To A. S. Suvorin, 20 February 1889. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 20 февраля 1889 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 20 February 1889 to Alexei Sergeyevich Suvorin, the wealthy publisher of "Novoye Vremya" and Chekhov’s most important literary patron and correspondent, this letter opens the Great Lent with a hungover, self-mocking confession: Chekhov describes a night of carousing with actors and actresses at a farewell supper marking the close of the season at Korsh’s theater, followed by a day spent asleep and a queasy, half-comic account of the emptiness that followed.
2 The bulk of the letter is a rapid-fire miscellany typical of Chekhov’s correspondence with Suvorin at this period: a half-joking, half-serious proposal that Suvorin buy a country estate near Kharkov (with Chekhov volunteering to scout it and to buy a neighboring farmstead of his own, financed by imaginary lottery winnings and the box-office success of "Ivanov"); a note on the upcoming election of Pyotr Boborykin as chairman of the Society of Dramatic Writers; a question about a theater program; a request for photographs; and reflections on his own playwriting, including a wish to keep Suvorin from seeing the new play he is planning (eventually "The Wood Demon," the play that would later become "Uncle Vanya") before its premiere, so as not to repeat the "crumpled" impression Suvorin got from an early viewing of "Ivanov." Chekhov also praises a performance of Gogol’s "Marriage," discusses the Dramatic Society’s plan to have Suvorin print its members’ plays, and mentions that his own one-act farce "The Bear" is going into a second printing.
3 The letter closes with an invitation to visit Moscow, business about the Dramatic Society’s publishing plans, family greetings to Suvorin’s wife Anna Ivanovna and to members of his household (including the affectionately nicknamed "Pharaoh-Borya"), and a closing regard to the Vinogradov family.
20 February 1889. Moscow.
20 февраля 1889 г. Москва.
20 February.
20 февраль.
Dear Alexei Sergeyevich, I congratulate you on the fast, on these days of prayer, repentance, and hypocrisy. The fast has begun wretchedly for me: after a night of carousing I came home at half past ten in the morning and slept until five in the evening. Yesterday I had supper in the foyer of Korsh’s theater with actors, actresses, and generals. A farewell supper, on the occasion of the season’s closing. Actresses are a dear sort of people; I loved them yesterday and grew so sentimental that at parting I even kissed some of them. They have a nobility that the actors lack. In men who serve the sacred art there is no spiritual purity. In their words, glances, and actions there is much of the lackey. Not in all of them, though. I drank little, but haphazardly, mixing liqueurs with cognac. Now I feel in my insides a crushing emptiness; a state as if inside me there were an abyss with cold walls. I want to pour a great many needles into very cold water, shake it up hard, and drink it down – and let the needles be sour into the bargain.
Милый Алексей Сергеевич, поздравляю Вас с постом, с днями молитвы, покаяния и лицемерия. Пост начался для меня отвратительно: после гульной ночи вернулся домой в 10 Ґ часов утра и спал до 5 часов вечера. Ужинал вчера в фойе коршевского театра с актерами, актрисами и генералами. Ужин прощальный, по случаю закрытия сезона. Актрисы милый народ, я их вчера любил и так расчувствовался, что даже на прощанье поцеловался с некоторыми. У них есть благородство, какого нет у актеров. У мужчин, служащих святому искусству, нет чистоты душевной. В их словах, взглядах и поступках много лакейского. Впрочем, не у всех. Я пил немного, но беспорядочно, мешал ликеры с коньяком. Теперь чувствую в своем нутре гнетущую пустоту; такое состояние, точно внутри у меня пропасть с холодными стенами. Хочется всыпать в очень холодную воду побольше иголок, сильно взболтать и выпить, да чтоб к тому же иголки были кислые.
Buy an estate near Kharkov, don’t miss the chance. If you don’t have the 35 thousand, then allow me to steal it for you out of your own office, where, as you know, there is a dreadful lot of money. If you like, I’ll go and look at the estate that’s being offered you. I feel like taking a trip. Since the estate would be yours, the travel expenses (tickets) go halves. By the way, I’d look over some little farmstead for myself too, while I’m at it. If you buy the estate, then I’ll buy a farmstead next door to you and astonish you with my agronomy, the dissoluteness of my household, my hospitality, and my music. I’d even buy a small plot from you. I’m going to have money. "Ivanov" has been playing to full houses; I’ll get about a thousand from it. By summer, all told, I’ll scrape together some two thousand from various corners, and on the 1st of March, on my own lottery ticket, I’ll win seventy-five thousand – that’s a certainty, since I’m a Potemkin. For next season I’ll write "The Wood Demon," for which I’ll take six or seven thousand. Wouldn’t you care to lend me some?
Купите под Харьковом именье, не теряйте случая. Если у Вас нет 35 тысяч, то позвольте мне украсть их для Вас из Вашей конторы, где, как Вам известно, денег ужасно много. Если хотите, я съезжу смотреть именье, которое Вам предлагают. Мне хочется проехаться. Так как именье Ваше, то дорожные расходы (билеты) пополам. Кстати, и для себя я посмотрел бы какой-нибудь хуторок. Если Вы купите именье, то я куплю хутор по соседству с Вами и буду Вас удивлять своей агрономией, распущенностью домочадцев, гостеприимством и музыкой. Даже у Вас купил бы небольшой участок. У меня деньги будут. "Иванов" давал полные сборы; я получу около тысячи. К лету в общем наскребу из разных углов тысячи две да 1-го марта по своему билету выиграю 75 тысяч – это наверное, так как я Потемкин. К будущему сезону напишу "Лешего", за которого возьму тысяч шесть-семь. Не хотите ли взаймы?
For chairman of the Society of Dramatic Writers they’re going to elect Boborykin. For some reason the gentlemen members are interested to know my opinion; I answer them that I have absolutely nothing against Boborykin’s election.
В председатели Ова драмат писателей будут выбирать Боборыкина. Почему-то гг. члены интересуются знать мое мнение; я отвечаю им, что против избрания Боборыкина ровно ничего не имею.
Will "The Seducer of Seville" be given after Easter?
Пойдет ли после Пасхи "Севильский обольститель"?
Send me your large photograph, and the group one.
Пришлите мне свою большую фотографию и группу.
I am reading the proofs of my play. I read them and think that pots aren’t made only by saints – it’s possible to write dramas. When I’ve written my "Wood Demon," I won’t let you read it and I won’t take you along with me to the rehearsal. I want to produce on you an impression that is not mixed and not so crumpled as the one you were bound, against your will, to get from "Ivanov," and for that it’s necessary that you make the play’s acquaintance no earlier than the first performance.
Я читаю корректуру своей пьесы. Читаю и думаю, что не святые горшки лепят, писать драмы можно. Когда я напишу своего "Лешего", то читать Вам не дам и на репетицию Вас с собой не возьму. Мне хочется произвести на Вас впечатление не смешанное и не такое скомканное, какое Вы поневоле должны были получить от "Иванова", а для этого нужно, чтоб Вы знакомились с пьесой не раньше первого представления.
Yesterday I saw Gogol’s "Marriage." A superb play. The acts are long to the point of absurdity, but this is scarcely felt, thanks to the play’s astonishing merits.
Видел я вчера "Женитьбу" Гоголя. Превосходная пьеса. Действия длинны до безобразия, но это едва чувствуется благодаря удивительным достоинствам пьесы.
If you come to Moscow, you will give me great pleasure by it. I shall bore you – that is the sole inconvenience awaiting you in Moscow; for the rest all will be well: you’ll rest, you’ll have a look at Moscow, and you’ll eat some Guryev kasha, which I am beginning to like.
Если приедете в Москву, то доставите этим мне большое удовольствие. Я Вам надоем – единственное неудобство, которое ожидает Вас в Москве, в остальном же всё будет благополучно: отдохнете, посмотрите на Москву и поедите гурьевской каши, которая мне начинает нравиться.
The Committee of the Dramatic Society will probably approach you with a request – that you take upon yourself the printing of the plays belonging to the Society. This proposal is advantageous for you commercially, but it is bad in the respect that you would have to print all the plays, good and bad, that is, to do good and evil at one and the same time. Only the original plays ought to be printed, those approved by the Theatrical-Literary Committee and that have played on the state stage, while the rest of the plays can be left to Rassokhin and his piquant wife.
Комитет Драм общества, вероятно, обратится к Вам с просьбой – взять на себя печатание пьес, принадлежащих Обществу. Предложение это в коммерческом отношении для Вас выгодно, но дурно оно в том отношении, что Вам придется печатать все пьесы, хорошие и нехорошие, т. е. делать одновременно добро и зло. Надо печатать только оригинальные пьесы, одобренные Театр-литературным комитетом и шедшие на казенной сцене, а прочие пьесы можно предоставить Рассохину и его пикантной жене.
My "Bear" is already going into a second edition, which is nearly sold out.
"Медведь" мой идет уж вторым изданием, которое на исходе.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Give my regards to the Vinogradovs. I love them, poor things.
Поклонитесь Виноградовым. Я их, бедных, люблю.