The 29th of April.

29 апрель.

My friends, my Tunguses! The Kama is the most tedious river imaginable. To appreciate its beauties you’d have to be a Pecheneg, sitting motionless on a barge next to a barrel of naphtha or a sack of dried roach, tirelessly knocking back rotgut. The banks are bare, the trees are bare, the earth is brown, streaks of snow stretch on and on, and the wind is such that the devil himself couldn’t manage to blow so sharp and foul. When the cold wind blows and ripples the water, which now, after the flood, has the color of coffee dregs, it grows cold, and dreary, and eerie all at once; the sound of concertinas from the bank seems mournful, and the figures standing motionless on the barges we pass, in their ragged sheepskins, look frozen with a grief that has no end. The towns on the Kama are gray; it seems the only occupation of their inhabitants is the manufacture of clouds, boredom, wet fences, and street mud. On the landings the local gentry crowd together, for whom the arrival of a steamer is an event. Nothing but Shcherbanenkos and Chuguyevtses, in the same sort of hats, with the same sort of voices, and the same second-fiddle look to their whole figure; apparently not one of them earns more than 35 roubles, and probably all of them are being treated for something or other.

Друзья мои тунгусы! Кама прескучнейшая река. Чтобы постигать ее красоты, надо быть печенегом, сидеть неподвижно на барже около бочки с нефтью или куля с воблой и не переставая тянуть сиволдай. Берега голые, деревья голые, земля бурая, тянутся полосы снега, а ветер такой, что сам чёрт не сумеет дуть так резко и противно. Когда дует холодный ветер и рябит воду, имеющую теперь после половодья цвет кофейных помоев, то становится и холодно, и скучно, и жутко; звуки береговых гармоник кажутся унылыми, фигуры в рваных тулупах, стоящие неподвижно на встречных баржах, представляются застывшими от горя, которому нет конца. Камские города серы; кажется, в них жители занимаются приготовлением облаков, скуки, мокрых заборов и уличной грязи – единственное занятие. На пристанях толпится интеллигенция, для которой приход парохода – событие. Всё больше Щербаненки и Чугуевцы, в таких же шляпах, с такими же голосами и с таким же выражением "второй скрипки" во всей фигуре; по-видимому, ни один из них не получает больше 35 рублей, и, вероятно, все лечатся от чего-нибудь.

I already wrote that a circuit court was travelling with me: the presiding judge, a member, and a prosecutor. The presiding judge is a hale, sturdy old German who converted to Orthodoxy, devout, a homeopath, and, by all appearances, a great one for the ladies; the member is an old man in the style of those the late Nikolai used to draw: he walks stooped over, coughs, and likes a risqué subject; the prosecutor is a man of about 43, dissatisfied with life, a liberal, a skeptic, and a great softhearted fellow. The whole way the court occupied itself with eating, deciding weighty questions, eating, reading, and eating. There’s a library on the steamer, and I saw the prosecutor reading my "In the Twilight." There was talk of me. The most popular writer in these parts is Sibiryak-Mamin, who writes about the Urals. People talk about him more than about Tolstoy.

Я уже писал, что со мною ехала судебная палата: председатель, член и прокурор. Председатель, здоровый, крепкий старик немец, принявший православие, набожный, гомеопат и, по-видимому, большой бабник; член – старец вроде тех, которых изображал покойный Николай: ходит сгорбившись, кашляет и любит игривые сюжеты; прокурор – человек 43 лет, недовольный жизнью, либерал, скептик и большой добряк. Всю дорогу палата занималась тем, что ела, решала важные вопросы, ела, читала и ела. На пароходе библиотека, и я видел, как прокурор читал мои "В сумерках". Шла речь обо мне. Больше всех нравится в здешних краях Сибиряк-Мамин, описывающий Урал. О нем говорят больше, чем о Толстом.

I sailed to Perm for two and a half years – or so it seemed. I arrived there at two in the morning. The train left at six in the evening. I had to wait. It was raining. Rain, mud, cold in general... brrr! The Urals railway travels well. No Boromleis or Merchikovs – and this despite having to cross the Ural Mountains. It’s explained by the abundance here of businessmen, factories, mines, and so on, for whom time is money.

Плыл я до Перми 2 1/2 года – так казалось. Приплыл туда в 2 часа ночи. Поезд отходил в 6 часов вечера. Пришлось ждать. Шел дождь. Вообще дождь, грязь, холод... бррр! Уральская дорога везет хорошо. Боромлей и Мерчиков нет, хотя и приходится переваливать через Уральские горы. Это объясняется изобилием здесь деловых людей, заводов, приисков и проч., для которых время дорого.

Waking up yesterday morning and looking out the carriage window, I felt a revulsion toward nature: the earth white, the trees covered in hoarfrost, and a real blizzard chasing after the train. Isn’t that disgraceful? Aren’t they sons of bitches?.. I have no galoshes, so I pulled on my big boots, and by the time I reached the buffet for coffee I had perfumed the whole Ural province with tar. And I arrived in Yekaterinburg to find rain, snow, and sleet. I’m putting on my leather coat. The cabbies here are something beyond imagining in their wretchedness. Filthy, wet, springless; the horse’s front legs are set apart like this
the hooves enormous, the back scrawny... The local droshkies are a garish parody of our britzkas. A tattered hood has been rigged onto the britzka, and that’s all. And the more accurately I were to draw a local cabby with his cab, the more it would resemble a caricature. They don’t drive on the roadway, where it’s jolting, but along the ditches, where it’s muddy and therefore soft. All the cabbies look like Dobrolyubov.

Проснувшись вчера утром и поглядев в вагонное окно, я почувствовал к природе отвращение: земля белая, деревья покрыты инеем и за поездом гонится настоящая метелица. Ну, не возмутительно ли? Не сукины ли сыны?.. Калош у меня нет, натянул я большие сапоги и, пока дошел до буфета с кофе, продушил дегтем всю Уральскую область. А приехал в Екатеринбург – тут дождь, снег и крупа. Натягиваю кожаное пальто. Извозчики – это нечто невообразимое по своей убогости. Грязные, мокрые, без рессор; передние ноги у лошади расставлены так
копыта громадные, спина тощая... Здешние дрожки – это аляповатая пародия на наши брички. К бричке приделан оборванный верх, вот и всё. И чем правильнее я нарисовал бы здешнего извозчика с его пролеткой, тем больше бы он походил на карикатуру. Ездят не по мостовой, на которой тряско, а около канав, где грязно и, стало быть, мягко. Все извозчики похожи на Добролюбова.

In Russia every town is the same. Yekaterinburg is exactly like Perm, or Tula. It also resembles Sumy, and Gadyach. The bells ring magnificently, like velvet. I’ve put up at the American Hotel (a rather decent one) and at once notified A. M. Simonov of my arrival, writing to him that for two days I intended to sit shut up in my room without going out and take Hunyadi, which I am indeed taking, and, I will say not without pride, with great success.

В России все города одинаковы. Екатеринбург такой же точно, как Пермь или Тула. Похож и на Сумы, и на Гадяч. Колокола звонят великолепно, бархатно. Остановился я в Американской гостинице (очень недурной) и тотчас же уведомил о своем приезде А. М. Симонова, написав ему, что два дня я-де намерен безвыходно сидеть у себя в номере и принимать Гуниади, которое принимаю и, скажу не без гордости, с большим успехом.

The local people inspire something like terror in a newcomer. Broad-cheeked, broad-browed, broad-shouldered, with tiny eyes and enormous fists. They’re born at the local iron foundries, and at their birth it isn’t a midwife who attends but a mechanic. One comes into your room with a samovar or a decanter, and you feel he might kill you at any moment. I keep out of the way. This morning one such fellow came in – broad-cheeked, broad-browed, sullen, tall as the ceiling, a fathom across the shoulders, and wearing a fur coat on top of it all.

Здешние люди внушают приезжему нечто вроде ужаса. Скуластые, лобастые, широкоплечие, с маленькими глазами, с громадными кулачищами. Родятся они на местных чугунолитейных заводах, и при рождении их присутствует не акушер, а механик. Входит в номер с самоваром или с графином и, того гляди, убьет. Я сторонюсь. Сегодня утром входит один такой – скуластый, лобастый, угрюмый, ростом под потолок, в плечах сажень, да еще к тому же в шубе.

Well, I think, this one will certainly kill me.– It turned out to be A. M. Simonov. We fell to talking. He serves as a member of the zemstvo board, directs his cousin’s mill, which is lit by electricity, edits the "Yekaterinburg Week," censored by the chief of police, Baron Taube, is married, has two children, is growing rich, growing fat, growing old, and lives "solidly." He says he has no time to be bored. He advised me to visit the museum, the factories, the mines; I thanked him for the advice. He invited me over tomorrow evening for tea; I invited him to dine with me. He did not invite me to dine, and altogether did not press me to call on him. From this Mama may conclude that the relatives’ hearts have not softened, and that Simonov and I have no need of each other. Praskovya Paramenovna, Nastasya Tikhonovna, Sobaky Semyonych, and Matvei Sortirych I shall not be seeing, though Auntie did ask me to tell them that she has written to them a good ten times now and received no answer. Relatives – that’s a tribe I’m as indifferent to as I am to Frosya Artemenko.

Ну, думаю, этот непременно убьет.– Оказалось, что это А. М. Симонов. Разговорились. Он служит членом в земской управе, директорствует на мельнице своего кузена, освещаемой электричеством, редактирует "Екатеринб неделю", цензуруемую полициймейстером бароном Таубе, женат, имеет двух детей, богатеет, толстеет, стареет и живет "основательно". Говорит, что скучать некогда. Советовал мне побывать в музее, на заводах, на приисках; я поблагодарил за совет. Пригласил он меня на завтра к вечеру чай пить; я пригласил его к себе обедать. Меня обедать он не пригласил и вообще не настаивал, чтобы я у него побывал. Из этого мамаша может заключить, что сердце родственников не смягчилось и что оба мы – и Симонов и я друг другу не нужны. Прасковью Параменовну, Настасью Тихоновну, Собакия Семеныча и Матвея Сортирыча видеть я не буду, хотя тетка и просила передать им, что она уж раз десять им писала и ответа не получала. Родственнички – это племя, к которому я равнодушен так же, как к Фросе Артеменко.

There’s snow outside, and I’ve deliberately lowered the curtain over the window so as not to see this Asiatic squalor. I sit and wait for an answer from Tyumen to my telegram. I wired as follows: "Tyumen. Kurbatov Steamship Company. Reply paid. Advise when passenger steamer departs for Tomsk," and so on. On the answer depends whether I go by steamer or go galloping a thousand and a half versts by horse, over the spring mud.

На улице снег, и я нарочно опустил занавеску на окне, чтобы не видеть этой азиатчины. Сижу и жду ответа из Тюмени на свою телеграмму. Телеграфировал я так: "Тюмень. Пароходство Курбатова. Ответ уплачен. Уведомьте, когда идет пассажирский пароход Томск" и т. д. От ответа зависит, поеду ли я на пароходе или же поскачу 1 1/2 тысячи верст на лошадях, по распутице.

All night here they strike on cast-iron plates. On every corner. You’d need a head of cast iron not to go mad from these unceasing chimes. Today I tried brewing myself some coffee: what came out was mattress wine. I drank it and only shrugged my shoulders.

Всю ночь здесь бьют в чугунные доски. На всех углах. Надо иметь чугунные головы, чтобы не сойти с ума от этих неумолкающих курантов. Сегодня попробовал сварить себе кофе: получилось матрасинское вино. Пил и только плечами пожимал.

I turned five sheets over in my hands and didn’t buy a single one. I’m off today to buy rubber galoshes.

Я вертел в руках пять простынь и не взял ни одной. Еду сегодня покупать резиновые калоши.

Well, be well and prosper, all of you, and God keep you. My regards to all the Lintvarevs, Trofim above all. My bow to Ivanenko, Kundasova, Mizinova, and the rest. I wish Luka plenty of starlings. The money is all safe.

Ну, будьте все здоровы и благополучны, да хранит вас бог. Привет мой всем Линтваревым, наипаче же Троше. Поклон Иваненке, Кундасовой, Мизиновой и проч. Желаю Луке побольше шпаков. Деньги целы.

If Mama has a grille made for Nikolai, then, I repeat, I have nothing against it. That is my wish.

Если мамаша сделает Николаю решетку, то я, повторяю, ничего не буду иметь против. Это мое желание.

Will I find a letter from you in Irkutsk?

Найду ли в Иркутске письмо от Вас?

Yours, Homo Sachaliensis a Sakhalin man (Latin).

Ваш Homo Sachaliensis сахалинец (лат.).

A. Chekhov.

А. Чехов.

I’m sending this by registered post – I’m afraid it won’t get there.

Посылаю заказным – боюсь, что не дойдет.

Ask Lika not to leave such wide margins in her letters.

Попроси Лику, чтобы она не оставляла больших полей в своих письмах.

To the Chekhovs, 29 April 1890. Yekaterinburg.

Cite this passage

Support this project