To A. S. Suvorin, 9 March 1890. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 9 марта 1890 г. Москва.
Headnote
This is a single continuous letter to Aleksei Sergeyevich Suvorin, the newspaper publisher (Novoye Vremya) and Chekhov’s closest correspondent and confidant in this period, written 9 March 1890 in Moscow – roughly three weeks before Chekhov departed for Sakhalin (he left Moscow in late April 1890, crossing Siberia by horse and river before continuing by sea). full discursive prose, paragraph-length argument, and a signed closing ("Ваш А. Чехов").
the letter opens with Chekhov’s most extended surviving defense of the coming Sakhalin trip, answering Suvorin’s evident skepticism point by point – disclaiming any grand scientific or literary ambition, framing the journey as a debt paid to medicine and as necessary discipline against his own laziness, and then mounting a serious moral argument for why Sakhalin matters: as the last site (after Australia and Cayenne) where penal colonization can still be studied, and as a monument to both Russian exploration and to a national failure to reckon with the suffering of prisoners. He briefly addresses an earlier letter about Pleshcheyev, reports at length on the 1890 Moscow student unrest and transcribes an eight-point student proclamation nearly verbatim, handles routine book-lending business, responds to news of a mutual acquaintance’s syphilis diagnosis with reassurance, makes small requests and an invitation, closes with an affectionate, elaborately comic-melancholic tribute to Suvorin’s not-yet-old age, then appends two short afterthoughts about Ostrovsky and a suggestion that Suvorin travel to Feodosia.
9 March. The Forty Martyrs and the ten thousand larks.
9 марта. Сорок мучеников и 10000 жаворонков.
We are both wrong about Sakhalin, but you probably more than I. I am going completely certain that my trip will not yield anything of value to literature or to science: I lack the knowledge, the time, and the pretensions for that. I have no Humboldtian plans, not even Kennanesque ones. I want to write at least 100–200 pages and thereby pay off a little of my debt to medicine, to which, as you know, I have been a swine. Perhaps I shall manage to write nothing at all, but even so the trip does not lose its savor for me: reading, looking about, and listening, I shall learn and find out a great deal. I have not gone yet, but thanks to the little books I have now read out of necessity, I have learned much that everyone ought to know on pain of forty lashes and which I had the ignorance not to know before. Besides, I take it the trip is a continuous half-year’s labor, physical and mental, and for me that is necessary, since I am a khokhol and have already begun to grow lazy. One must drill oneself. Let the trip be a trifle, an obstinacy, a whim, but consider and tell me, what shall I lose by going? Time? Money? Shall I suffer privations? My time is worth nothing, I never have any money in any case, and as for privations, I shall travel by horse for 25–30 days, no more, and spend the rest of the time sitting on the deck of a steamer or in a cabin and continuously bombarding you with letters. Let the trip give me absolutely nothing, but will there really not be, over the whole journey, some 2–3 days that I shall remember all my life with delight or with bitterness? And so on and so forth. So there it is, my good sir. All this is unconvincing, but then you write just as unconvincingly. For example, you write that Sakhalin is needed by no one and is of interest to no one. Is that really so? Sakhalin can be needless and uninteresting only to that society which does not exile thousands of people to it and does not spend millions on it. After Australia in the past and Cayenne, Sakhalin is the one place where colonization by convicts can be studied; all Europe is interested in it, and we have no need of it? No further back than 25–30 years ago our own Russian people, exploring Sakhalin, performed astonishing feats for which a man might be worshipped, and we have no need of that, we do not know who these people were, and we merely sit within four walls and complain that God made man badly. Sakhalin is a place of unbearable suffering, of the kind that only man, free and unfree, is capable of. Those who worked near it and on it were deciding terrible, weighty questions, and are deciding them now. I regret that I am not sentimental, or else I would say that to places like Sakhalin we ought to travel on pilgrimage, as the Turks travel to Mecca, and that sailors and students of the prison system ought to look upon Sakhalin in particular the way military men look upon Sevastopol. From the books I have read and am reading, it is clear that we have let millions of people rot in prisons, let them rot for nothing, without reflection, barbarically; we drove people through the cold in shackles tens of thousands of versts, infected them with syphilis, corrupted them, multiplied criminals, and laid all the blame for this on the red-nosed prison wardens. Now all educated Europe knows that it is not the wardens who are guilty but all of us, but that is no concern of ours, it holds no interest. The vaunted sixties did nothing for the sick and the imprisoned, thereby breaking the very first commandment of Christian civilization. In our time something is being done for the sick, but nothing for prisoners; the science of prisons does not interest our jurists in the least. No, I assure you, Sakhalin is needed and is of interest, and one can only regret that it is I who am going there, and not someone else, someone more knowledgeable in the matter and more capable of rousing interest in society. As for me, I am going for trifles.
Насчет Сахалина ошибаемся мы оба, но Вы, вероятно, больше, чем я. Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Нет у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских. Я хочу написать хоть 100–200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но все-таки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу. Я еще не ездил, но благодаря тем книжкам, которые прочел теперь по необходимости, я узнал многое такое, что следует знать всякому под страхом 40 плетей и чего я имел невежество не знать раньше. К тому же, полагаю, поездка – это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать. Пусть поездка моя пустяк, упрямство, блажь, но подумайте и скажите, что я потеряю, если поеду? Время? Деньги? Буду испытывать лишения? Время мое ничего не стоит, денег у меня всё равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25–30 дней, не больше, всё же остальное время просижу на палубе парохода или в комнате и буду непрерывно бомбардировать Вас письмами. Пусть поездка не даст мне ровно ничего, но неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом или с горечью? И т. д. и т. д. Так-то, государь мой. Всё это неубедительно, но ведь и Вы пишете столь же неубедительно. Например, Вы пишете, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов. После Австралия в прошлом и Кайены Сахалин – это единственное место, где можно изучать колонизацию из преступников; им заинтересована вся Европа, а нам он не нужен? Не дальше как 25–30 лет назад наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди, и только сидим в четырех стенах и жалуемся, что бог дурно создал человека. Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный. Работавшие около него и на нем решали страшные, ответственные задачи и теперь решают. Жалею, что я не сентиментален, а то я сказал бы, что в места, подобные Сахалину, мы должны ездить на поклонение, как турки ездят в Мекку, а моряки и тюрьмоведы должны глядеть, в частности, на Сахалин, как военные на Севастополь. Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и всё это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно. Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом самую главную заповедь христианской цивилизации. В наше время для больных делается кое-что, для заключенных же ничего; тюрьмоведение совершенно не интересует наших юристов. Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе. Я же лично еду за пустяками.
As for my letter about Pleshcheyev, I wrote to you that I had aroused displeasure among my young friends by my idleness, and in my own defense I wrote to you that, notwithstanding my idleness, I had still done more than my friends, who do absolutely nothing. I have at least read the "Naval Miscellany" and called on Galkin, while they have done nothing. That, it seems, is all.
Что касается моего письма насчет Плещеева, то я писал Вам, что я возбудил в своих молодых друзьях неудовольствие своим бездельем, и в свое оправдание написал Вам, что, невзирая на свое безделье, я сделал все-таки больше моих друзей, которые ровно ничего не делают. Я хоть "Морской сборник" прочел и у Галкина был, а они ничего. Вот и всё, кажется.
We are having grandiose student disturbances. It began at the Petrovsky Academy, where the authorities forbade bringing young women to the government-owned quarters, suspecting the latter of not only prostitution but politics as well. From the Academy it spread to the university, where now the studiosi, surrounded by heavily armed Hectors and Achilleses on horseback with lances, are demanding the following:
У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии, где начальство запретило водить на казенные квартиры девиц, подозревая в сих последних не одну только проституцию, но и политику. Из Академии перешло в университет, где теперь студиозы, окруженные тяжеловооруженными Гекторами и Ахиллами на конях и с пиками, требуют следующее:
1) Full autonomy of the universities.
1) Полная автономия университетов.
2) Full freedom of teaching.
2) Полная свобода преподавания.
3) Free admission to the universities without distinction of religion, nationality, sex, or social standing.
3) Свободный доступ в университеты без различия вероисповедания, национальности, пола и общ положения.
4) Admission of Jews to the universities without any restrictions whatsoever and their equalization in rights with the other students.
4) Прием евреев в универс без всяких ограничений и уравнение их в правах с прочими студентами.
5) Freedom of assembly and recognition of student corporations.
5) Свобода сходок и признание студ корпораций.
6) Establishment of a university and student court.
6) Учреждение универс и студ суда.
7) Abolition of the policing function of the inspectorate.
7) Уничтожение полицейской функции инспекции.
8) Reduction of tuition fees.
8) Понижение платы за учение.
This I have copied out from a proclamation, with a few abridgments. I think the whole hue and cry burns hottest among the crowd of little Jews and among that sex which is thirsting to get into the university, being prepared for it five times worse than a man is, though a man too is prepared poorly and, with rare exceptions, studies vilely at the university.
Это скопировано мною с прокламации с кое-какими сокращениями. Думаю, что сыр-бор сильнее всего горит в толпе еврейчиков и того пола, который жаждет попасть в университет, будучи подготовлен к нему в 5 раз хуже, чем мужчина, а мужчина подготовлен скверно и учится в университете, за редкими исключениями, гнусно.
I sent you: Krasheninnikov, Khvostov and Davydov, the "Russian Archive" (1879, volume III) and "Readings in the Society of Archaeology" (1875, nos. 1 and 2).
Я послал Вам: Крашенинникова, Хвостова и Давыдова, "Русский архив" (79 г. III) и "Чтение в Обществе археологии" (75 г. 1 и 2).
Be so kind as to send the next volume of Khvostov and Davydov, if there is one, and as for the "Russian Archive," what I need is not volume III but volume V, 1879. I shall send the remaining books tomorrow or the day after.
Хвостова и Давыдова благоволите прислать следующую часть, буде есть, а "Русский архив" мне нужен не III том, а V 1879 г. Остальные книги пришлю завтра или послезавтра.
I sympathize with Gey with all my soul, but he grieves needlessly. Syphilis is now treated excellently and is curable – that is beyond doubt.
Гею сочувствую всей душой, но напрасно он так убивается. Сиф лечится теперь превосходно и излечим – сие несомненно.
Along with the books, send my vaudeville "The Wedding." Nothing else. Come and see Maslov’s play.
Be well and prosper. I believe in your old age as readily as in the fourth dimension. In the first place, you are not yet an old man; you think and work for ten men, and your manner of thought is far from senile; in the second place, you have no illnesses apart from migraine, and to this I am ready to swear; and in the third place, old age is bad only for bad old men and heavy only for the heavy, and you are a good and not a heavy man. In the fourth place, the difference between youth and old age is quite relative and conditional. And with that, allow me, out of respect for you, to fling myself into a deep abyss and smash my head to pieces.
Будьте здоровы и благополучны. В Вашу старость я верю так же охотно, как в четвертое измерение. Во-первых, Вы еще не старик; думаете и работаете Вы за десятерых и способ мышления у Вас далеко не старческий; во-вторых, болезней, кроме мигрени, у Вас никаких нет, и в этом я готов поклясться, а в-третьих, старость плоха только у плохих стариков и тяжела для тяжелых, а Вы хороший и не тяжелый человек. В-четвертых же, разность между молодостью и старостью весьма относительна и условна. А засим позвольте из уважения к Вам броситься в глубокую пропасть и размозжить себе голову.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
I wrote to you at some point about Ostrovsky. He has been to see me again. What am I to tell him?
Как-то я писал Вам об Островском. Он опять был у меня. Что сказать ему?