To M. V. Kiseleva, 7 May 1890. U Irtysha.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 7 мая 1890 г. У Иртыша.
Headnote
Written on 7 May 1890, in a hut on the bank of the Irtysh River in western Siberia, during the second week of Chekhov’s overland journey to the penal colony on Sakhalin Island. The addressee is Maria Vladimirovna Kiseleva, a family friend and minor writer who owned the Babkino estate near Moscow where the Chekhovs had summered for several years; the closing regards to "your husband,Vasilisa," and "Idiotik" refer to her household at Babkino, and the reference to "the Bozharovsky pool" recalls a specific place the two of them evidently discussed or that recurred in her own letters or writing. The letter carries two datelines (section 2): a formal heading and, immediately under it, a shorter variant in Chekhov’s looser hand ("7 May. The bank of the Irtysh") – both are preserved as separate sections per the source, not merged.
it opens with a full salutation ("Good day, truly esteemed Maria Vladimirovna!"), sustains one continuous first-person travel narrative addressed throughout to the same "you," and closes with regards, a blessing, a forwarding address, and the signature "Yours, A. Chekhov." Nothing in the body reads as elliptical or telegraphic; the density and apparent breathlessness of the middle section (the flooded road, the near-collision) is Chekhov’s own real-time narrating style, not a transcription artifact – there was no cause to treat any part of it as a separate telegram.
Content: Chekhov describes the physical ordeal of the Siberian post road in early spring thaw – open lakes swallowing the road, a night crossing of a flooded stretch on foot beside the tarantass, a driver who has "lost his head," the strange coffin-knocking sound of the ice-choked river – then an account of a near-fatal three-troika collision in the dark before dawn, in which his own tarantass overturns and he is thrown to the ground under his luggage, saved only because the third troika did not follow close on the second. He closes on a practical, wry note: the road is safe from robbery even though nature itself very nearly killed him, sends regards to the Babkino household, and gives his Sakhalin forwarding address (Alexandrovsky Post).
7 May 1890. On the Irtysh.
7 мая 1890 г. У Иртыша.
7 May. The bank of the Irtysh.
7 май. Берег Иртыша.
Good day, truly esteemed Maria Vladimirovna! I meant to write you a farewell letter from Moscow, but didn’t manage it; I had to put it off for an indefinite time. I am writing to you now, sitting in a hut on the bank of the Irtysh. Night. I ended up here in the following way. I am traveling the Siberian post road by hired horses. I have already covered 715 versts. I have turned into a great martyr from head to heel. Since this morning a sharp cold wind has been blowing and a most vile little rain has begun to drizzle. It should be noted that in Siberia there is no spring yet: the earth is brown, the trees are bare, and wherever you look, strips of snow show white everywhere; day and night I travel in a sheepskin coat and felt boots... Well then, the wind got up from morning on... Heavy leaden clouds, brown earth, mud, rain, wind... brrr! I ride on, I ride on... I ride without end, and the weather won’t let up. Toward evening, at a station, I’m told that it’s impossible to go on, since everything has been flooded, the bridges swept away, and so on. Knowing how fond hired drivers are of frightening a traveler with the elements, in order to keep him overnight at their place (it’s profitable for them), I didn’t believe it and ordered the troika harnessed. Well then? Alas for me! I had gone no more than five versts when I saw the meadow bank of the Irtysh, all covered with great lakes; the road had hidden itself under water, and the little bridges along the way were indeed either swept away or gone soft. Turning back was hindered partly by stubbornness, partly by the wish to get out of these dreary parts the sooner... We start driving over the lakes... My God, never in my life have I experienced anything like it! A sharp wind, cold, a foul rain, and you are expected to climb out of the tarantass (which is uncovered) and hold the horses: on each little bridge the horses can only be led across one at a time... Where have I ended up? Where am I? All around, desolation, misery; the bare, sullen bank of the Irtysh is visible... We drive into the largest lake of all; now I would gladly turn back, but it’s difficult... We drive along a long, narrow strip of land... The strip ends, and we go plop! Then another strip, another plop... My hands have gone numb... And the wild ducks seem to be laughing and wheel overhead in enormous flocks... It grows dark... The driver is silent – he has lost his head... But at last we come out onto the last strip, separating the lakes from the Irtysh itself... The sloping bank of the Irtysh is a good arshin above the water level; it is clayey, bare, gnawed at, slick to look at... The water is turbid... White waves lash against the clay, and the Irtysh itself does not roar or make noise, but gives off some strange sound, like the sound of knocking on coffins under water... The far bank is a continuous, comfortless waste... You often used to dream of the Bozharovsky pool; well, now it is the Irtysh I shall dream of...
Здравствуйте, воистину уважаемая Мария Владимировна! Хотел я написать Вам прощальное письмо из Москвы, да не успел; пришлось отложить на неопределенное время. Пишу Вам теперь, сидя в избе на берегу Иртыша. Ночь. Попал я сюда таким образом. Еду я по сибирскому тракту на вольных. Проехал уже 715 верст. Обратился в великомученика с головы до пяток. С сегодняшнего утра стал дуть резкий холодный ветер и заморосил противнейший дождишко. Надо заметить, что в Сибири весны еще нет: земля бурая, деревья голые, и, куда ни взглянешь, всюду белеют полосы снега; день и ночь еду я в полушубке и валенках... Ну-с, подул с утра ветер... Тяжелые свинцовые облака, бурая земля, грязь, дождь, ветер... бррр! Еду, еду... без конца еду, а погода не унимается. Перед вечером на станции мне говорят, что ехать дальше нельзя, так как всё залило, мосты разнесло и проч. Зная, как любят вольные ямщики пугать стихиями, чтобы оставить проезжего у себя ночевать (это выгодно), я не поверил и приказал запрячь тройку. Что ж? Увы мне! Проехал я не больше пяти верст, как увидел луговой берег Иртыша, весь покрытый большими озерами; дорога спряталась под водой, и мостки по дороге в самом деле или снесены, или раскисли. Возвращаться назад мешает отчасти упрямство, отчасти желание скорее выбраться из этих скучных мест... Начинаем ехать по озерам... Боже мой, никогда в жизни не испытывал ничего подобного! Резкий ветер, холод, отвратительный дождь, а ты изволь вылезать из тарантаса (не крытого) и держать лошадей: на каждом мостике можно проводить лошадей только поодиночке... Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша... Въезжаем в самое большое озеро; теперь уж охотно бы вернулся, да трудно... Едем по длинной, узкой полоске земли... Полоска кончается, и мы бултых! Потом опять полоска, опять бултых... Руки закоченели... А дикие утки точно смеются и огромными стаями носятся над головой... Темнеет... Ямщик молчит – растерялся... Но вот, наконец, выезжаем к последней полоске, отделяющей озёра от Иртыша... Отлогий берег Иртыша на аршин выше уровня; он глинист, гол, изгрызен, склизок на вид... Мутная вода... Белые волны хлещут по глине, а сам Иртыш не ревет и не шумит, а издает какой-то странный звук, похожий на то, как будто под водой стучат по гробам... Тот берег – сплошная, безотрадная пустыня... Вам снился часто Божаровский омут; так мне теперь будет сниться Иртыш...
But here now is the ferry. We must cross to the other side. A peasant comes out of the hut and, shrinking from the rain, says that it’s impossible to cross by ferry now, the wind is too strong... (The ferries here are rowed.) He advises waiting for calm weather...
Но вот и паром. Надо переправляться на ту сторону. Выходит из избы мужик и, пожимаясь от дождя, говорит, что паромом плыть нельзя теперь, так как слишком ветрено... (Паромы здесь весельные.) Советует обождать тихой погоды...
And so here I sit at night in a hut standing in a lake right on the bank of the Irtysh, feeling a raw dampness through my whole body, and in my soul, loneliness; I listen to my Irtysh knocking on its coffins, to the wind roaring, and I ask myself: where am I? what am I here for?
И вот я сижу ночью в избе, стоящей в озере на самом берегу Иртыша, чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер, и спрашиваю себя: где я? зачем я здесь?
In the next room the peasant ferrymen and my driver are sleeping. Good people. But were they wicked, I could easily be robbed and drowned in the Irtysh. The hut stands alone on the bank, and there are no witnesses...
В соседней комнате спят мужики-перевозчики и мой ямщик. Люди добрые. А будь они злые, меня можно было бы отлично ограбить и утопить в Иртыше. Изба – солистка на берегу, свидетелей нет...
As far as brigandage goes, the road to Tomsk is entirely safe. Robbery isn’t even spoken of. There isn’t even theft from travelers; leaving your things in the yard while you go into the hut, you’ll find them all intact.
Дорога до Томска в разбойничьем отношении совершенно безопасна. О грабежах не принято даже говорить. Даже краж у проезжающих не бывает; уходя в избу, можете оставлять вещи на дворе, и они все будут целы.
But all the same, I very nearly was killed. Picture the night before dawn... I am riding in my little tarantass, thinking, thinking... Suddenly I see, coming straight at us at full tilt, a mail troika; my driver barely manages to swerve right, the troika races past, and I make out in it a driver on his way back... Right behind it comes racing a second troika, also at full tilt; we swerved right, it swerves left; "we’re going to collide!" flashes through my head... One instant and – there’s a crash, the horses tangle into a black mass, my tarantass rears up, and I go tumbling to the ground, and on top of me all my trunks and bundles... I jump up and see – a third troika bearing down...
Но меня все-таки чуть было не убили. Представьте себе ночь перед рассветом... Я еду на тарантасике и думаю, думаю... Вдруг вижу, навстречу во весь дух несется почтовая тройка; мой возница едва успевает свернуть вправо, тройка мчится мимо, и я усмотриваю в ней обратного ямщика... Вслед за ней несется другая тройка, тоже во весь дух; свернули мы вправо, она сворачивает влево; "сталкиваемся!" – мелькает у меня в голове... Одно мгновение и – раздается треск, лошади мешаются в черную массу, мой тарантас становится на дыбы, и я валюсь на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы... Вскакиваю и вижу – несется третья тройка...
My mother must have been praying for me the night before. If I had been asleep, or if the third troika had been driving right on the heels of the second, I would have been broken to death or maimed. It turned out that the lead driver had let his horses go at a gallop, while the drivers of the second and third were asleep and didn’t see us. After the wreck, the stupidest bewilderment on both sides, then savage cursing... Harnesses torn, shafts broken, yoke-bows lying about on the road... Ah, how those drivers swear! At night, in that cursing, unruly horde, I felt such an utter loneliness as I had never known before...
Должно быть, накануне за меня молилась мать. Если бы я спал или если бы третья тройка ехала тотчас же за второй, то я был бы изломан насмерть или изувечен. Оказалось, что передний ямщик погнал лошадей, а ямщики на второй и на третьей спали и нас не видели. После крушения глупейшее недоумение с обеих сторон, потом жестокая ругань... Сбруи разорваны, оглобли сломаны, дуги валяются на дороге... Ах, как ругаются ямщики! Ночью, в этой ругающейся, буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше никогда не знал...
However, the paper is running out. My regards to your husband, to Vasilisa, to Idiotik, and to Yelizaveta Alexandrovna. The rain is knocking at the windows. May all the saints bless you! I’ll write again. My address: Alexandrovsky Post, Sakhalin Island.
Однако бумага на исходе. Привет мой барину, Василисе, Идиотику и Елизавете Александровне. Стучит в окна дождь. Да благословят вас все святые! Буду еще писать. Мой адрес: Александровский пост на о. Сахалине.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.