9 February 1892. Bobrov.

9 февраля 1892 г. Бобров.

Sunday. Bobrov.

Воскресенье. Бобров.

I’ll leave Bobrov on Tuesday, so I’ll be in Moscow on Wednesday. Has that scatterbrain Sorokhtin mortgaged his estate? Write to him to hurry up, or we’ll be dragging this out for two months. Without the mortgage, we can’t complete the deed of sale.

Выеду я из Боброва во вторник, значит, в Москве буду в среду. Заложил ли шалый Сорохтин свое имение? Напиши ему, чтобы он поторопился, иначе мы два месяца провозимся. Не заложивши, нельзя совершать купчей крепости.

Our famine-relief business is going splendidly: in Voronezh we dined at the governor’s and sat in the theater every evening, and yesterday we spent the whole day at the government Khrenovoye stud farm, with the manager Ilovaisky; at Ilovaisky’s we found carpenters in the hall building a stage and wings, and amateurs rehearsing "The Marriage" for the benefit of the famine victims. Then there were pancakes, conversation, enchanting smiles, and mademoiselle Ilovaiskaya, an eighteen-year-old girl who charmed us with her originality and her stage talent. Then tea, jam, more conversation, and finally a troika with bells. In a word, the famine-relief business is coming along not badly. As for the soup kitchens and so on, though, we’re talking nonsense there and are as naive as infants – this last, of course, applies not to me but to that bronze statue standing on the table in my study. We talk terrible nonsense and fall into childish irritation if anyone points out that we’re talking nonsense and understand nothing. In the mornings we’re in good spirits, and in the evenings we say: what the devil did we come here for, I won’t get anything done here, and so on.

Дела наши с голодающими идут прекрасно: в Воронеже мы у губернатора обедали и каждый вечер в театре сидели, а вчера весь день провели в казенном Хреновском конском заводе у управляющего Иловайского; у Иловайского в зале застали мы плотников, делающих эстраду и кулисы, и любителей, репетирующих "Женитьбу" в пользу голодающих. Затем блины, разговоры, очаровательные улыбки и m-elle Иловайская, 18-летняя девица, очаровывающая нас своею оригинальностью и сценическим талантом. Затем чаи, варенья, опять разговоры и, наконец, тройка с колоколами. Одним словом, с голодающими дела идут недурно. Что же касается столовых и проч, то тут мы несем чепуху и наивны, как младенцы,– сие последнее относится, конечно, не ко мне, а к той бронзовой статуе, которая стоит у меня в кабинете на столе. Чепуху мы несем ужасную и приходим в детское раздражение, если нам замечают, что мы несем чепуху и ничего не понимаем. Утром мы бываем в духе, а вечером говорим: за каким чёртом мы поехали, ничего я тут не сделаю и т. д.

I dreamed that the 200 rubles given to Sorokhtin as a deposit were lost. For some reason it seems to me that it can’t be otherwise. Our artist’s close-cropped head doesn’t promise anything good.

Мне снилось, что 200 р., данные в задаток Сорохтину, пропали. Почему-то мне кажется, что иначе и быть не может. Стриженая голова нашего художника не обещает ничего хорошего.

Who won the 50 rubles? I didn’t win anything.

Кто выиграл 50 р.? Я ничего не выиграл.

My regards to everyone. We’ll see each other soon. My tooth aches.

Всем кланяюсь. Скоро увидимся. Болит зуб.

Yours, A. Chekhov.

Твой А. Чехов.

It would be good if Misha could be in Moscow around the 14th–15th of February, when we’ll be closing the purchase.

Хорошо, если бы Миша был в Москве около 14–15 февр, когда мы будем совершать покупку.

To M. P. Chekhova, 9 February 1892. Bobrov.

Cite this passage

Support this project