(A travel sketch)

(Путевой набросок)

I was walking back from the all-night vigil. The clock on the Svyatye Gory bell tower, by way of a preface, played its quiet, melodious tune and then struck twelve. The great monastery courtyard, lying on the bank of the Donets at the foot of the Holy Mountain and hemmed in, as by a wall, by the tall guest-houses, now, at this night hour, lit only by dim lanterns, the lights in the windows, and the stars, looked like a living porridge, full of movement, sounds, and the strangest disorder. The whole of it, from edge to edge, as far as the eye could see, was densely packed with every sort of cart, kibitka, wagon, arba, and carriage, around which dark and white horses and horned oxen crowded, people bustled, and black, long-skirted novices darted in every direction; over the carts, over the heads of people and horses, shadows and streaks of light thrown from the windows moved – and in the thick dusk all of it took on the most fantastical, capricious shapes: now the raised shafts of a cart stretched up to the sky, now fiery eyes appeared on a horse’s muzzle, now a novice seemed to sprout black wings... There was the sound of talk, the snorting and chewing of horses, children’s cries, the creak of wheels. New crowds were coming in through the gates, and belated carts were driving in.

Я возвращался со всенощной. Часы на святогорской колокольне, в виде предисловия, проиграли свою тихую, мелодичную музыку и вслед за этим пробили двенадцать. Большой монастырский двор, расположенный на берегу Донца у подножия Святой Горы и огороженный, как стеною, высокими гостиными корпусами, теперь, в ночное время, когда его освещали только тусклые фонари, огоньки в окнах да звезды, представлял из себя живую кашу, полную движения, звуков и оригинальнейшего беспорядка. Весь он, от края до края, куда только хватало зрение, был густо запружен всякого рода телегами, кибитками, фургонами, арбами, колымагами, около которых толпились темные и белые лошади, рогатые волы, суетились люди, сновали во все стороны черные, длиннополые послушники; по возам, по головам людей и лошадей двигались тени и полосы света, бросаемые из окон, – и все это в густых сумерках принимало самые причудливые, капризные формы: то поднятые оглобли вытягивались до неба, то на морде лошади показывались огненные глаза, то у послушника вырастали черные крылья... Слышались говор, фырканье и жеванье лошадей, детский писк, скрип. В ворота входили новые толпы и въезжали запоздавшие телеги.

The pines, piled one above another on the sheer mountainside and leaning toward the roof of the guest-house, looked down into the yard as into a deep pit, and listened in astonishment; in their dark thicket, cuckoos and nightingales cried without ceasing... Watching the confusion, listening to the noise, it seemed that in this living porridge no one understood anyone else, that everyone was seeking something and not finding it, and that this mass of carts, kibitkas, and people would hardly ever manage to disperse.

Сосны, которые громоздились на отвесной горе одна над другой и склонялись к крыше гостиного корпуса, глядели во двор, как в глубокую яму, и удивленно прислушивались; в их темной чаще, не умолкая, кричали кукушки и соловьи... Глядя на сумятицу, прислушиваясь к шуму, казалось, что в этой живой каше никто никого не понимает, все чего-то ищут и не находят и что этой массе телег, кибиток и людей едва ли удастся когда-нибудь разъехаться.

By the feast days of St. John the Theologian and St. Nicholas the Wonderworker, more than ten thousand people had gathered at the Holy Mountains. Not only the guest-houses were packed to bursting, but even the bakery, the tailor’s shop, the joiner’s shop, the carriage house... Those who arrived at night, waiting to be shown a place to sleep, huddled like autumn flies against the walls, by the wells, or in the narrow corridors of the hostelry. The novices, young and old, were in ceaseless motion, without rest and without hope of relief. By day and late into the night they gave the same impression of people hurrying somewhere and troubled by something; their faces, despite extreme exhaustion, were equally cheerful and welcoming, their voices gentle, their movements quick... For every person who arrived, on foot or otherwise, they had to find and point out a place to sleep, give him food and drink; whoever was deaf, slow-witted, or lavish with questions had to have it explained to him, at tedious length, why there were no empty rooms, at what hours the services were held, where the prosphora were sold, and so on. They had to run, to carry things, to talk without ceasing, but more than that, they had to be courteous, tactful, to see to it that the Mariupol Greeks, who lived more comfortably than the Ukrainian peasants, were lodged only with other Greeks, that some Bakhmut or Lisichansk townswoman, dressed "genteelly," did not find herself housed with muzhiks and take offense. Every moment one heard exclamations: "Father, bless some kvass for us! Bless some hay!" Or: "Father, may I have a drink of water after confession?" And the novice had to hand out kvass and hay, or answer: "Go to your confessor, matushka. We have no authority to permit it." A new question would follow: "And where is the confessor?" And he had to explain where the confessor’s cell was... With all this bustling activity there was still time to go to church for the services, to attend on the gentry’s side, and to answer at length the mass of idle and not-so-idle questions that educated pilgrims love to pour out. Watching them over the course of a day, it was hard to understand when these black, moving figures sat down, or when they slept.

К дням Иоанна Богослова и Николая Чудотворца в Святые Горы стеклось более десяти тысяч. Были битком набиты не только гостиные корпуса, но даже пекарня, швальня, столярная, каретная... Те, которые явились к ночи, в ожидании, пока им укажут место для ночлега, как осенние мухи, жались у стен, у колодцев или же в узких коридорчиках гостиницы. Послушники, молодые и старые, находились в непрерывном движении, без отдыха и без надежды на смену. Днем и позднею ночью они одинаково производили впечатление людей, куда-то спешащих и чем-то встревоженных, лица их, несмотря на крайнее изнеможение, одинаково были бодры и приветливы, голос ласков, движения быстры... Каждому приехавшему и пришедшему они должны были найти и указать место для ночлега, дать ему поесть и напиться; кто был глух, бестолков или щедр на вопросы, тому нужно было долго и мучительно объяснять, почему нет пустых номеров, в какие часы бывает служба, где продаются просфоры и т. д. Нужно было бегать, носить, неумолкаемо говорить, но мало того, нужно еще быть любезным, тактичным, стараться, чтобы мариупольские греки, живущие комфортабельнее, чем хохлы, помещались не иначе как с греками, чтобы какая-нибудь бахмутская или лисичанская мещанка, одетая "благородно", не попала в одно помещение с мужиками и не обиделась. То и дело слышались возгласы: "Батюшка, благословите кваску! Благословите сенца!" Или же: "Батюшка, можно мне после исповеди воды напиться?" И послушник должен был выдавать квас, сена или же отвечать: "Обратитесь, матушка, к духовнику. Мы не имеем власти разрешать". Следовал новый вопрос: "А где духовник?" И нужно было объяснять, где келия духовника... При такой хлопотливой деятельности хватало еще времени ходить в церковь на службу, служить на дворянской половине и пространно отвечать на массу праздных и непраздных вопросов, какими любят сыпать интеллигентные богомольцы. Приглядываясь к ним в течение суток, трудно было понять, когда сидят и когда спят эти черные движущиеся фигуры.

When I, returning from the vigil, came up to the building where I had been given a room, the monk who kept the guest-house was standing on the threshold, and near him, on the steps, a few men and women in town dress were crowding.

Когда я, возвращаясь со всенощной, подошел к корпусу, в котором мне было отведено помещение, на пороге стоял монах-гостинник, а возле него толпилось на ступенях несколько мужчин и женщин в городском платье.

"Sir," the guest-master stopped me, "be so good as to let this young man spend the night in your room! Do me the kindness! There are so many people and no room for them – it’s simply a disaster!"

– Господин, – остановил меня гостинник, – будьте добры, позвольте вот этому молодому человеку переночевать в вашем номере! Сделайте милость! Народу много, а мест нет – просто беда!

And he pointed to a short figure in a light overcoat and a straw hat. I agreed, and my chance roommate set off after me. Unlocking the padlock at my door, I always had to look, whether I wanted to or not, at a picture hanging right by the doorpost, at the level of my face. This picture, entitled "A Meditation on Death," showed a monk kneeling and gazing into a coffin at the skeleton lying in it; behind the monk’s back stood another skeleton, larger, holding a scythe.

И он указал на невысокую фигуру в легком пальто и в соломенной шляпе. Я согласился, и мой случайный сожитель отправился за мной. Отпирая у своей двери висячий замочек, я всякий раз, хочешь не хочешь, должен был смотреть на картину, висевшую у самого косяка на уровне моего лица. Эта картина с заглавием "Размышление о смерти" изображала коленопреклоненного монаха, который глядел в гроб и на лежавший в нем скелет; за спиной монаха стоял другой скелет, покрупнее и с косою.

"Bones aren’t like that," said my roommate, pointing at the spot on the skeleton where the pelvis ought to be. "In general, you know, the spiritual fare they serve people here isn’t first-rate," he added, and let out through his nose a long, very sorrowful sigh meant to show me that he was dealing with a man who understood a thing or two about spiritual nourishment.

– Кости такие не бывают, – сказал мой сожитель, указывая на то место скелета, где должен быть таз. – Вообще, знаете ли, духовная пища, которую подают народу, не первого сорта, – добавил он и испустил носом протяжный, очень печальный вздох, который должен был показать мне, что я имею дело с человеком, знающим толк в духовной пище.

While I hunted for matches and lit the candle, he sighed once more and said:

Пока я искал спички и зажигал свечу, он еще раз вздохнул и сказал:

"In Kharkov I visited the anatomical theater several times, and saw bones. I’ve even been to the morgue. I’m not troubling you?"

– В Харькове я несколько раз бывал в анатомическом театре и видел кости. Был даже в мертвецкой. Я не стесняю вас?

My room was small and cramped, with no table or chairs, entirely taken up by a chest of drawers by the window, a stove, and two little wooden couches standing against the walls facing each other, separated by a narrow passage. On the couches lay thin, rust-colored little mattresses and my belongings. There were two couches – meaning the room was meant for two, which I pointed out to my roommate.

Мой номер был мал и тесен, без стола и стульев, весь занятый комодом у окна, печью и двумя деревянными диванчиками, стоявшими у стен друг против друга и отделенными узким проходом. На диванчиках лежали тощие, порыжевшие матрасики и мои вещи. Диванов было два, – значит, номер предназначался для двоих, на что я и указал сожителю.

"Still, they’ll be ringing for the liturgy soon," he said, "and I won’t have to trouble you for long."

– Впрочем, скоро зазвонят к обедне, – сказал он, – и мне недолго придется стеснять вас.

Still thinking that he was troubling me, and feeling awkward about it, he made his way to his couch with a guilty gait, sighed guiltily, and sat down. When the tallow candle, nodding with its lazy, dim flame, had burned up enough to light us both, I could get a good look at him. He was a young man of about twenty-two, round-faced, pleasant-looking, with dark childlike eyes, dressed in town fashion, all in cheap gray, and, to judge by his complexion and narrow shoulders, unacquainted with physical labor. His type seemed altogether indeterminate. One could not have taken him for a student, nor for a tradesman, still less for a laborer, and looking at his pleasant face and gentle, childlike eyes, one did not want to think that he was one of those idle drifters, swindlers of a kind, of whom there is no shortage at all the communal hostels where one gets fed and sheltered, and who pass themselves off as seminarians expelled for telling the truth, or as former choristers who lost their voices... There was something in his face that was characteristic, typical, very familiar, but what exactly, I simply could not understand or recall.

Всё еще думая, что он меня стесняет, и чувствуя неловкость, он виноватою походкою пробрался к своему диванчику, виновато вздохнул и сел. Когда сальная свечка, кивая своим ленивым и тусклым огнем, достаточно разгорелась и осветила нас обоих, я мог уже разглядеть его. Это был молодой человек лет двадцати двух, круглолицый, миловидный, с темными детскими глазами, одетый по-городски во всё серенькое и дешевое и, как можно было судить по цвету лица и по узким плечам, не знавший физического труда. Типа он казался самого неопределенного. Его нельзя было принять ни за студента, ни за торгового человека, ни тем паче за рабочего, а глядя на миловидное лицо и детские, ласковые глаза, не хотелось думать, что это один из тех праздношатаев-пройдох, которыми во всех общежительных пустынях, где кормят и дают ночлег, хоть пруд пруди и которые выдают себя за семинаристов, исключенных за правду, или за бывших певчих, потерявших голос... Было в его лице что-то характерное, типичное, очень знакомое, но что именно – я никак не мог ни понять, ни вспомнить.

He was silent for a long time, thinking about something. Probably, after I had failed to appreciate his remark about the bones and the morgue, it seemed to him that I was angry and not glad of his company. He pulled a sausage out of his pocket, turned it over before his eyes, and said hesitantly:

Он долго молчал и о чем-то думал. Вероятно, после того, как я не оценил его замечания насчет костей и мертвецкой, ему казалось, что я сердит и не рад его присутствию. Вытащив из кармана колбасу, он повертел ее перед глазами и сказал нерешительно:

"Excuse me, I’ll trouble you – you don’t have a knife?"

– Извините, я вас побеспокою... У вас нет ножика?

I gave him my knife.

Я дал ему нож.

"Wretched sausage," he winced, cutting himself off a piece. "They sell rubbish in the shop here, but charge terribly for it... I’d offer you a piece, but you’d hardly agree to eat it. Would you like some?"

– Колбаса отвратительная, – поморщился он, отрезывая себе кусочек. – В здешней лавочке продают дрянь, но дерут ужасно... Я бы вам одолжил кусочек, но вы едва ли согласитесь кушать. Хотите?

In his "offer" and "eat" there was likewise something typical, having a great deal in common with what was characteristic in his face, but what exactly, I still could not make out. To inspire his confidence and show him that I was not in the least angry, I took the piece he offered. The sausage really was dreadful; to make anything of it one needed the teeth of a good chain-dog. Working our jaws, we fell to talking. We began by complaining to each other about the length of the service.

В его "одолжил" и "кушать" слышалось тоже что-то типичное, имевшее очень много общего с характерным в лице, но что именно, я всё еще не мог никак понять. Чтобы внушить к себе доверие и показать, что я вовсе не сержусь, я взял предложенный им кусочек. Колбаса действительно была ужасная; чтобы сладить с ней, нужно было иметь зубы хорошей цепной собаки. Работая челюстями, мы разговорились. Начали с того, что пожаловались друг другу на продолжительность службы.

"The rule here is close to that of Athos," I said, "but on Athos an ordinary all-night vigil lasts ten hours, and on the great feasts, fourteen. Now there’s a place for you to pray!"

– Здешний устав приближается к афонскому, – сказал я, – но на Афоне обыкновенная всенощная продолжается 10 часов, а под большие праздники – 14. Вот там бы вам помолиться!

"Yes!" said my roommate, shaking his head. "I’ve been living here three weeks. And you know, every day a service, every day a service... On weekdays at twelve o’clock they ring for matins, at five for the early liturgy, at nine for the late one. It’s simply impossible to sleep. And during the day, akathists, canons, vespers... And when I was fasting in preparation, I just dropped from exhaustion." He sighed and went on: "And it’s awkward not to go to church... The monks give you a room, they feed you, and somehow, you know, it feels shameful not to go. It’s nothing for a day, two days, perhaps one can stand it, but three weeks is hard! Very hard! Are you here for long?"

– Да! – сказал мой сожитель и покрутил головой. – Я здесь три недели живу. И знаете ли, каждый день служба, каждый день служба... В будни в 12 часов звонят к заутрени, в 5 часов к ранней обедне, в 9 – к поздней. Спать совсем невозможно. Днем же акафисты, правила, вечерни... А когда я говел, так просто падал от утомления. – Он вздохнул и продолжал: – А не ходить в церковь неловко... Дают монахи номер, кормят, и как-то, знаете ли, совестно не ходить. Оно ничего, день, два, пожалуй, можно постоять, но три недели тяжело! Очень тяжело! Вы надолго сюда?

"I’m leaving tomorrow evening."

– Завтра вечером уезжаю.

"And I’ve another two weeks to stay."

– А я еще две недели проживу.

"But I thought it wasn’t customary to stay so long here?" I said.

– Но здесь, кажется, не принято так долго жить? – сказал я.

"Yes, that’s true, whoever lives here a long time and eats the monks out of house and home is asked to leave. Judge for yourself, if they let the proletarians live here as long as they liked, there wouldn’t be a single free room left, and they’d eat up the whole monastery. That’s true. But for me the monks make an exception, and I hope they won’t be driving me out any time soon. I am, you know, a convert."

– Да, это верно, кто здесь долго живет и объедает монахов, того просят уехать. Судите сами, если позволить пролетариям жить здесь сколько им угодно, то не останется ни одного свободного номера, и они весь монастырь съедят. Это верно. Но для меня монахи делают исключение и, надеюсь, еще не скоро меня отсюда прогонят. Я, знаете ли, новообращенный.

"How do you mean?"

– То есть?

"I’m a Jew, baptized... I recently accepted Orthodoxy."

– Я еврей, выкрест... Недавно принял православие.

Now I understood what I had been unable to place in his face before: the thick lips, and the manner of raising the right corner of his mouth and his right eyebrow while speaking, and that peculiar oily gleam in the eyes that belongs to Semites alone – now I understood the "offer" and the "eat," too... From our further conversation I learned that his name was Alexander Ivanych, that before this he had been called Isaac, that he was a native of Mogilev province, and that he had come to the Holy Mountains from Novocherkassk, where he had converted to Orthodoxy.

Теперь я уже понял то, чего раньше никак не мог понять на его лице: и толстые губы, и манеру во время разговора приподнимать правый угол рта и правую бровь, и тот особенный масленистый блеск глаз, который присущ одним только семитам, понял я и "одолжил", и "кушать"... Из дальнейшего разговора я узнал, что его зовут Александром Иванычем, а раньше звали Исааком, что он уроженец Могилевской губернии и в Святые Горы попал из Новочеркасска, где принимал православие.

Having got the better of the sausage, Alexander Ivanych stood up, and, raising his right eyebrow, said a prayer before the icon. The eyebrow stayed raised even after he sat back down on his couch and began to tell me, in brief, the long story of his life.

Одолев колбасу, Александр Иваныч встал и, приподняв правую бровь, помолился на образ. Бровь так и осталась приподнятой, когда он затем опять сел на диванчик и стал рассказывать мне вкратце свою длинную биографию.

"From my very earliest childhood I had a love of learning," he began, in a tone as though he were speaking not of himself but of some great man now dead. "My parents are poor Jews, they deal in petty trade, they live, you know, like beggars, in filth. In general the whole of that people there is poor and superstitious, they don’t love learning, because education, naturally, draws a man away from religion... Terrible fanatics... My parents did not want to educate me at all, they wanted me to go into trade too and know nothing but the Talmud... But to struggle your whole life for a crust of bread, floundering in the mud, chewing over the Talmud – you’ll agree, not everyone can do it. It used to happen that officers and landowners would stop at my father’s tavern, and they’d tell all sorts of things I hadn’t even dreamed of then, and, well, of course, it was tempting, and envy took hold of me. I cried and begged to be sent to school, but they only taught me to read Hebrew and nothing more. Once I found a Russian newspaper, brought it home to make a kite out of it, and I was beaten for it, even though I couldn’t read Russian. Of course, one can’t do without fanaticism, because every people instinctively guards its own nationhood, but I didn’t know that then and I was very indignant..."

– С самого раннего детства я питал любовь к учению, – начал он таким тоном, как будто говорил не о себе, а о каком-то умершем великом человеке. – Мои родители – бедные евреи, занимаются грошовой торговлей, живут, знаете ли, по-нищенски, грязно. Вообще весь народ там бедный и суеверный, учения не любят, потому что образование, понятно, отдаляет человека от религии... Фанатики страшные... Мои родители ни за что не хотели учить меня, а хотели, чтобы я тоже занимался торговлей и не знал ничего, кроме талмуда... Но всю жизнь биться из-за куска хлеба, болтаясь в грязи, жевать этот талмуд, согласитесь, не всякий может. Бывало, в корчму к папаше заезжали офицеры и помещики, которые рассказывали много такого, чего я тогда и во сне не видел, ну, конечно, было соблазнительно и разбирала зависть. Я плакал и просил, чтобы меня отдали в школу, а меня выучили читать по-еврейски и больше ничего. Раз я нашел русскую газету, принес ее домой, чтобы из нее сделать змей, так меня побили за это, хотя я и не умел читать по-русски. Конечно, без фанатизма нельзя, потому что каждый народ инстинктивно бережет свою народность, но я тогда этого не знал и очень возмущался...

Having produced such a clever remark, the former Isaac, with pleasure, raised his right eyebrow still higher and looked at me sidelong, like a rooster eyeing a grain of corn, with a look that seemed to say: "Now you see at last that I am an intelligent man?" Having talked a while longer about fanaticism and about his irresistible drive toward enlightenment, he went on:

Сказав такую умную фразу, бывший Исаак от удовольствия поднял правую бровь еще выше и поглядел на меня как-то боком, как петух на зерно, и с таким видом, точно хотел сказать: "Теперь наконец вы убедились, что я умный человек?" Поговорив еще о фанатизме и о своем непреодолимом стремлении к просвещению, он продолжал:

"What was there to do! I up and ran away to Smolensk."

– Что было делать! Я взял и бежал в Смоленск.

And there I had a cousin, who tinned dishes and made tinware. Naturally, I hired myself out to him as an apprentice, since I had nothing to live on, I went barefoot and in rags... I thought I’d work by day and study at night and on Saturdays. That’s what I did, but the police found out I had no passport, and sent me back under escort to my father...

А там у меня был двоюродный брат, который лудил посуду и делал жестянки. Понятно, я нанялся к нему в подмастерья, так как жить мне было нечем, ходил я босиком и оборванный... Думал так, что днем буду работать, а ночью и по субботам учиться. Я так и делал, но узнала полиция, что я без паспорта, и отправила меня по этапу назад к отцу...

Alexander Ivanych shrugged one shoulder and sighed.

Александр Иваныч пожал одним плечом и вздохнул.

"What’s a man to do!" he went on, and the more vividly the past came back to life in him, the stronger the Jewish accent grew in his speech. "My parents punished me and sent me to my grandfather, an old fanatic of a Jew, to be set right. But I ran off at night to Shklov. And when my uncle caught up with me in Shklov, I went to Mogilev; I stayed there two days and went with a companion to Starodub."

– Что будешь делать! – продолжал он, и чем ярче воскресало в нем прошлое, тем сильнее чувствовался в его речи еврейский акцент. – Родители наказали меня и отдали дедушке, старому еврею-фанатику, на исправление. Но я ночью ушел в Шклов. А когда в Шклове ловил меня мой дядя, я пошел в Могилев; там пробыл два дня и с товарищем пошел в Стародуб.

Further on, the storyteller ran through, in his recollections, Gomel, Kiev, Belaya Tserkov, Uman, Balta, Bendery, and finally arrived at Odessa.

Далее рассказчик перебрал в своих воспоминаниях Гомель, Киев, Белую Церковь, Умань, Балту, Бендеры и, наконец, добрался до Одессы.

"In Odessa I went a whole week without my grandfather and hungry, until some Jews took me in, the ones who go around the city buying old clothes. By then I already knew how to read and write, I knew arithmetic as far as fractions, and I wanted to enter somewhere to study, but there was no money. What could I do! For half a year I went about Odessa buying old clothes, but the Jews, the swindlers, didn’t pay me my wages, I took offense and left. Then I went by steamer to Perekop."

– В Одессе я целую неделю ходил без деда и голодный, пока меня не приняли евреи, которые ходят по городу и покупают старое платье. Я уж умел тогда читать и писать, знал арифметику до дробей и хотел поступить куда-нибудь учиться, но не было средств. Что делать! Полгода ходил я по Одессе и покупал старое платье, но евреи, мошенники, не дали мне жалованья, я обиделся и ушел. Потом на пароходе я уехал в Перекоп.

"What for?"

– Зачем?

"Just so. A Greek promised to give me a place there. In a word, until I was sixteen I went about like that, with no fixed occupation and no ground under my feet, until I ended up in Poltava. There a Jewish student learned that I wanted to study, and gave me a letter to the students in Kharkov. Naturally, I went to Kharkov. The students consulted among themselves and began preparing me for the technical school. And you know, I’ll tell you, the students I fell in with were such that I’ll not forget them till the day I die. Not to mention that they gave me lodging and a crust of bread, they set me on the true path, made me learn to think, showed me a purpose in life. Among them were clever, remarkable people who are already well known even now. For instance, have you heard of Grumakher?"

– Так. Один грек обещал мне дать там место. Одним словом, до 16 лет ходил я так, без определенного дела и без почвы, пока не попал в Полтаву. Тут один студент-еврей узнал, что я желаю учиться, и дал мне письмо к харьковским студентам. Конечно, я пошел в Харьков. Студенты посоветовались и начали готовить меня в техническое училище. И знаете, я вам скажу, студенты мне попались такие, что я не забуду их до самой смерти. Не говорю уж про то, что они дали мне квартиру и кусок хлеба, они поставили меня на настоящую дорогу, заставили меня мыслить, указали цель жизни. Между ними были умные, замечательные люди, которые уж и теперь известны. Например, вы слыхали про Грумахера?

"No, I haven’t heard of him."

– Нет, не слыхал.

"You haven’t heard... He wrote very clever articles in the Kharkov newspapers and was preparing to become a professor. Well, I read a great deal, took part in student circles, where you never hear vulgarities. I prepared for half a year, but since the technical school required the whole gymnasium course of mathematics, Grumakher advised me to prepare for the veterinary institute instead, which accepted students from the sixth class of the gymnasium. Naturally, I began preparing. I had no wish to be a veterinarian, but I was told that those who finished the course at the institute were admitted without examination to the third year of the medical faculty. I learned the whole of Kühner, I could already read Cornelius Nepos à livre ouvertWithout preparation (French)., and in Greek I had got through almost all of Curtius, but, you know, one thing and another... the students scattered, my situation grew uncertain, and then, on top of it, I heard that my mama had arrived and was looking for me all over Kharkov. So I up and left. What’s a man to do! But, luckily, I learned that here, on the Donets railway line, there was a mining school. Why not enter? You know a mining school gives you the right to be a shteigerA mine foreman or overman (from the German Steiger), a supervisory position in Russian mining. – a splendid position, and I know of mines where a shteiger gets fifteen hundred rubles a year. Excellent... I entered..."

– Не слыхали... Писал очень умные статьи в харьковских газетах и готовился в профессора. Ну, я много читал, участвовал в студенческих кружках, где не услышишь пошлостей. Приготовлялся я полгода, но так как для технического училища нужно знать весь гимназический курс математики, то Грумахер посоветовал мне готовиться в ветеринарный институт, куда принимают из шестого класса гимназии. Конечно, я стал готовиться. Я не желал быть ветеринаром, но мне говорили, что кончивших курс в институте принимают без экзамена на третий курс медицинского факультета. Я выучил всего Кюнера, уж читал аливрувер без подготовки (франц. a livre ouvert). Корнелия Непота и по греческому языку прошел почти всего Курциуса, но, знаете ли, то да се... студенты разъехались, неопределенность положения, а тут еще я услыхал, что приехала моя мамаша и ищет меня по всему Харькову. Тогда я взял и уехал. Что будешь делать! Но, к счастью, я узнал, что здесь на Донецкой дороге есть горное училище. Отчего не поступить? Ведь вы знаете, горное училище дает права штегера – должность великолепная, а я знаю шахты, где штегера получают полторы тысячи в год. Отлично... Я поступил...

Alexander Ivanych, with an expression of reverent dread on his face, listed off a couple of dozen intricate sciences taught at the mining school, and described the school itself, the arrangement of the mines, the condition of the workers... Then he told me a terrible story, one that sounded like an invention, but which I could not help believing, because the storyteller’s tone was too sincere, and the look of horror on his Semitic face too frank.

Александр Иваныч с выражением благоговейного страха на лице перечислил дюжины две замысловатых наук, преподаваемых в горном училище, и описал самое училище, устройство шахт, положение рабочих... Затем он рассказал страшную историю, похожую на вымысел, но которой я не мог не поверить, потому что уж слишком искренен был тон рассказчика и слишком откровенно выражение ужаса на его семитическом лице.

"And once, during a practical exercise, what a thing happened to me!" he recounted, raising both eyebrows. "I was at one of the mines here, in the Donets district. And you’ve seen, no doubt, how people go down into the pit itself. You remember, when they drive the horse and set the winding gear in motion, then along the pulley one bucket goes down into the mine while the other rises, and when they start hauling up the first, the second goes down – just like a well with two buckets. Well, once I got into a bucket, and began going down, and can you imagine, suddenly I hear – crack! The chain snapped, and I went flying to the devil, together with the bucket and a piece of the chain... I fell from a height of three sazhensA sazhen is roughly seven feet; three sazhens is about twenty-one feet. straight onto my chest and stomach, and the bucket, being the heavier object, fell before me, and I struck this very shoulder against its rim. I lay there, you know, stunned, thinking I’d been killed outright, and suddenly I see – a new disaster: the other bucket, the one that had been going up, lost its counterweight and came crashing down straight at me... What was I to do? Seeing this, I pressed myself against the wall, shrank down, and waited for that bucket to come swinging down full force onto my head any second, I remembered my papa and mama, and Mogilev, and Grumakher... I prayed to God, but, luckily... It’s frightening even to remember."

– А во время практических занятий, какой однажды был со мной случай! – рассказывал он, подняв обе брови. – Был я на одних шахтах тут, в Донецком округе. А вы ведь видели, как люди спускаются в самый рудник. Помните, когда гонят лошадь и приводят в движение ворот, то по блоку одна бадья спускается в рудник, а другая поднимается, когда же начнут поднимать первую, тогда опускается вторая – всё равно, как в колодце с двумя ушатами. Ну, сел я однажды в бадью, начинаю спускаться вниз, и можете себе представить, вдруг слышу – тррр! Цепь разорвалась, и я полетел к чёрту вместе с бадьей и обрывком цепи... Упал с трехсаженной вышины прямо грудью и животом, а бадья, как более тяжелая вещь, упала раньше меня, и я ударился вот этим плечом об ее ребро. Лежу, знаете, огорошенный, думаю, что убился насмерть, и вдруг вижу – новая беда: другая бадья, что поднималась вверх, потеряла противовес и с грохотом опускается вниз прямо на меня... Что будете делать? Видя такой факт, я прижался к стене, съежился, жду, что вот-вот сейчас эта бадья со всего размаха трахнет меня по голове, вспоминаю папашу и мамашу, и Могилев, и Грумахера... молюсь богу, но, к счастью... Даже вспомнить страшно.

Alexander Ivanych forced a smile and wiped his forehead with his palm.

Александр Иваныч насильно улыбнулся и вытер ладонью лоб.

"But, luckily, it fell just beside me and only grazed this side a little... Tore off, you know, the coat, the shirt, and the skin on this side... A terrible force. Then I lost consciousness. They pulled me out and sent me to the hospital. I was under treatment for four months, and the doctors said I’d get consumption. I cough all the time now, my chest aches, and there’s a terrible psychological disorder... When I’m left alone in a room, I get very frightened. Of course, with health like that one can no longer be a shteiger. I had to give up the mining school..."

– Но, к счастью, она упала возле и только слегка зацепила этот бок... Содрала, знаете, с этого бока сюртук, сорочку и кожу... Сила страшная. Потом я был без чувств. Меня вытащили и отправили в больницу. Лечился я четыре месяца, и доктора сказали, что у меня будет чахотка. Я теперь всегда кашляю, грудь болит и страшное психологическое расстройство... Когда я остаюсь один в комнате, мне бывает очень страшно. Конечно, при таком здоровье уже нельзя быть штегером. Пришлось бросить горное училище...

"And what do you do now?" I asked.

– А теперь чем вы занимаетесь? – спросил я.

"I sat for the examination to become a village schoolteacher. Now, you see, I’m Orthodox, and I have the right to be a teacher. In Novocherkassk, where I was baptized, they took a great interest in me, and promised me a place in a parish school. In two weeks I’ll go there and ask again."

– Я держал экзамен на сельского учителя. Теперь ведь я православный и имею право быть учителем. В Новочеркасске, где я крестился, во мне приняли большое участие и обещали место в церковно-приходской школе. Через две недели поеду туда и опять буду просить.

Alexander Ivanych took off his coat and remained in nothing but a shirt embroidered at the collar in the Russian style, with a woolen belt.

Александр Иваныч снял пальто и остался в одной сорочке с вышитым русским воротом и с шерстяным поясом.

"Time to sleep," he said, putting his coat under his head and yawning. "I, you know, until quite recently didn’t know God at all. I was an atheist. When I lay in the hospital, I remembered about religion and began to think about the subject. In my opinion, for a thinking man only one religion is possible, namely the Christian one. If you don’t believe in Christ, then there’s nothing left to believe in... Isn’t that so? Judaism has outlived its age and is kept going only by the peculiarities of the Jewish tribe. Once civilization touches the Jews, not a trace of Judaism will remain. You notice, all the young Jews are already atheists. The New Testament is the natural continuation of the Old. Isn’t that so?"

– Спать пора, – сказал он, кладя в изголовье свое пальто и зевая. – Я, знаете ли, до последнего времени совсем не знал бога. Я был атеист. Когда лежал в больнице, я вспомнил о религии и начал думать на эту тему. По моему мнению, для мыслящего человека возможна только одна религия, а именно христианская. Если не веришь в Христа, то уж больше не во что верить... Не правда ли? Иудаизм отжил свой век и держится еще только благодаря особенностям еврейского племени. Когда цивилизация коснется евреев, то из иудаизма не останется и следа. Вы заметьте, все молодые евреи уже атеисты. Новый завет есть естественное продолжение Ветхого. Не правда ли?

I began trying to draw out of him the reasons that had prompted him to take such a serious and bold step as a change of religion, but he only kept repeating the same phrase, that "the New Testament is the natural continuation of the Old" – a phrase, evidently, borrowed and learned by rote, which did not explain the matter in the least. However I strove and maneuvered, the reasons remained obscure to me. If one could believe that he had, as he claimed, accepted Orthodoxy out of conviction, then what that conviction consisted in, and on what it rested, was impossible to tell from his words; nor could one suppose that he had changed his faith for the sake of gain: cheap, worn-out clothes, living on the monastery’s bread, and an uncertain future bore little resemblance to gain. There was nothing left but to settle on the thought that my roommate had been moved to change his religion by that same restless spirit which tossed him, like a splinter of wood, from town to town, and which he, following the common formula, called a striving toward enlightenment.

Я стал выведывать у него причины, побудившие его на такой серьезный и смелый шаг, как перемена религии, но он твердил мне только одно, что "Новый завет есть естественное продолжение Ветхого" – фразу, очевидно, чужую и заученную и которая совсем не разъясняла вопроса. Как я ни бился и ни хитрил, причины остались для меня темными. Если можно было верить, что он, как утверждал, принял православие по убеждению, то в чем состояло и на чем зиждилось это убеждение – из его слов понять было невозможно; предположить же, что он переменил веру ради выгоды, было тоже нельзя: дешевая, поношенная одежонка, проживание на монастырских хлебах и неопределенное будущее мало походили на выгоды. Оставалось только помириться на мысли, что переменить религию побудил моего сожителя тот же самый беспокойный дух, который бросал его, как Щепку, из города в город и который он, по общепринятому шаблону, называл стремлением к просвещению.

Before lying down to sleep, I went out into the corridor for a drink of water. When I came back, my roommate was standing in the middle of the room, looking at me with fright. His face was pale gray, and sweat glistened on his forehead.

Перед тем как ложиться спать, я вышел в коридор, чтобы напиться воды. Когда я вернулся, мой сожитель стоял среди номера и испуганно глядел на меня. Лицо его было бледно-серо, и на лбу блестел пот.

"My nerves are terribly out of order," he muttered, smiling painfully, "terribly! A severe psychological disorder. Still, it’s all nonsense."

– У меня ужасно нервы расстроены, – пробормотал он, болезненно улыбаясь, – ужасно! Сильное психологическое расстройство. Впрочем, всё это пустяки.

And once more he set about explaining that the New Testament was the natural continuation of the Old, that Judaism had outlived its age. Casting about for phrases, he seemed to be trying to gather up all the strength of his conviction and use it to smother the unease of his soul, to prove to himself that in changing the religion of his fathers he had done nothing terrible or extraordinary, but had acted as a thinking man, free of prejudice, and that he could therefore boldly remain alone in the room with his own conscience. He was persuading himself, and with his eyes he was begging me for help...

И он опять стал толковать о том, что Новый завет есть естественное продолжение Ветхого, что иудаизм отжил свой век. Подбирая фразы, он как будто старался собрать все силы своего убеждения и заглушить ими беспокойство души, доказать себе, что, переменив религию отцов, он не сделал ничего страшного и особенного, а поступил, как человек мыслящий и свободный от предрассудков, и что поэтому он смело может оставаться в комнате один на один со своею совестью. Он убеждал себя и глазами просил у меня помощи...

Meanwhile a great clumsy snuff had built up on the tallow candle. Day was already breaking. Through the gray, darkened window one could already see clearly both banks of the Donets and the oak grove beyond the river. It was time to sleep.

Между тем на сальной свечке нагорел большой, неуклюжий фитиль. Уже светало. В хмурое, посиневшее окошко видны были уже ясно оба берега Донца и дубовая роща за рекой. Нужно было спать.

"Tomorrow it’ll be very interesting here," said my roommate, as I put out the candle and lay down. "After the early liturgy the procession of the cross will go by boat from the monastery to the hermitage."

– Завтра здесь будет очень интересно, – сказал мой сожитель, когда я потушил свечку и лег. – После ранней обедни крестный ход поедет на лодках из монастыря в скит.

Raising his right eyebrow and tilting his head to one side, he said a prayer to the icon and, without undressing, lay down on his couch.

Подняв правую бровь и склонив голову на бок, он помолился образу и, не раздеваясь, лег на свой диванчик.

"Yes," he said, turning onto his other side.

– Да, – сказал он, повернувшись на другой бок.

"What, yes?" I asked.

– Что – да? – спросил я.

"When I accepted Orthodoxy in Novocherkassk, my mama was looking for me in Rostov. She sensed that I wanted to change my faith." He sighed and went on: "It’s already six years since I was there, in Mogilev province. My sister must be married by now."

– Когда я в Новочеркасске принял православие, моя мамаша искала меня в Ростове. Она чувствовала, что я хочу переменить веру. – Он вздохнул и продолжал: – Уже шесть лет как я не был там, в Могилевской губернии. Сестра, должно быть, уже замуж вышла.

After a short silence, seeing that I still had not fallen asleep, he began to say quietly that soon, thank God, he would be given a place, and would at last have a corner of his own, a settled position, settled food each day... And I, as I fell asleep, thought that this man would never have a corner of his own, nor a settled position, nor settled food. He dreamed aloud of a teaching post as of a promised land; like most people, he harbored a prejudice against wandering, and considered it something extraordinary, alien, and accidental, like an illness, and sought salvation in an ordinary, everyday life. In the tone of his voice one could hear an awareness of his own abnormality, and regret. He seemed to be justifying and excusing himself.

Помолчав немного и видя, что я еще не уснул, он стал тихо говорить о том, что скоро, слава богу, ему дадут место, и он наконец будет иметь свой угол, определенное положение, определенную пищу на каждый день... Я же, засыпая, думал, что этот человек никогда не будет иметь ни своего угла, ни определенного положения, ни определенной пищи. Об учительском месте он мечтал вслух, как об обетованной земле; подобно большинству людей, он питал предубеждение к скитальчеству и считал его чем-то необыкновенным, чуждым и случайным, как болезнь, и искал спасения в обыкновенной будничной жизни. В тоне его голоса слышались сознание своей ненормальности и сожаление. Он как будто оправдывался и извинялся.

No more than an arshinAn arshin is about twenty-eight inches. away from me lay a wanderer; beyond the walls, in the other rooms and in the courtyard, among the carts, among the pilgrims, more than one hundred such wanderers were awaiting the morning, and further still, if one could picture the whole of the Russian land, what a multitude of such tumbleweeds, seeking some better place, were now trudging along the highways and the country roads, or, waiting for daybreak, dozing in wayside inns, taverns, hostelries, on the grass beneath the open sky... Falling asleep, I imagined how astonished, and perhaps even glad, all these people would be if some mind and some tongue could be found capable of proving to them that their life stood in no more need of justification than any other.

Не далее как на аршин от меня лежал скиталец; за стенами в номерах и во дворе, около телег, среди богомольцев не одна сотня таких же скитальцев ожидала утра, а еще дальше, если суметь представить себе всю русскую землю, какое множество таких же перекати-поле, ища где лучше, шагало теперь по большим и проселочным дорогам или, в ожидании рассвета, дремало в постоялых дворах, корчмах, гостиницах, на траве под небом... Засыпая, я воображал себе, как бы удивились и, быть может, даже обрадовались все эти люди, если бы нашлись разум и язык, которые сумели бы доказать им, что их жизнь так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая.

In my sleep I heard, beyond the doors, a little bell ring out mournfully, as though dissolving in bitter tears, and a novice cry out several times:

Во сне я слышал, как за дверями жалобно, точно заливаясь горючими слезами, прозвонил колокольчик и послушник прокричал несколько раз:

"Lord Jesus Christ, Son of God, have mercy on us! Come to the liturgy!"

– Господи Иисусе Христе сыне божий, помилуй нас! Пожалуйте к обедне!

When I woke, my roommate was no longer in the room. It was sunny, and outside the window the crowd was making noise. Going out, I learned that the liturgy was already over, and the procession of the cross had long since set off for the hermitage. The people wandered the riverbank in crowds and, feeling idle, did not know how to occupy themselves; there was nothing to eat or drink, since the late liturgy at the hermitage had not yet ended; the monastery shops, where the pilgrims so love to crowd and haggle, were still shut. Many, despite their weariness, wandered off to the hermitage out of boredom. The path from the monastery to the hermitage, which I took, wound like a snake along the high, steep bank, now up, now down, skirting oaks and pines. Below, the Donets glittered and reflected the sun; above, the chalky, rocky bank showed white, and the young green of the oaks and pines grew bright upon it, trees which, overhanging one above another, somehow contrived to grow on the nearly sheer cliff without falling. Along the path pilgrims stretched out in single file. Most numerous were the Ukrainian peasants from the neighboring districts, but there were also many who had come from far off, on foot from the provinces of Kursk and Oryol; in the motley procession there were also Mariupol Greeks, farmers from the outlying settlements, strong, dignified, gentle people, quite unlike those puny, degenerating fellow-tribesmen of theirs who fill our southern coastal towns; there were also Don Cossacks with their red trouser-stripes, and people from Tavrida, resettled from Tauride province. There were also many pilgrims here of an indeterminate type, like my Alexander Ivanych: what sort of people they were and where they came from, one could not tell either from their faces, or their clothing, or their speech.

Когда я проснулся, моего сожителя уже не было в номере. Было солнечно, и за окном шумел народ. Выйдя, я узнал, что обедня уже кончилась, и крестный ход давно уже отправился в скит. Народ толпами бродил по берегу и, чувствуя себя праздным, не знал, чем занять себя; есть и пить было нельзя, так как в скиту еще не кончилась поздняя обедня; монастырские лавки, где богомольцы так любят толкаться и прицениваться, были еще заперты. Многие, несмотря на утомление, от скуки брели в скит. Тропинка от монастыря до скита, куда я отправился, змеей вилась по высокому крутому берегу то вверх, то вниз, огибая дубы и сосны. Внизу блестел Донец и отражал в себе солнце, вверху белел меловой скалистый берег и ярко зеленела на нем молодая зелень дубов и сосен, которые, нависая друг над другом, как-то ухитряются расти почти на отвесной скале и не падать. По тропинке гуськом тянулись богомольцы. Всего больше было хохлов из соседних уездов, но было много и дальних, пришедших пешком из Курской и Орловской губерний; в пестрой веренице попадались и мариупольские греки-хуторяне, сильные, степенные и ласковые люди, далеко не похожие на тех своих хилых и вырождающихся единоплеменников, которые наполняют наши южные приморские города; были тут и донцы с красными лампасами, и тавричане, выселенцы из Таврической губернии. Было здесь много богомольцев и неопределенного типа, вроде моего Александра Иваныча: что они за люди и откуда, нельзя было понять ни по лицам, ни по одежде, ни по речам.

The path ended at a small landing, from which, cutting through the mountain, a narrow highway ran off to the left, toward the hermitage. By the landing stood two large, heavy boats, grim-looking, rather like those New Zealand war canoes one can see pictured in the books of Jules Verne. One boat, with carpets on the benches, was meant for the clergy and the choir, the other, without carpets, for the public. When the procession of the cross sailed back to the monastery, I found myself among the chosen few who had managed to squeeze into the second boat. So many of the chosen had crowded in that the boat could scarcely move, and the whole way one had to stand without stirring, and save one’s hat from being crushed. The way seemed beautiful. Both banks – the one high and steep, white, with pines and oaks overhanging it, and people hurrying back along the path, and the other, gently sloping, with green meadows and an oak grove – flooded with light, had such a happy, rapturous look, as though the May morning owed its charm to them alone. The sun’s reflection in the swiftly flowing Donets trembled, spread in every direction, and its long rays played on the vestments of the clergy, on the banners, in the spray thrown up by the oars. The singing of the Paschal canon, the ringing of bells, the strokes of the oars on the water, the cries of birds – all of this mingled in the air into something harmonious and tender. The boat with the clergy and the banners sailed ahead. On its stern, motionless as a statue, stood a novice in black.

Тропинка оканчивалась у маленького плота, от которого, прорезывая гору, шло влево к скиту неширокое шоссе. У плота стояли две большие, тяжелые лодки, угрюмого вида, вроде тех новозеландских пирог, которые можно видеть в книгах Жюля Верна. Одна лодка, с коврами на скамьях, предназначалась для духовенства и певчих, другая, без ковров – для публики. Когда крестный ход плыл обратно в монастырь, я находился в числе избранных, сумевших протискаться во вторую. Избранных набралось так много, что лодка еле двигалась, и всю дорогу приходилось стоять, не шевелиться и спасать свою шляпу от ломки. Путь казался прекрасным. Оба берега – один высокий, крутой, белый с нависшими соснами и дубами, с народом, спешившим обратно по тропинке, и другой – отлогий, с зелеными лугами и дубовой рощей, – залитые светом, имели такой счастливый и восторженный вид, как будто только им одним было обязано майское утро своею прелестью. Отражение солнца в быстро текущем Донце дрожало, расползалось во все стороны, и его длинные лучи играли на ризах духовенства, на хоругвях, в брызгах, бросаемых веслами. Пение пасхального канона, колокольный звон, удары весел по воде, крик птиц – всё это мешалось в воздухе в нечто гармоническое и нежное. Лодка с духовенством и хоругвями плыла впереди. На ее корме неподвижно, как статуя, стоял черный послушник.

As the procession drew near the monastery, I noticed Alexander Ivanych among the chosen. He stood at the very front and, his mouth open with delight, his right eyebrow raised, gazed at the procession. His face shone; probably, in these moments, when there were so many people around and it was so bright, he was pleased with himself, and with his new faith, and with his own conscience.

Когда крестный ход приближался к монастырю, я заметил среди избранных Александра Иваныча. Он стоял впереди всех и, раскрыв рот от удовольствия, подняв вверх правую бровь, глядел на процессию. Лицо его сияло; вероятно, в эти минуты, когда кругом было столько народу и так светло, он был доволен и собой, и новой верой, и своею совестью.

When, a little later, we sat in the room drinking tea, he still shone with contentment; his face said that he was pleased with the tea, and with me, and fully appreciated my intelligence, but that he too would not disgrace himself if the conversation should turn to something of that sort...

Когда немного погодя мы сидели в номере и пили чай, он всё еще сиял довольством; лицо его говорило, что он доволен и чаем, и мной, вполне ценит мою интеллигентность, но что и сам не ударит лицом в грязь, если речь зайдет о чем-нибудь этаком...

"Tell me, what psychology would you recommend I read?" he began his clever conversation, wrinkling his nose hard.

– Скажите, какую бы мне почитать психологию? – начал он умный разговор, сильно морща нос.

"What do you need it for?"

– А для чего вам?

"Without a knowledge of psychology one cannot be a teacher. Before teaching a boy, I must come to know his soul."

– Без знания психологии нельзя быть учителем. Прежде чем учить мальчика, я должен узнать его душу.

I told him that psychology alone was not enough to come to know a boy’s soul, and that, moreover, for a teacher who had not yet mastered the technical methods of teaching literacy and arithmetic, psychology was as much a luxury as higher mathematics. He readily agreed with me and began to describe how heavy and responsible the post of teacher was, how hard it was to root out of a boy his inclination to evil and superstition, to make him think independently and honestly, to instill in him the true religion, the idea of personhood, of freedom, and so on. In reply to this I said something to him. He agreed again. In general he agreed very readily. Evidently nothing "clever" sat securely in his head.

Я сказал ему, что одной психологии мало для того, чтобы узнать душу мальчика, и к тому же психология для такого педагога, который еще не усвоил себе технических приемов обучения грамоте и арифметике, является такою же роскошью, как высшая математика. Он охотно согласился со мной и стал описывать, как тяжела и ответственна должность учителя, как трудно искоренить в мальчике наклонность к злу и суеверию, заставить его мыслить самостоятельно и честно, внушить ему истинную религию, идею личности, свободы и проч. В ответ на это я сказал ему что-то. Он опять согласился. Вообще он очень охотно соглашался. Очевидно, всё "умное" непрочно сидело в его голове.

Right up to my departure we wandered together about the monastery and whiled away the long, hot day. He did not leave my side for a moment; whether he had grown attached to me, or was simply afraid of being alone, God knows! I remember we sat together beneath some bushes of yellow acacia in one of the little gardens scattered about the mountainside.

До самого моего отъезда мы вместе слонялись около монастыря и коротали длинный жаркий день. Он не отставал от меня ни на шаг; привязался ли он ко мне, или же боялся одиночества, бог его знает! Помню, мы сидели вместе под кустами желтой акации в одном из садиков, разбросанных по горе.

"In two weeks I’ll leave here," he said. "It’s time!"

– Через две недели я уйду отсюда, – сказал он. – Пора!

"On foot?"

– Вы пешком?

"From here to Slavyansk on foot, then by railway to Nikitovka. From Nikitovka the branch line of the Donets railway begins. Along that branch I’ll walk as far as Khatsepetovka, and from there a conductor I know will carry me further."

– Отсюда до Славянска пешком, потом по железной дороге до Никитовки. От Никитовки начинается ветвь Донецкой дороги. По этой ветви я до Хацепетовки дойду пешком, а там дальше провезет меня знакомый кондуктор.

I recalled the bare, empty steppe between Nikitovka and Khatsepetovka, and pictured to myself Alexander Ivanych trudging across it with his doubts, his longing for home, and his fear of loneliness... He read the boredom on my face and sighed.

Я вспомнил голую, пустынную степь между Никитовкой и Хацепетовкой и вообразил себе шагающего по ней Александра Иваныча с его сомнениями, тоской по родине и страхом одиночества... Он прочел на моем лице скуку и вздохнул.

"And my sister must be married by now!" he thought aloud, and at once, wishing to shake off his sad thoughts, pointed to the top of a cliff and said:

"А сестра, должно быть, уже замуж вышла!" – подумал он вслух, и тотчас же, желая отвязаться от грустных мыслей, указал на верхушку скалы и сказал:

"From this mountain you can see Izyum."

– С этой горы Изюм видно.

During our walk on the mountain a small mishap befell him: he must have stumbled, for he tore his sarpinka trousers and knocked the sole off one of his shoes.

Во время прогулки по горе с ним случилось маленькое несчастье: вероятно, спотыкнувшись, он порвал свои сарпинковые брюки и сбил с башмака подошву.

"Tsk..." he winced, taking off the shoe and showing his bare foot, without a stocking. "Unpleasant... This is, you know, such a complication, that... Well!"

– Тс... – поморщился он, снимая башмак и показывая босую ногу без чулка. – Неприятно... Это, знаете ли, такое осложнение, которое... Да!

Turning the shoe before his eyes, as though not quite believing the sole was lost forever, he went on wincing, sighing, and clicking his tongue for a long time. I had in my trunk an old pair of low boots, but fashionable, with pointed toes and laces; I had brought them along just in case, and wore them only in wet weather. Back in the room, I thought up a more diplomatic way of putting it and offered him the boots. He accepted them and said gravely:

Вертя перед глазами башмак и как бы не веря, что подошва погибла навеки, он долго морщился, вздыхал и причмокивал. У меня в чемодане были полуштиблеты старые, но модные, с острыми носами и тесемками; я брал их с собою на всякий случай и носил только в сырую погоду. Вернувшись в номер, я придумал фразу подипломатичнее и предложил ему эти полуштиблеты. Он принял и сказал важно:

"I would thank you, but I know you consider gratitude a prejudice."

– Я бы поблагодарил вас, но знаю, что вы благодарность считаете предрассудком.

The pointed toes and the laces of the boots moved him like a child, and even changed his plans.

Острые носы и тесемки полуштиблетов растрогали его, как ребенка, и даже изменили его планы.

"Now I’ll go to Novocherkassk not in two weeks, but in one," he mused aloud. "In shoes like these it won’t be shameful to appear before my godfather. The truth is, I hadn’t left here sooner because I have no decent clothes..."

– Теперь я пойду в Новочеркасск не через две недели, а через неделю, – размышлял он вслух. – В таких башмаках не совестно будет явиться к крестному папаше. Я, собственно, не уезжал отсюда потому, что у меня приличной одежи нет...

When the coachman was carrying out my trunk, a novice with a good, mocking face came in to sweep the room. Alexander Ivanych grew somehow flustered, embarrassed, and asked him timidly:

Когда ямщик выносил мой чемодан, вошел послушник с хорошим насмешливым лицом, чтобы подмести в номере. Александр Иваныч как-то заторопился, сконфузился и робко спросил у него:

"Should I stay here, or go somewhere else?" He did not dare take a whole room to himself, and evidently was already ashamed that he had been living on the monastery’s bread. He was very reluctant to part from me; to put off his loneliness as long as possible, he asked leave to see me off.

– Мне здесь оставаться или в другое место идти? Он не решался занять своею особою целый номер и, по-видимому, уже стыдился того, что жил на монастырских хлебах. Ему очень не хотелось расставаться со мной; чтобы по возможности отдалить одиночество, он попросил позволения проводить меня.

The road out of the monastery, cut toward the chalk mountain at no small cost of labor, went upward, circling the mountain almost like a spiral, over roots, beneath overhanging, stern pines... First the Donets vanished from sight, then, behind it, the monastery courtyard with its thousands of people, then the green roofs... Because I was climbing, everything seemed to me to be sinking into a pit. The cathedral cross, glowing red in the rays of the setting sun, flashed brightly in the depths and vanished. Only the pines, the oaks, and the white road remained. But now the carriage came out onto level ground, and all of that was left below and behind; Alexander Ivanych jumped down and, smiling sadly, glancing at me one last time with his childlike eyes, began to make his way back down and vanished from me forever...

Дорога из монастыря, прорытая к меловой горе и стоившая немалых трудов, шла вверх, в объезд горы почти спирально, по корням, под нависшими суровыми соснами... Сначала скрылся с глаз Донец, за ним монастырский двор с тысячами людей, потом зеленые крыши... Оттого, что я поднимался, всё казалось мне исчезавшим в яме. Соборный крест, раскаленный от лучей заходящего солнца, ярко сверкнул в пропасти и исчез. Остались одни только сосны, дубы и белая дорога. Но вот коляска въехала на ровное поле, и всё это осталось внизу и позади; Александр Иваныч спрыгнул и, грустно улыбнувшись, взглянув на меня в последний раз своими детскими глазами, стал спускаться вниз и исчез для меня навсегда...

My impressions of the Holy Mountains had already become memories, and I saw something new: a level field, a whitish-brown distance, a small grove by the road, and beyond it a windmill, standing motionless, seeming to be bored because, on account of the holiday, it was not permitted to wave its sails.

Святогорские впечатления стали уже воспоминаниями, и я видел новое: ровное поле, беловато-бурую даль, рощицу у дороги, а за нею ветряную мельницу, которая стояла не шевелясь и, казалось, скучала оттого, что по случаю праздника ей не позволяют махать крыльями.

Tumbleweed

Cite this passage

Support this project