(A Sketch)

(Сценка)

Just after two o’clock, on one of those nights long since lived through, my cook came running into my study, pale and agitated, quite without warning, and announced that the owner of the little house next door, old Milyutikha, was sitting in the kitchen.

В начале третьего часа одной из давно уже пережитых ночей ко мне в кабинет вдруг, неожиданно вбежала бледная, взволнованная кухарка и объявила, что у нее в кухне сидит владелица соседнего домишки, старуха Милютиха.

"She’s begging you, sir, to come to her..." said the cook, catching her breath with difficulty. "Something’s happened to her lodger, and it isn’t good... He’s shot himself, or hanged himself..."

– Просит, барин, чтоб вы к ней сходили... – сказала кухарка, тяжело переводя дух. – С ее жильцом нехорошо случилось... Застрелился или завесился...

"What can I do about it?" I said. "Let her go for a doctor, or to the police!"

– Что же я могу сделать? – сказал я. – Пусть идет к доктору или в полицию!

"Where’s she to find a doctor! She can hardly breathe, she’s crawled under the stove from fright... Do go, sir, won’t you!"

– Куда ей искать доктора! Она еле дышит и от страха под печку забилась... Сходили бы, барин!

I dressed and went to Milyutikha’s house. The gate I made for stood open. I stood by it for a moment, undecided, and, not finding the porter’s bell, I went into the yard. The porch, dark and leaning to one side, was likewise unlocked. I opened it and stepped into the entryway. There was not a glimmer of light there, only solid darkness, and besides that a distinct smell of incense. Feeling my way toward the door, I struck my elbow against something made of iron and stumbled in the dark against some sort of board, which I very nearly knocked to the ground. At last I found the door, upholstered in torn felt, and went into a small front hall.

Я оделся и пошел в дом Милютихи. Калитка, к которой я направился, была отворена. Постояв около нее в нерешимости и не нащупав дворницкого звонка, я вошел во двор. Крыльцо, темное и похилившееся, было тоже не заперто. Я отворил его и вошел в сени. Тут ни зги света, сплошной мрак и вдобавок еще чувствительный запах ладана. Нащупывая выход из сеней, я ударился локтем о что-то железное и наткнулся в потемках на какую-то доску, которую чуть было не свалил на землю. Наконец дверь, обитая порванным войлоком, была найдена, и я вошел в маленькую переднюю.

I am not writing a Christmas ghost story just now, and have no wish to frighten the reader, but the picture that met my eyes from the hall was fantastical, and could have been painted by nothing but death itself. Directly before me was a door leading into a small parlor. The faded, slate-colored wallpaper was sparingly lit by three wax five-kopeck candles standing in a row. In the middle of the little room, on two tables, stood a coffin. The wax candles burned so as to light a small, swarthy-yellow face with a half-open mouth and a sharp nose. From the face down to the tips of two shoes, waves of gauze and muslin lay tangled in disorder, and out of those waves peered two pale, motionless hands holding a little wax cross. The dark, gloomy corners of the room, the icons behind the coffin, the coffin itself – everything, save for the quietly flickering flames, was as still and deathly as the grave itself...

Сейчас я пишу не святочный рассказ и далек от намерения пугать читателя, но картина, которую я увидел из сеней, была фантастична и могла быть нарисована одною только смертью. Прямо передо мной была дверь, ведущая в маленький залик. Полинялые, аспидного цвета обои скупо освещались тремя рядом стоявшими восковыми пятикопеечными свечками. Посреди залика на двух столах стоял гроб. Восковые свечки горели для того, чтобы освещать маленькое смугло-желтое лицо с полуоткрытым ртом и острым носом. От лица до кончиков двух башмаков мешались в беспорядке волны марли и кисеи, а из волн глядели две бледные неподвижные руки с восковым крестиком. Темные, мрачные углы залика, образа за гробом, гроб – всё, кроме тихо мерцавших огней, было неподвижно-мертвенно, как сама могила...

"What in the world is this?" I thought, stupefied by this sudden panorama of death. "Where has such swiftness come from? The lodger hasn’t even managed to hang or shoot himself, and already there’s a coffin!"

"Что за чудеса? – подумал я, ошеломленный неожиданной панорамой смерти. – Откуда такая скоропостижность? Не успел жилец повеситься или застрелиться, как уже и гроб!"

I looked about me. To the left was a door with a glass upper panel; to the right, a lame coat-rack with a worn little fur coat hanging on it...

Я огляделся. Налево была дверь со стеклянным верхом, направо хромая вешалка с поношенной шубенкой...

"Give me water..." I heard a groan.

– Воды дайте... – услышал я стон.

The groan came from the left, from behind the glass-paned door. I opened that door and went into a small room, dark, with a single window through which the faint light of a street lamp timidly slid.

Стон шел слева, из-за двери со стеклянным верхом. Я отворил эту дверь и вошел в маленькую комнату, темную, с единственным окном, по которому робко скользил слабый свет от уличного фонаря.

"Is anyone here?" I asked.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил я.

And without waiting for an answer, I struck a match. While it burned, I saw the following. At my very feet, on a floor stained with blood, sat a man. Had I taken one longer step, I would have trodden on him. Stretching his legs out before him and bracing his hands against the floor, he was straining to lift up his handsome, deathly pale face with its full black beard, black as ink. In the wide eyes he raised to me I read inexpressible horror, pain, entreaty. Cold sweat ran down his face in great drops. That sweat, the expression on his face, the trembling of the arms that propped him up, his heavy breathing and clenched teeth, all told that he was suffering unbearably. Near his right hand, in a pool of blood, lay a revolver.

И, не дожидаясь ответа, я зажег спичку. Пока она горела, я увидел следующее. У самых ног моих, на окрашенном кровью полу сидел человек. Сделай я шаг подлиннее, я наступил бы на него. Протянув вперед ноги и упираясь руками о пол, он силился поднять кверху свое красивое, смертельно бледное лицо с черной, как тушь, окладистой бородой. В больших глазах, которые он поднял на меня, я прочел невыразимый ужас, боль, мольбу. По лицу его большими каплями тек холодный пот. Этот пот, выражение лица, дрожание подпиравшихся рук, тяжелое дыхание и стиснутые зубы говорили, что он страдал невыносимо. Около правой руки его на луже крови валялся револьвер.

"Don’t go..." I heard a weak voice say, when the match had gone out. "There is a candle on the table."

– Не уходите... – услышал я слабый голос, когда потухла спичка. – Свеча на столе.

I lit the candle and, not knowing where to begin, stood still in the middle of the room. I stood and looked at the man sitting on the floor, and it seemed to me that I had seen him somewhere before.

Я зажег свечку и, не зная, с чего начать, остановился посреди комнаты. Я стоял и глядел на человека, сидевшего на полу, и мне казалось, что я ранее уже где-то видел его.

"The pain is unbearable," he whispered, "and yet I haven’t the strength to put another bullet into myself. An incomprehensible irresolution!"

– Боль нестерпимая, – прошептал он, – а нет сил выстрелить в себя еще раз. Непонятная нерешимость!

I threw off my coat and set about tending to the sick man. Lifting him from the floor as though he were a child, I laid him on the oilcloth sofa and carefully undressed him. He was shivering and cold to the touch as I removed his clothing; but the wound I saw did not match either his trembling or the expression on his face. It was trifling. The bullet had passed between the fifth and sixth ribs on the left side, tearing the skin and the underlying tissue – nothing more. I found the bullet itself in the folds of the lining of his coat, near the back pocket. Having stopped the bleeding as best I could and made a makeshift dressing out of a pillowcase, a towel, and two handkerchiefs, I gave the sick man something to drink and covered him with the little fur coat that hung in the hall. Through the whole of the dressing, neither of us said a word. I worked, and he lay motionless, watching me through narrowed eyes, as though ashamed of his unsuccessful shot and of the trouble he was causing me.

Я сбросил с себя пальто и занялся больным. Подняв с пола, как ребенка, я положил его на клеенчатый диван и осторожно раздел. Он дрожал и был холоден когда я снимал с него одежду; рана же, которую я увидел, не соответствовала ни этой дрожи, ни выражению лица больного. Она была ничтожна. Пуля прошла между 5 и 6 ребром левой стороны, разорвав кожу и клетчатку – только. Самую пулю нашел я в складках сюртучной подкладки около заднего кармана. Остановив, как умел, кровь и сделав временную повязку из наволочки, полотенца и двух платков, я дал больному напиться и укрыл его висевшей в передней шубенкой. Во всё время перевязки мы оба не сказали ни слова. Я работал, а он лежал неподвижно и глядел на меня сквозь сильно прищуренные глаза, как бы стыдясь своего неудачного выстрела и тех хлопот, которые он мне причинил.

"Now you must trouble yourself to lie quietly," I said, when I had finished with the bandage, "while I run to the chemist’s and fetch something there."

– Теперь вы потрудитесь лежать покойно, – сказал я, покончив с повязкой, – а я сбегаю в аптеку и возьму там что-нибудь.

"There’s no need!" he muttered, seizing my sleeve and opening his eyes to their fullest width.

– Не нужно! – пробормотал он, хватая меня за рукав и открывая глаза во всю их ширь.

In his eyes I read fright. He was afraid I would leave.

В глазах его я прочел испуг. Он боялся, чтобы я не ушел.

"There’s no need! Sit with me a little longer – five minutes... ten... If it isn’t disagreeable to you, do sit down, I beg you."

– Не нужно! Посидите еще минут пять... десять... Если вам не противно, то сядьте, прошу вас.

He pleaded, trembling and chattering his teeth. I obeyed him and sat down on the edge of the sofa. Ten minutes passed in silence. I said nothing and looked about the room into which fate had so unexpectedly carried me. What poverty! This man, with his handsome, delicate face and his well-groomed full beard, lived in surroundings that even a simple workman would not have envied. A sofa with cracked, torn oilcloth, a plain grimy chair, a table heaped with paper rubbish, and a wretched oleograph on the wall – that was all I saw. Damp, gloomy, and gray.

Он просил и дрожал, стуча зубами. Я послушался и сел на край дивана. Десять минут прошло в молчании. Я молчал и обозревал комнату, в которую так неожиданно занесла меня судьба. Какая бедность! У человека, обладавшего красивым, изнеженным лицом и выхоленной окладистой бородой, была обстановка, которой не позавидовал бы простой мастеровой. Диван с облезлой, дырявой клеенкой, простой засаленный стул, стол, заваленный бумажным хламом, да прескверная олеография на стене – вот и всё, что я увидел. Сыро, мрачно и серо.

"What a wind!" the sick man said, without opening his eyes. "How it moans!"

– Какой ветер! – проговорил больной, не открывая глаз. – Как он ноет!

"Yes..." I said. "Listen, it seems to me I know you. Weren’t you in the amateur theatricals last year, at General Lukhachev’s summer house?"

– Да... – сказал я. – Послушайте, мне кажется, что я вас знаю. Вы не участвовали в прошлом году в любительском спектакле у генерала Лухачева на даче?

"What of it?" he asked, quickly opening his eyes.

– А что? – спросил он, быстро открыв глаза.

A shadow passed across his face.

По лицу его пробежала тучка.

"I feel sure I saw you there. Aren’t you Vasilyev?"

– Точно я видел вас там. Вы не Васильев?

"Suppose I am – what then? It’s no easier for me that you know me."

– Хоть бы и так, ну так что же? От этого не легче, что вы меня знаете.

"No easier, but I only asked... in passing."

– Не легче, но я спросил вас так... между прочим.

Vasilyev closed his eyes and, as though offended, turned his face toward the back of the sofa.

Васильев закрыл глаза и, словно обиженный, повернул свое лицо к спинке дивана.

"I don’t understand this curiosity!" he grumbled. "Next thing you’ll be cross-examining me on what reasons drove me to attempt my own life!"

– Не понимаю я этого любопытства! – проворчал он. – Недостает еще, чтобы вы стали допрашивать, какие причины побудили меня к самоубийству!

Less than a minute had passed before he turned back to me again, opened his eyes, and spoke in a tearful voice:

Не прошло и минуты, как он опять повернулся ко мне, открыл глаза и заговорил плачущим голосом:

"Forgive me this tone, but you must agree, I am right! To ask a prisoner why he is in jail, or a suicide why he shot himself, is neither generous nor... delicate. It is to gratify idle curiosity at the cost of another man’s nerves!"

– Вы извините меня за этот тон, но, согласитесь, я прав! Спрашивать у арестанта, за что он сидит в тюрьме, а у самоубийцы, зачем он стрелялся, невеликодушно и... неделикатно. Удовлетворять праздное любопытство на чужих нервах!

"You are distressing yourself needlessly... I never meant to ask you the reasons."

– Напрасно вы волнуетесь... Я и не думал спрашивать вас о причинах.

"So you would have asked. It’s the way of people. But what is the use of asking? Suppose I told you – you would either fail to understand, or fail to believe me... I myself, I confess, do not understand it... There are ready-made newspaper phrases like ’hopeless love’ and ’desperate poverty,’ but the real causes are unknown. Neither I know them, nor you, nor your editorial offices, where people are so bold as to write ’from a suicide’s diary.’ Only God understands the state of a man’s soul when he takes his own life; people do not know it."

– Так спросили бы... Это в привычке людей. А к чему спрашивать? Скажу я вам, а вы или не поймете, или не поверите... Я и сам, признаться, не понимаю... Есть протокольно-газетные термины вроде "безнадежная любовь" и "безвыходная бедность", но причины неизвестны... Их не знаю ни я, ни вы, ни ваши редакции, в которых дерзают писать "из дневника самоубийцы". Один только бог понимает состояние души человека, отнимающего у себя жизнь, люди же не знают.

"All this is very fine," I said, "but you oughtn’t to talk so much..."

– Всё это очень мило, – сказал я, – но вам не следует много говорить...

But my would-be suicide had warmed to his subject. He propped his head on his fist and went on, in the tone of an ailing professor:

Но мой самоубийца разошелся. Он подпер голову кулаком и продолжал тоном больного профессора:

"A man will never grasp the psychological subtleties of suicide! Where are the causes? Today a cause makes one snatch up a revolver, and tomorrow that very same cause seems not worth an eggshell... It all depends, I suppose, on the state of the individual at a given moment... Take me, for instance. Half an hour ago I longed passionately for death; now, with the candle burning and you sitting beside me, I no longer think of my last hour at all. Explain that change to me, if you can! Have I grown richer? Has my wife risen from the dead? Was it this light that worked on me, or the presence of another person?"

– Никогда не понять человеку психологических тонкостей самоубийства! Где причины? Сегодня причина заставляет хвататься за револьвер, а завтра эта же самая причина кажется не стоящей яйца выеденного... Всё зависит, вероятно, от индивидуализации субъекта в данное время... Взять, например, меня. Полчаса тому назад я страстно желал смерти, теперь же, когда горит свеча и возле меня сидите вы, я и не думаю о смертном часе. Объясните-ка вы эту перемену! Стал ли я богаче, или воскресла моя жена? Повлиял ли на меня этот свет, или присутствие постороннего человека?

"Light does indeed have an effect..." I murmured, only to say something. "The influence of light on the organism..."

– Свет, действительно, влияет... – пробормотал я, чтобы сказать что-нибудь. – Влияние света на организм...

"The influence of light... Very well, granted! But people shoot themselves by candlelight too! And it does small credit to the heroes of your novels, if a trifle like a candle can so sharply alter the course of a drama! All this nonsense may perhaps be explained – but not by us. What one cannot understand, one need neither question nor explain..."

– Влияние света... Допустим! Но ведь стреляются и при свечах! И мало чести героям ваших романов, если такой пустяк, как свечка, так резко изменяет ход драмы! Вся эта галиматья, может быть, и объяснима, но не нами. Чего не понимаешь, того и спрашивать и объяснять нечего...

"Forgive me," I said, "but... judging by the expression on your face, it seems to me that at this very moment you are... posing."

– Простите, – сказал я, – но... судя по выражению вашего лица, мне кажется, что в данную минуту вы... рисуетесь.

"Am I?" Vasilyev caught himself up. "Very possibly! By nature I am terribly vain and something of a fop. Well then, explain it, if you believe in your own physiognomy! Half an hour ago I was shooting myself, and now I am posing... Go on, explain it!"

– Да? – спохватился Васильев. – Очень может быть! Я по природе ужасно суетен и фатоват. Ну, вот объясните, если вы верите своей физиономике! Полчаса тому назад стрелялся, а сейчас рисуюсь... Объясните-ка!

Vasilyev spoke these last words in a weak, dying voice. He had tired himself out and fell silent. A silence followed. I began to study his face. It was pale as a corpse’s. Life in it seemed to have gone out, and only the traces of the suffering this "vain and foppish" man had lived through told that it was still alive. It was frightening to look at that face – but what must it have been for Vasilyev himself, who still had strength enough left to philosophize, and, unless I was mistaken, to pose!

Последние слова Васильев проговорил слабым, потухающим голосом. Он утомился и умолк. Наступило молчание. Я стал рассматривать его лицо. Оно было бледно, как у мертвеца. Жизнь в нем, казалось, погасла, и только следы страданий, которые пережил "суетный и фатоватый" человек, говорили, что оно еще живо. Жутко было глядеть на это лицо, но каково же было самому Васильеву, у которого хватало еще сил философствовать и, если я не ошибался, рисоваться!

"Are you still here?" he asked, suddenly raising himself on his elbow. "My God! One only has to listen!"

– Вы здесь? – спросил он, вдруг приподнимаясь на локте. – Боже мой! Нужно только прислушаться!

I listened. Beyond the dark window the rain beat down angrily without a moment’s pause. The wind moaned, mournful and dreary.

Я стал слушать. За темным окном, ни на минуту не умолкая, сердито стучал дождь. Жалобно и тоскливо гудел ветер.

"’And I shall be made whiter than snow, and Thou shalt make me to hear joy and gladness,’" Milyutikha, who had come back into the parlor, was reading in a lazy, weary voice, neither raising nor lowering the same monotonous, tedious note.

– "И паче снега убелюся, и слуху моему даси радость и веселие", – читала в зале возвратившаяся Милютиха ленивым, утомленным голосом, не повышая и не понижая однообразной, скучной ноты.

"Isn’t that merry?" Vasilyev whispered, turning his frightened face toward me. "My God, the things a man is made to see and hear! If only one could set this whole chaos to music! ’It would amaze the very faculties of eyes and ears,’ as Hamlet says. How I should understand that music then! How I should feel it! What time is it?"

– Не правда ли, это весело? – прошептал Васильев, повернув ко мне свое испуганное лицо. – Боже мой, чего только не приходится видеть и слышать человеку! Переложить бы этот хаос на музыку! "Не знающих привел бы он в смятение, – как говорит Гамлет, – исторг бы силу из очей и слуха". Как бы я понял тогда эту музыку! Как бы прочувствовал! Который час?

"Five minutes to three."

– Без пяти три.

"Still a long way to morning. And in the morning, the funeral. A charming prospect! Trudging behind the coffin through the mud, in the rain. Walking on and seeing nothing but a clouded sky and wretched scenery. Filthy pallbearers, taverns, woodyards... trousers wet to the knee. The streets go on forever, time drags like eternity, the people are coarse. And on one’s soul, a stone, a stone!"

– Далеко еще до утра. А утром похороны. Красивая перспектива! Идешь за гробом по грязи, под дождем. Идешь и не видишь ничего, кроме облачного неба да дрянных пейзажей. Грязные факельщики, кабаки, дровяные склады... брюки мокры до колен. Улицы бесконечно длинны, время тянется, как вечность, народ груб. А на душе камень, камень!

After a short silence, he suddenly asked:

Помолчав немного, он вдруг спросил:

"Have you seen General Lukhachev lately?"

– Давно видали генерала Лухачева?

"Not since the summer."

– С самого лета не видел.

"Fond of strutting about, but a dear old fellow all the same. And are you still scribbling away?"

– Любит петушиться, но милый старикашка. А вы всё пописываете?

"Yes, a little."

– Да, немножко.

"I see... Do you remember what a young popinjay, what an ecstatic calf I was, capering about at those amateur theatricals, when I was courting Zina? It was foolish, but it was good, it was merry... Even the memory of it smells of spring... And now! What a violent change of scenery! There’s a subject for you! Only don’t you dare write ’a suicide’s diary.’ That’s vulgar and hackneyed. You ought to make something humorous out of it."

– Так... А помните, каким фырсиком, восторженным теленком прыгал я на этих любительских спектаклях, когда ухаживал за Зиной? Глупо было, но хорошо, весело... Даже при воспоминании весной пахнет... А теперь! Какая резкая перемена декораций! Вот вам тема! Только вы не вздумайте писать "дневника самоубийцы". Это пошло и шаблонно. Вы хватите что-нибудь юмористическое.

"You are posing again," I said. "There is nothing humorous in your situation."

– Вы опять... рисуетесь, – сказал я. – В вашем положении ничего нет юмористического.

"Nothing funny? You say there’s nothing funny in it?"

– Ничего нет смешного? Вы говорите, ничего нет смешного?

Vasilyev raised himself, and tears glittered in his eyes. An expression of bitter grievance spread over his pale face, and his chin trembled.

Васильев приподнялся, и на глазах его заблестели слезы. Выражение горькой обиды разлилось по его бледному лицу, задрожал подбородок.

"You laugh at cashiers and unfaithful wives who deceive people," he said, "but no cashier, no unfaithful wife, ever deceived anyone as my own fate has deceived me! I have been cheated as no bank depositor, no cuckolded husband, has ever been cheated! Only think what a ridiculous fool I have been made to look! Last year, before your very eyes, I did not know where to turn from happiness, and now, before those same eyes..."

– Вы смеетесь над кассирами и неверными женами, которые надувают, – сказал он, – но ведь ни один кассир, ни одна неверная жена не надували так, как надула меня моя судьба! Я так обманут, как не обманывался еще ни один банковый вкладчик, ни один рогатый муж! Прочувствуйте только, в каких смешных дураках я остался! В прошлом году, на ваших глазах, не знал, куда деваться от счастья, а теперь, на ваших же глазах...

Vasilyev dropped his head onto the pillow and burst out laughing.

Васильев упал головой на подушку и засмеялся.

"One could not invent anything more absurd or more foolish than such a turn. First chapter: spring, love, the honeymoon... honey, in a word; second chapter: hunting for a position, borrowing money on security, poverty, the chemist’s shop, and... tomorrow, squelching through the mud to the cemetery."

– Смешнее и глупее такого перехода и выдумать нельзя. Первая глава: весна, любовь, медовый месяц... мед, одним словом; вторая глава: искание должности, ссуда денег под залог, бедность, аптека и... завтрашнее шлепанье по грязи на кладбище.

He laughed again. I felt a chill of dread, and resolved to leave.

Он опять засмеялся. Мне стало жутко, и я порешил уйти.

"Listen," I said, "you lie still, and I’ll run to the chemist’s."

– Послушайте, – сказал я, – вы лежите, а я схожу в аптеку.

He did not answer. I put on my coat and went out of his room. Passing through the hall, I glanced at the coffin and at Milyutikha, still reading. Strain my eyes as I might, I could not recognize, in that sallow, swarthy face, Zina, the lively, pretty ingenue of Lukhachev’s troupe.

Он не отвечал. Я надел пальто и вышел из его комнаты. Проходя через сени, я взглянул на гроб и читавшую Милютиху. Как я ни напрягал зрения, но не сумел в желто-смуглом лице узнать Зину, бойкую, хорошенькую ingenue лухачевской труппы.

"Sic transit," I thought.

"Sic transit", – подумал я.

Then I went out, not forgetting to take the revolver with me, and set off for the chemist’s. But I ought not to have left. When I came back from the chemist’s, Vasilyev lay on his sofa in a faint. The dressing had been roughly torn off, and blood was flowing from the disturbed wound. I could not bring him back to his senses until morning. He raved feverishly, trembled, and rolled his wild eyes about the room the whole time, until morning came and priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s voice was heard beginning to serve the requiem.

Затем я вышел, не забыв прихватить с собою револьвер, и отправился в аптеку. Но не следовало мне уходить. Когда я вернулся из аптеки, Васильев лежал у себя на диване в обмороке. Повязка была грубо сорвана, а из растревоженной раны текла кровь. Привести его в чувство мне не удалось до самого утра. Он лихорадочно бредил, дрожал и водил безумными глазами по комнате всё время, пока не наступило утро и не послышался возглас священника, начавшего служить панихиду.

When Vasilyev’s rooms filled with old women and pallbearers, when the coffin was lifted and carried out of the yard, I advised Vasilyev to stay at home. But he would not listen, in spite of his pain and of the gray, rainy morning. All the way to the cemetery he walked behind the coffin bareheaded, in silence, barely dragging his feet, now and then convulsively clutching at his wounded side. His face expressed complete apathy. Only once, when some trifling question of mine drew him out of his stupor, did he cast his eyes over the roadway, the gray fence, and for an instant a dark malice flashed in them.

Когда квартира Васильева наполнилась старухами и факельщиками, когда гроб тронули с места и понесли со двора, я посоветовал Васильеву оставаться дома. Но он не послушался, несмотря ни на боль, ни на серое, дождливое утро. До самого кладбища шел он за гробом без шапки, молча, едва волоча ноги и изредка конвульсивно хватаясь за раненый бок. Лицо выражало полнейшую апатию. Раз только, когда я каким-то ничтожным вопросом вывел его из забытья, он обвел глазами мостовую, серый забор, и в глазах его на мгновение сверкнула мрачная злоба.

"’Wheelwright’s Establishment,’" he read from a signboard. "Illiterate boors, the devil take them all!"

– "Колесное заведение", – прочел он вывеску. – Безграмотные невежи, чёрт бы их взял совсем!

From the cemetery I took him home with me.

С кладбища я повез его к себе.

_____

Only a year has passed since that night, and Vasilyev has not yet managed to wear out the boots in which he squelched through the mud behind his wife’s coffin.

Прошел еще только год с той ночи, и Васильев еще не успел как следует сносить сапогов, в которых шлепал по грязи за гробом жены.

At the present moment, as I finish writing this story, he is sitting in my drawing room and, playing the piano, is showing the ladies how provincial young misses sing sentimental romances. The ladies are roaring with laughter, and he laughs along with them. He is having a merry time.

В настоящее время, когда я оканчиваю этот рассказ, он сидит у меня в гостиной и, играя на пианино, показывает дамам, как провинциальные барышни поют чувствительные романсы. Дамы хохочут, и он сам хохочет. Ему весело.

I call him into my study. Plainly displeased at being torn from such pleasant company, he comes in to me and stops before me with the air of a man who has no time to spare. I hand him this story and ask him to read it. He, always indulgent toward my authorship, stifles a sigh – the sigh of a reader’s laziness – sits down in an armchair, and sets about reading.

Я зову его к себе в кабинет. Видимо, недовольный тем, что я лишил его приятного общества, он входит ко мне и останавливается передо мной в позе человека, которому некогда. Я подаю ему этот рассказ и прошу прочесть. Он, всегда снисходительный к моему авторству, заглушает свой вздох, вздох читательской лени, садится в кресло и принимается за чтение.

"The devil, what horrors," he mutters, smiling.

– Чёрт возьми, какие ужасы, – бормочет он, улыбаясь.

But the further he goes into the reading, the more serious his face becomes. At last, under the pressure of heavy memories, he turns terribly pale, rises, and goes on reading standing up. Having finished, he begins to pace from corner to corner.

Но чем более он углубляется в чтение, тем серьезнее становится его лицо. Наконец, под напором тяжелых воспоминаний, он страшно бледнеет, поднимается и продолжает чтение стоя. Окончив, он начинает шагать из угла в угол.

"How am I to end it?" I ask him.

– Чем же кончить? – спрашиваю я его.

"How to end it? Hm..."

– Чем кончить? Гм...

He casts his eyes about the room, at me, at himself... He sees his fashionable new suit, hears the ladies’ laughter, and... sinking into an armchair, begins to laugh, just as he laughed that night.

Он окидывает взглядом комнату, меня, себя... Он видит свой новый модный костюм, слышит смех дам и... упав на кресло, начинает смеяться, как смеялся он в ту ночь.

"Well, wasn’t I right when I told you it was all absurd? My God! I have borne on my own shoulders more than an elephant could carry on its back, I have suffered, I daresay, as much as it is possible for a man to suffer – and where are the traces of it? A remarkable thing! One would think the mark a man’s torments leave upon him ought to be eternal, indelible, sacred. And what happens? That mark wears away as easily as a cheap sole. Nothing is left, not a trace! As if I had not suffered at all then, but danced a mazurka instead. Everything in this world is topsy-turvy, and how absurd that topsy-turviness is! What a wide field for humor!.. Come now, brother, sketch me out a humorous ending!"

– Ну, не прав ли я был, когда говорил тебе, что всё это смешно? Боже мой! Вынес я на своих плечах столько, сколько слону на спине не выдержать, выстрадал чёрт знает сколько, больше уж, кажется, и выстрадать нельзя, а где следы? Удивительное дело! Казалось бы, вечна, неизгладима и неприкосновенна должна быть печать, налагаемая на человека его муками. И что же? Эта печать изнашивается так же легко, как и дешевые подметки. Ничего не осталось, хоть бы тебе что! Словно я тогда не страдал, а мазурку плясал. Превратно всё на свете, и смешна эта превратность! Широкое поле для юмористики!.. Загни-ка, брат, юмористический конец!

"Pyotr Nikolayevich, are you coming soon?" the impatient ladies call to my hero.

– Петр Николаевич, скоро же вы? – зовут моего героя нетерпеливые дамы.

"This very minute!" says the "vain and foppish" man, straightening his necktie. "It’s funny, brother, and it’s sad – sad and funny both, but what is one to do? homo-sum-terence/">Homo sum... All the same, I praise dear Mother Nature for her metabolism. If we were left with the tormenting memory of every toothache, and of all the terrors each of us is fated to live through, if it were all eternal, life would go badly indeed for us poor fellows!"

– Сию минуту-с! – говорит "суетный и фатоватый" человек, поправляя галстух. – Смешно, брат, и жаль, жаль и смешно, но что поделаешь? Homo sum... А все-таки хвалю природу-матушку за ее обмен веществ. Если бы у нас оставалось мучительное воспоминание о зубной боли да о тех страхах, которые приходится каждому из нас переживать, будь всё это вечно, скверно жилось бы тогда на свете нашему брату человеку!

I look at his smiling face, and I remember the despair and the horror that once filled his eyes, when, a year ago, he gazed at that dark window. I watch him settling back into his habitual role of learned chatterbox, preparing to preen himself before me with his idle theories about metabolism and the like, and at that very moment I remember him as he was, sitting on the floor in a pool of blood, his eyes full of pain and pleading.

Я смотрю на его улыбающееся лицо, и мне припоминается то отчаяние и тот ужас, которыми полны были его глаза, когда он год тому назад глядел на темное окно. Я вижу, как он, входя в свою обычную роль ученого пустослова, собирается пококетничать передо мною своими праздными теориями вроде обмена веществ и в это время мне припоминается он, сидящий на полу в луже крови, с больными, умоляющими глазами.

"How am I to end it?" I ask myself aloud.

– Чем же кончить? – спрашиваю я себя вслух.

Vasilyev, whistling and straightening his necktie, goes off into the drawing room, and I look after him, and feel a vague vexation. For some reason I am sorry for his past suffering – sorry for everything that I myself lived through on his account, on that wretched night. It is as though I had lost something.

Васильев, посвистывая и поправляя галстух, уходит в гостиную, а я гляжу ему вслед и досадно мне. Жаль мне почему-то его прошлых страданий, – жаль всего того, что я и сам перечувствовал ради этого человека в ту нехорошую ночь. Точно я потерял что-то...

A Story Without an End

Cite this passage

Support this project