We breakfasted until 5 o’clock and got as drunk as cobblers. Murza and the prosecutor (a still-young Petersburg man of affairs) promised to take me to the Tatar villages and show me the harems of the rich men. Of course, I’ll go.
Спал я хорошо, в каюте I класса, на кровати. Утром в 5 часов изволил прибыть в Феодосию – серовато-бурый, унылый и скучный на вид городишко. Травы нет, деревца жалкие, почва крупнозернистая, безнадежно тощая. Всё выжжено солнцем, и улыбается одцо только море, крому нет дела до мелких городишек и туристов. Купанье до того хорошо, что я, окунувшись, стал смеяться без всякой причины. Суворины, живущие тут в самой лучшей даче, обрадовались мне; сказалось, что комната для меня давно уже готова и что меня давно уже ждут, чтобы начать экскурсии. Через час после приезда меня повезли на завтрак к некоему Мурзе, татарину. Тут собралась большая компания: Суворины, главный морской прокурор, его жена, местные тузы, Айвазовский... Было подаваемо около 8 татарских блюд, очень вкусных и очень жирных. Завтракали до 5 часов и напились, как сапожники. Мурза и прокурор (еще не старый питерский делец) обещали свозить меня в татарские деревни и показать мне гаремы богачей. Конечно, поеду.
It’s too stifling to write. I don’t think I’ll sit it out long in this heat. I’ll be back soon, though the Suvorins are promising to keep me till September.
Писать душно. Думаю, что долго не высижу в этой жаре. Приеду скоро, хотя Суворины и обещают задержать меня до сентября.
Suvorin and I have endless conversations. Madame Suvorin puts on new dresses every hour, sings romances with feeling, scolds, and chatters on endlessly. An indefatigable woman, fidgety, a dreamer and an original to the marrow of her bones. She’s never dull to be around.
У нас с Сувориным разговоры бесконечные. Суво-риха ежечасно одевается в новые платья, поет с чувством романсы, бранится ж бесконечно болтает. Баба неугомонная, вертлявая, фантазерка и оригиналка до мозга костей. С ней нескучно.
I’m off into town. Farewell. Bow to everyone. I’ll write. The calendar with the money is in the suitcase.
Еду в город. Прощай. Поклон всем. Писать буду. Календарь с деньгами в чемодане.
Your A. Chekhov.
Твой А. Чехов.
I’ll send money.
Денег вышлю.