The Letter
Письмо
Headnote
1 The Letter (“Pismo” in the original) was first published in 1887, when Chekhov, now in his mid-twenties, was writing at the height of his output for the major newspapers and moving away from the broad comic sketches of the “Antosha Chekhonte” years toward the quieter, more psychologically exact stories of his mature period. It belongs to that transitional cluster of clerical stories – alongside pieces such as The Bishop written much later – in which Chekhov, the son and grandson of Orthodox churchmen, draws on close, unsentimental knowledge of provincial ecclesiastical life: archpriests, deacons, disciplinary inquiries, the small hierarchies and rivalries of the parish clergy.
2 The story is built around a single evening at the house of the archpriest Father Fyodor Orlov, on the eve of Easter. Father Anastasy, an old priest suspended pending an investigation into drunkenness and dubious certificates, overstays his welcome out of loneliness and shame; the deacon Lyubimov arrives with news that his university-educated son Pyotr is living openly with another man’s wife and has stopped believing. At the deacon’s pleading, the archpriest dictates a furious, erudite letter of religious reproach, and both old men – Anastasy especially, drunk and maudlin by the end – are dazzled by its eloquence even as its cruelty goes unexamined. Chekhov’s irony is aimed less at the wayward son, who never appears, than at the letter itself: a masterpiece of righteous rhetoric that persuades everyone in the room and settles nothing, undercut in the final lines by the deacon’s own bathetic postscript of parish gossip. The story turns on the gap between eloquence and mercy, performance and feeling – Anastasy, the disgraced and pitiable old man, is the only one in the room who argues, half-drunkenly but sincerely, for forgiveness over correction.
The archpriest, priest/">Father Fyodor Orlov, a good-looking, well-fed man of about fifty, as always dignified and stern, with the habitual look of self-respect that never left his face, but exhausted beyond all measure, was pacing from corner to corner of his small drawing room, thinking hard about one thing only: when, at last, would his guest leave? The thought tormented him and would not let him go for a single minute. His guest, Father Anastasy, the priest of one of the villages outside town, had come to see him about a very unpleasant and tiresome matter of his own some three hours before, had outstayed his welcome, and now, his elbow resting on a thick account-book, sat in the corner at a round little table and showed no sign of intending to leave, though it was already past eight in the evening.
Благочинный о. Федор Орлов, благообразный, хорошо упитанный мужчина, лет пятидесяти, как всегда важный и строгий, с привычным, никогда не сходящим с лица выражением достоинства, но до крайности утомленный, ходил из угла в угол по своей маленькой зале и напряженно думал об одном: когда, наконец, уйдет его гость? Эта мысль томила и не оставляла его ни на минуту. Гость отец Анастасий, священник одного из подгородних сел, часа три тому назад пришел к нему по своему делу, очень неприятному и скучному, засиделся и теперь, положив локоть на толстую счетную книгу, сидел в углу за круглым столиком и, по-видимому, не думал уходить, хотя уже был девятый час вечера.
Not everyone knows how to fall silent and leave at the right moment. It often happens that even people who are worldly, well-mannered, and tactful fail to notice how their presence rouses in a tired or busy host a feeling close to hatred, and how tensely that feeling is hidden and covered over with lies. Father Anastasy, however, saw and understood perfectly well that his presence was burdensome and out of place, that the archpriest, who had served the night matins and then a long mass at midday, was exhausted and wanted peace; every minute he meant to get up and go, but he did not get up, he sat there as though waiting for something. He was an old man of sixty-five, decrepit beyond his years, bony and stooped, with a face dark and wasted with age, red eyelids, and a long, narrow back like a fish’s; he was dressed in a smart, pale-lilac cassock, though much too roomy for him (a gift from the widow of a young priest who had recently died), a cloth kaftan with a broad leather belt, and clumsy boots whose size and colour made it plain that Father Anastasy went without galoshes. Despite his rank and his venerable years, something pitiful, downtrodden, and humiliated showed in his red, rather dim eyes, in the grey, greenish-tinged little plait of hair at the back of his neck, in the big shoulder blades on his thin back... He was silent, did not move, and coughed with such caution, as though he were afraid the sound of his coughing would make his presence more noticeable.
Не всякий умеет вовремя замолчать и вовремя уйти. Нередко случается, что даже светски воспитанные, политичные люди не замечают, как их присутствие возбуждает в утомленном или занятом хозяине чувство, похожее на ненависть, и как это чувство напряженно прячется и покрывается ложью. Отец же Анастасий отлично видел и понимал, что его присутствие тягостно и неуместно, что благочинный, служивший ночью утреню, а в полдень длинную обедню, утомлен и хочет покоя; каждую минуту он собирался подняться и уйти, но не поднимался, сидел и как будто ждал чего-то. Это был старик 65-ти лет, дряхлый не по летам, костлявый и сутуловатый, с старчески темным, исхудалым лицом, с красными веками и длинной, узкой, как у рыбы, спиной; одет он был в щегольскую светло-лиловую, но слишком просторную для него рясу (подаренную ему вдовою одного недавно умершего молодого священника), в суконный кафтан с широким кожаным поясом и в неуклюжие сапоги, размер и цвет которых ясно показывал, что о. Анастасий обходился без калош. Несмотря на сан и почтенные годы, что-то жалкенькое, забитое и униженное выражали его красные, мутноватые глаза, седые с зеленым отливом косички на затылке, большие лопатки на тощей спине... Он молчал, не двигался и кашлял с такою осторожностью, как будто боялся, чтобы от звуков кашля его присутствие не стало заметнее.
The old man had come to the archpriest on business. Two months before, he had been forbidden to serve pending an inquiry, and an investigation had been opened against him. He had a good many sins on his account. He led an intemperate life, did not get on with his clergy or his parish, was careless in keeping the parish registers and accounts – this was the formal accusation against him – but besides that, rumours had long been going round that he married off couples for money without the proper permissions, and sold certificates of having taken communion to officials and officers who came out to him from town. These rumours held all the more stubbornly because he was poor and had nine children living off him, failures every one of them, just like their father. The sons were uneducated, spoiled, and sat about doing nothing, and the plain daughters did not marry.
У благочинного старик бывал по делу. Месяца два назад ему запретили служить впредь до разрешения и назначили над ним следствие. Грехов за ним числилось много. Он вел нетрезвую жизнь, не ладил с причтом и с миром, небрежно вел метрические записи и отчетность – в этом его обвиняли формально, но, кроме того, еще с давних пор носились слухи, что он венчал за деньги недозволенные браки и продавал приезжавшим к нему из города чиновникам и офицерам свидетельства о говении. Эти слухи держались тем упорнее, что он был беден и имел девять человек детей, живших на его шее и таких же неудачников, как и он сам. Сыновья были необразованны, избалованы и сидели без дела, а некрасивые дочери не выходили замуж.
Lacking the strength to be candid, the archpriest paced from corner to corner, saying nothing, or else speaking in hints.
Не имея силы быть откровенным, благочинный ходил из угла в угол, молчал или же говорил намеками.
"So you won’t be going home today?" he asked, stopping by the dark window and poking his little finger at the sleeping, ruffled-up canary.
– Значит, вы нынче не поедете к себе домой? – спросил он, останавливаясь около темного окна и просовывая мизинец к спящей, надувшейся канарейке.
Father Anastasy gave a start, coughed cautiously, and said in a rapid patter:
О. Анастасий встрепенулся, осторожно кашлянул и сказал скороговоркой:
"Home? God be with it, I won’t go, Fyodor Ilyich. You know yourself I mustn’t serve, so what would I do there? I went away on purpose, so as not to have to look people in the eye. You know yourself it’s shameful not to be serving. And besides, I have business here, Fyodor Ilyich. I want to have a thorough talk with the investigating priest tomorrow, after breaking the fast."
– Домой? Бог с ним, не поеду, Федор Ильич. Сами знаете, служить мне нельзя, так что же я там буду делать? Нарочито я уехал, чтоб людям в глаза не глядеть. Сами знаете, совестно не служить. Да и дело тут мне есть, Федор Ильич. Хочу завтра после разговенья с отцом следователем обстоятельно поговорить.
"I see..." yawned the archpriest. "And where are you staying?"
– Так... – зевнул благочинный. – А вы где остановились?
Father Anastasy suddenly remembered that in a couple of hours the archpriest had to serve the Easter matins, and he felt so ashamed of his unpleasant, constraining presence that he resolved to leave at once and give the tired man his peace. And the old man rose to go, but before he began to take his leave, he cleared his throat for a moment and, still with that same look of vague expectation about his whole figure, peered searchingly at the archpriest’s back; shame, timidity, and a pitiful, forced laugh – the kind of laugh people laugh who have no respect for themselves – played over his face. With a kind of decisive wave of the hand, he said with a hoarse, rattling laugh:
О. Анастасий вдруг вспомнил, что часа через два благочинному предстоит служить пасхальную утреню, и ему стало так стыдно своего неприятного, стесняющего присутствия, что он решил немедленно уйти и дать утомленному человеку покой. И старик поднялся, чтобы уйти, но прежде чем начать прощаться, он минуту откашливался и пытливо, всё с тем же выражением неопределенного ожидания во всей фигуре, глядел на спину благочинного; на лице его заиграли стыд, робость и жалкий, принужденный смех, каким смеются люди, не уважающие себя. Как-то решительно махнув рукой, он сказал с сиплым дребезжащим смехом:
"Father Fyodor, extend your kindness to the very end, have them give me, in parting... a little glass of vodka!"
– Отец Федор, продлите вашу милость до конца, велите на прощанье дать мне... рюмочку водочки!
"This is no time to be drinking vodka," the archpriest said sternly. "You ought to have some shame."
– Не время теперь пить водку, – строго сказал благочинный. – Стыд надо иметь.
Father Anastasy grew even more embarrassed, laughed, and, forgetting his resolve to go home, sank back onto the chair. The archpriest glanced at his bewildered, embarrassed face, at his bent body, and felt sorry for the old man.
Отец Анастасий еще больше сконфузился, засмеялся и, забыв про свое решение уходить домой, опустился на стул. Благочинный взглянул на его растерянное, сконфуженное лицо, на согнутое тело, и ему стало жаль старика.
"God willing, we’ll drink tomorrow," he said, wishing to soften his stern refusal. "Everything in its time."
– Бог даст завтра выпьем, – сказал он, желая смягчить свой строгий отказ. – Всё хорошо вовремя.
The archpriest believed in the reform of men, but now, as a feeling of pity kindled within him, it began to seem to him that this old man under investigation, worn out with drink, entangled in sins and infirmities, was lost to life beyond recall, that there was no longer any power on earth that could straighten his back, clear his gaze, or check that unpleasant, timid laugh which he laughed on purpose, to soften a little the repellent impression he made on people.
Благочинный верил в исправление людей, но теперь, когда в нем разгоралось чувство жалости, ему стало казаться, что этот подследственный, испитой, опутанный грехами и немощами старик погиб для жизни безвозвратно, что на земле нет уже силы, которая могла бы разогнуть его спину, дать взгляду ясность, задержать неприятный, робкий смех, каким он нарочно смеялся, чтобы сгладить хотя немного производимое им на людей отталкивающее впечатление.
The old man no longer seemed to Father Fyodor guilty and depraved, but humiliated, injured, unhappy; the archpriest remembered his wife, his nine children, the filthy, beggarly sleeping-benches at Zyavkin’s, and for some reason remembered those people who are glad to see drunken priests and exposed superiors, and thought that the very best thing Father Anastasy could do now would be to die as soon as possible, to leave this world for good.
Старик казался уже о. Федору не виновным и не порочным, а униженным, оскорбленным, несчастным; вспомнил благочинный его попадью, девять человек детей, грязные нищенские полати у Зявкина, вспомнил почему-то тех людей, которые рады видеть пьяных священников и уличаемых начальников, и подумал, что самое лучшее, что мог бы сделать теперь о. Анастасий, это – как можно скорее умереть, навсегда уйти с этого света.
Footsteps were heard.
Послышались шаги.
"Father Fyodor, aren’t you resting?" a bass voice asked from the front hall.
– О. Федор, вы не отдыхаете? – спросил из передней бас.
"No, Deacon, come in."
– Нет, дьякон, войди.
Into the drawing room came Orlov’s fellow clergyman, the deacon Lyubimov, an old man with a bald crown but still sturdy, dark-haired, and with thick black eyebrows like a Georgian’s. He bowed to Anastasy and sat down.
В залу вошел сослуживец Орлова, дьякон Любимов, человек старый, с плешью во всё темя, но еще крепкий, черноволосый и с густыми, черными, как у грузина, бровями. Он поклонился Анастасию и сел.
"What good news?" the archpriest asked.
– Что скажешь хорошего? – спросил благочинный.
"What good news is there?" the deacon answered, and after a short silence went on with a smile: "Small children, small grief; grown children, great grief. Such a business has come up, Father Fyodor, that I can’t get over it. A regular comedy, nothing else."
– Да что хорошего? – ответил дьякон и, помолчав немного, продолжал с улыбкой: – Малые дети – малое горе, большие дети – большое горе. Тут такая история, о. Федор, что никак не опомнюсь. Комедия, да и только.
He was silent a little longer, smiled more broadly, and said:
Он еще немного помолчал, улыбнулся шире и сказал:
"Nikolai Matveich came back from Kharkov today. He told me about my Pyotr. He’d been to see him a couple of times, he said."
– Нынче Николай Матвеич из Харькова вернулся. Про моего Петра мне рассказывал. Был, говорит, у него раза два.
"And what did he tell you?"
– Что же он тебе рассказывал?
"He upset me, God be with him. He meant to gladden me, but the more I think it over, the less gladness there is in it. It’s grief that’s called for, not gladness... ’Your Petrushka,’ he says, ’is living high now, you can’t reach him with your hand any more.’ Well, thank God for that, I say. ’I dined with him,’ he says, ’and I saw his whole way of life. He lives,’ he says, ’in fine style, couldn’t be better.’ Naturally I was curious, so I ask: and what was served at his dinner? ’First,’ he says, ’there was a fish dish, something like a fish soup, then tongue with peas, and then,’ he says, ’roast turkey.’ Turkey, in the fast? Fine gladness, I say. Turkey, in Great Lent? Eh?"
– Встревожил, бог с ним. Хотел меня порадовать, а как я раздумался, то выходит, что мало тут радости. Скорбеть надо, а не радоваться... "Твой, говорит, Петрушка шибко живет, рукой, говорит, до него теперь не достанешь". Ну, и слава богу, говорю. "Я, говорит, у него обедал и весь образ его жизни видел. Живет, говорит, благородно, лучше и не надо". Мне, известно, любопытно, я и спрашиваю: а что за обедом у него подавали? "Сначала, говорит, рыбное, словно как бы на манер ухи, потом язык с горошком, а потом, говорит, индейку жареную". Это в пост-то индейку? Хороша, говорю, радость. В великий пост-то индейку? А?
"Nothing to be surprised at," the archpriest said, narrowing his eyes mockingly.
– Удивительного мало, – сказал благочинный, насмешливо щуря глаза.
And, tucking his thumbs behind his belt, he straightened up and said in the tone he usually used for preaching sermons, or for explaining the Law of God to the pupils at the district school:
И заложив большие пальцы обеих рук за пояс, он выпрямился и сказал тоном, каким говорил обыкновенно проповеди или объяснял ученикам в уездном училище закон божий:
"People who do not keep the fasts fall into two distinct categories: some fail to observe them out of thoughtlessness, others out of unbelief. Your Pyotr fails to observe them out of unbelief. Yes."
– Люди, не соблюдающие постов, делятся на две различные категории: одни не исполняют по легкомыслию, другие же по неверию. Твой Петр не исполняет по неверию. Да.
The deacon looked timidly at Father Fyodor’s stern face and said:
Дьякон робко поглядел на строгое лицо о. Федора и сказал:
"It goes further still... We talked, we chatted, this and that, and it turns out besides that my faithless little son is living with some madame, another man’s wife. She’s set up in his rooms in place of a wife and housekeeper, pours the tea, receives the guests, and all the rest of it, just as though she were wedded. It’s the third year now he’s been keeping company with that viper. A regular comedy, nothing else. Three years living together, and no children."
– Дальше – больше... Поговорили, потолковали, то да се, и оказывается еще, что мой неверяка-сынок с какой-то мадамой живет, с чужой женой. Она у него на квартире заместо жены и хозяйки, чай разливает, гостей принимает и остальное прочее, как венчаная. Уже третий год, как с этой гадюкой хороводится. Комедия, да и только. Три года живут, а детей нету.
"So they’re living in chastity, then!" Father Anastasy tittered, coughing hoarsely. "There are children, Father Deacon, there are, only they don’t keep them at home! They send them off to the foundling homes! Heh, heh, heh..." (Anastasy fell to coughing.)
– Стало быть, в целомудрии живут! – захихикал о. Анастасий, сипло кашляя. – Есть дети, отец дьякон, есть, да дома не держат! В вошпитательные приюты отсылают! Хе, хе, хе... (Анастасий закашлялся.)
"Don’t meddle, Father Anastasy," the archpriest said sternly.
– Не суйтесь, о. Анастасий, – строго сказал благочинный.
"And Nikolai Matveich asks him: what sort of madame is this pouring soup at your table? – the deacon went on, glowering at Anastasy’s bent figure. – And he says to him: that, he says, is my wife. And the other asks: ’And when did you happen to be married?’ And Pyotr answers: we were married at Kulikov’s pastry shop."
– Николай Матвеич и спрашивает его: какая это такая у вас мадама за столом суп разливает? – продолжал дьякон, мрачно оглядывая согнутое тело Анастасия. – А он ему: это, говорит, моя жена. А тот и спроси: "Давно ли изволили венчаться?" Петр и отвечает: мы венчались в кондитерской Куликова.
The archpriest’s eyes flashed with anger, and colour rose to his temples. Quite apart from his sinfulness, Pyotr was, as a person in general, uncongenial to him. Father Fyodor had, so to speak, a grudge against him. He remembered him still as a schoolboy in the gymnasium, remembered him distinctly, because even then the boy had struck him as abnormal. Petrusha the schoolboy had been ashamed to help at the altar, took offense when addressed familiarly, did not cross himself on entering a room, and, most memorably of all, loved to talk a great deal and heatedly, whereas, in Father Fyodor’s opinion, talkativeness in children is unseemly and harmful; besides that, Petrusha treated with contempt and criticism the fishing that the archpriest and the deacon were both such great enthusiasts for. And as a student, Pyotr had stopped going to church altogether, slept till noon, looked down on people, and with a peculiar relish loved to raise ticklish, unanswerable questions.
Глаза благочинного гневно вспыхнули, и на висках выступила краска. Помимо своей греховности, Петр был ему несимпатичен как человек вообще. О. Федор имел против него, что называется, зуб. Он помнил его еще мальчиком-гимназистом, помнил отчетливо, потому что и тогда еще он казался ему ненормальным. Петруша-гимназист стыдился помогать в алтаре, обижался, когда говорили ему "ты", входя в комнаты, не крестился и, что памятнее всего, любил много и горячо говорить, а, по мнению о. Федора, многословие детям неприлично и вредно; кроме того, Петруша презрительно и критически относился к рыбной ловле, до которой благочинный и дьякон были большие охотники. Студент же Петр вовсе не ходил в церковь, спал до полудня, смотрел свысока на людей и с каким-то особенным задором любил поднимать щекотливые, неразрешимые вопросы.
"Well, what do you want?" the archpriest asked, coming up to the deacon and looking angrily at him. "What do you want? This was only to be expected! I always knew and was certain that nothing good would come of your Pyotr! I told you so, and I tell you so now. As you have sown, so now you must reap! Reap it!"
– Что же ты хочешь? – спросил благочинный, подходя к дьякону и сердито глядя на него. – Что же ты хочешь? Этого следовало ожидать! Я всегда знал и был уверен, что из твоего Петра ничего путного не выйдет! Говорил я тебе и говорю. Что посеял, то и пожинай теперь! Пожинай!
"But what did I sow, Father Fyodor?" the deacon asked quietly, looking up at the archpriest from below.
– Да что же я посеял, о. Федор? – тихо спросил дьякон, глядя снизу вверх на благочинного.
"And who’s to blame, if not you? You’re his father, he’s your own child! You ought to have guided him, instilled the fear of God in him. You have to teach! You beget children readily enough, but you don’t guide them. That’s a sin! It’s not right! Shame on you!"
– А кто же виноват, как не ты? Ты родитель, твое чадо! Ты должен был наставлять, внушать страх божий. Учить надо! Родить-то вы родите, а наставлять не наставляете. Это грех! Нехорошо! Стыдно!
The archpriest forgot his exhaustion, paced about, and went on talking. Small drops of sweat came out on the deacon’s bald crown and forehead. He raised guilty eyes to the archpriest and said:
Благочинный забыл про свое утомление, шагал и продолжал говорить. На голом темени и на лбу дьякона выступили мелкие капли. Он поднял виноватые глаза на благочинного и сказал:
"But did I not guide him, Father Fyodor? Lord have mercy, am I not a father to my own child? You know yourself I spared nothing for him, I strove all my life and prayed to God to give him a real education. He went through the gymnasium, and I hired tutors for him, and he finished at the university. And if I couldn’t direct his mind, Father Fyodor, well, judge for yourself, I haven’t the gift for that! Whenever he came here as a student, I’d begin to instruct him in my own way, and he wouldn’t listen. You’d tell him, ’go to church,’ and he’d say, ’why should I?’ You’d start explaining something to him, and he’d say, ’why? what for?’ Or he’d pat me on the shoulder and say: ’Everything in this world is relative, approximate, and conditional. I know nothing, and you know nothing either, papasha.’"
– Да разве я не наставлял, о. Федор? Господи помилуй, разве я не отец своему дитю? Сами вы знаете, я для него ничего не жалел, всю жизнь старался и бога молил, чтоб ему настоящее образование дать. Он у меня и в гимназии был, и репетиторов я ему нанимал, и в университете он кончил. А что ежели я его ум направить не мог, о. Федор, так ведь, судите сами, на это у меня способности нет! Бывало, когда он студентом сюда приезжал, я начну ему по-своему внушать, а он не слушает. Скажешь ему: "ходи в церковь", а он: "зачем ходить?" Станешь ему объяснять, а он: "почему? зачем?" Или похлопает меня по плечу и скажет: "Всё на этом свете относительно, приблизительно и условно. Ни я ничего не знаю, ни вы ничего же не знаете, папаша".
Father Anastasy laughed hoarsely, fell to coughing, and stirred his fingers in the air, as though about to say something. The archpriest glanced at him and said sternly:
О. Анастасий сипло рассмеялся, закашлялся и шевельнул в воздухе пальцами, как бы собираясь что-то сказать. Благочинный взглянул на него и сказал строго:
"Don’t meddle, Father Anastasy."
– Не суйтесь, о. Анастасий.
The old man laughed, beamed, and evidently listened to the deacon with pleasure, as though glad that there were other sinful people in this world besides himself. The deacon spoke sincerely, with a contrite heart, and tears even came to his eyes. Father Fyodor began to feel sorry for him.
Старик смеялся, сиял и, видимо, с удовольствием слушал дьякона, точно рад был, что на этом свете и кроме него есть еще грешные люди. Дьякон говорил искренно, с сокрушенным сердцем, и даже слезы выступили у него на глазах. О. Федору стало жаль его.
"You are to blame, Deacon, you are," he said, though no longer so sternly and hotly. "You knew how to beget him, you should have known how to guide him. He should have been guided in childhood – try correcting a university student now!"
– Виноват ты, дьякон, виноват, – сказал он, но уже не так строго и горячо. – Умел родить, умей и наставить. Надо было еще в детстве его наставлять, а студента поди-ка исправь!
A silence fell. The deacon threw up his hands and said with a sigh:
Наступило молчание. Дьякон всплеснул руками и сказал со вздохом:
"And it’s I who’ll have to answer for him!"
– А ведь мне же за него отвечать придется!
"There you have it!"
– То-то вот оно и есть!
After a short silence, the archpriest yawned and sighed both at once, and asked:
Помолчав немного, благочинный и зевнул и вздохнул в одно и то же время, и спросил:
"Who’s reading the ’Acts’?"
– Кто "Деяния" читает?
The deacon rose, and, looking imploringly at the archpriest, asked:
Дьякон поднялся и, умоляюще глядя на благочинного, спросил:
"Father Fyodor, what am I to do now?"
– О. Федор, что же мне теперь делать?
"Do as you like. I’m not his father, you are. You know better."
– Что хочешь, то и делай. Не я отец, а ты. Тебе лучше знать.
"I know nothing, Father Fyodor! Teach me, do me the kindness! Believe me, my soul is worn out! I can neither sleep now nor sit still, and the feast is no feast to me. Teach me, Father Fyodor!"
– Ничего я не знаю, о. Федор! Научите меня, сделайте милость! Верите ли, душа истомилась! Теперь я ни спать не могу, ни сидеть спокойно, и праздник мне не в праздник. Научите, о. Федор!
"Write him a letter."
– Напиши ему письмо.
"But what am I to write to him?"
– Что же я ему писать буду?
"Write that this is not to be tolerated. Write it briefly, but sternly and thoroughly, without softening or diminishing his guilt. That is your duty as a father. You’ll write it, you’ll have done your duty, and you’ll be at peace."
– А напиши, что так нельзя. Кратко напиши, но строго и обстоятельно, не смягчая и не умаляя его вины. Это твоя родительская обязанность. Напишешь, исполнишь свой долг и успокоишься.
"That’s true enough, but what am I to write to him? In what terms? I’ll write to him, and he’ll answer me: ’why? what for? why is it a sin?’"
– Это верно, но что же я ему напишу? В каких смыслах? Я ему напишу, а он мне в ответ: "почему? зачем? почему это грех?"
Father Anastasy again gave his hoarse laugh and stirred his fingers.
О. Анастасий опять сипло засмеялся и шевельнул пальцами.
"’Why? What for? Why is it a sin?’" he said in a shrill voice. "I was once hearing a certain gentleman’s confession, and I told him that excessive trust in God’s mercy is a sin, and he asks: why? I wanted to answer him, and just then" – Anastasy slapped himself on the forehead – "just then I found I hadn’t got it in me! Hee-hee-heh-heh-heh..."
– Почему? Зачем? Почему это грех? – визгливо заговорил он. – Исповедую я раз одного господина и говорю ему, что излишнее упование на милосердие божие есть грех, а он спрашивает: почему? Хочу ему ответить, а тут, – Анастасий хлопнул себя по лбу, – а тут-то у меня и нету! Хи-и-хе-хе-хе...
Anastasy’s words, his hoarse, rattling laughter over something that was not funny at all, had an unpleasant effect on the archpriest and the deacon. The archpriest was on the point of telling the old man "don’t meddle," but did not say it, only frowned.
Слова Анастасия, его сиплый дребезжащий смех над тем, что не смешно, подействовали на благочинного и дьякона неприятно. Благочинный хотел было сказать старику "не суйтесь", но не сказал, а только поморщился.
"I can’t write to him!" the deacon sighed.
– Не могу я ему писать! – вздохнул дьякон.
"If you can’t, then who can?"
– Ты не можешь, так кто же может?
"Father Fyodor!" the deacon said, tilting his head to one side and pressing his hand to his heart. "I am an uneducated, feeble-minded man, but the Lord has endowed you with reason and wisdom. You know and understand everything, you get to the bottom of everything with your mind, while I have no gift for putting things into words. Be generous, instruct me in the matter of the letter! Teach me how, and what..."
– О. Федор! – сказал дьякон, склоняя голову набок и прижимая руку к сердцу. – Я человек необразованный, слабоумный, вас же господь наделил разумом и мудростью. Вы всё знаете и понимаете, до всего умом доходите, я же путем слова сказать не умею. Будьте великодушны, наставьте меня в рассуждении письма! Научите, как его и что...
"What is there to teach? There’s nothing to teach. You sit down and you write it."
– Что ж тут учить? Учить нечему. Сел да написал.
"No, do me the kindness, Father Superior! I beg you. I know he’ll be afraid of your letter and will listen to it, because you too are an educated man. Be so kind! I’ll sit down, and you dictate to me. Tomorrow it’s a sin to write, but tonight would be just the time, and I’d be at peace."
– Нет, уж сделайте милость, отец настоятель! Молю вас. Я знаю, вашего письма он убоится и послушается, потому ведь вы тоже образованный. Будьте такие добрые! Я сяду, а вы мне подиктуйте. Завтра писать грех, а нынче бы самое в пору, я бы и успокоился.
The archpriest looked at the deacon’s imploring face, remembered the uncongenial Pyotr, and agreed to dictate. He sat the deacon down at his own desk and began:
Благочинный поглядел на умоляющее лицо дьякона, вспомнил несимпатичного Петра и согласился диктовать. Он усадил дьякона за свой стол и начал:
"Now, write... Christ is risen, beloved son... exclamation mark. Reports have reached me, your father... further, in parentheses... from what source is none of your concern... close the parenthesis... Have you written it?... that you are leading a life at variance with both divine and human law. Neither comfort, nor worldly splendor, nor the education with which you outwardly cloak yourself, can conceal your pagan appearance. In name you are a Christian, but in your essence a pagan, as pitiable and unhappy as all the rest of the pagans, more pitiable still, indeed, for those pagans, not knowing Christ, perish out of ignorance, while you perish because, possessing the treasure, you neglect it. I shall not enumerate your vices here, which are sufficiently known to you; I shall say only that I see the cause of your ruin in your unbelief. You imagine yourself wise, you boast of your knowledge of the sciences, yet you refuse to understand that science without faith not only fails to elevate a man, but even brings him down to the level of the lowest animal, for..."
– Ну, пиши... Христос воскрес, любезный сын... знак восклицания. Дошли до меня, твоего отца, слухи... далее в скобках... а из какого источника, тебя это не касается... скобка... Написал?.. что ты ведешь жизнь несообразную ни с божескими, ни с человеческими законами. Ни комфортабельность, ни светское великолепие, ни образованность, коими ты наружно прикрываешься, не могут скрыть твоего языческого вида. Именем ты христианин, но по сущности своей язычник, столь же жалкий и несчастный, как и все прочие язычники, даже еще жалчее, ибо: те язычники, не зная Христа, погибают от неведения, ты же погибаешь оттого, что обладаешь сокровищем, но небрежешь им. Не стану перечислять здесь твоих пороков, кои тебе достаточно известны, скажу только, что причину твоей погибели вижу я в твоем неверии. Ты мнишь себя мудрым быти, похваляешься знанием наук, а того не хочешь понять, что наука без веры не только не возвышает человека, но даже низводит его на степень низменного животного, ибо...
The whole letter was of this kind. Having finished writing, the deacon read it aloud, beamed, and jumped up.
Всё письмо было в таком роде. Кончив писать, дьякон прочел его вслух, просиял и вскочил.
"A gift, truly a gift!" he said, gazing rapturously at the archpriest and throwing up his hands. "The Lord does grant such a talent! Eh? Mother of God! I don’t believe I could have composed such a letter in a hundred years! God save you!"
– Дар, истинно дар! – сказал он, восторженно глядя на благочинного и всплескивая руками. – Пошлет же господь такое дарование! А? Мать царица! Во сто лет бы, кажется, такого письма не сочинил! Спаси вас господи!
Father Anastasy too fell into raptures.
О. Анастасий тоже пришел в восторг.
"You can’t write like that without a gift!" he said, rising and stirring his fingers. "You can’t! There’s such rhetoric in it, you could put a comma to any philosopher and stick it right under his nose. What a mind! What a bright mind! If you hadn’t married, Father Fyodor, you’d be a bishop by now, truly, you would!"
– Без дара так не напишешь! – сказал он, вставая и шевеля пальцами. – Не напишешь! Тут такая риторика, что любому философу можно запятую поставить и в нос ткнуть. Ум! Светлый ум! Не женились бы, о. Федор, давно бы вы в архиереях были, истинно, были бы!
Having poured out his anger into the letter, the archpriest felt relief. Fatigue and weariness returned to him. The deacon was one of his own, and the archpriest did not scruple to say to him:
Излив свой гнев в письме, благочинный почувствовал облегчение. К нему вернулись и утомление и разбитость. Дьякон был свой человек, и благочинный не постеснился сказать ему:
"Well, Deacon, go with God. I’ll doze on the sofa for half an hour, I need to rest."
– Ну, дьякон, ступай с богом. Я с полчасика на диване подремлю, отдохнуть надо.
The deacon left, taking Anastasy with him. As always happens on the eve of the Bright Day, it was dark outside, but the whole sky glittered with bright, radiant stars. In the still, motionless air there was a smell of spring and of the feast.
Дьякон ушел и увел с собою Анастасия. Как всегда бывает накануне Светлого дня, на улице было темно, но всё небо сверкало яркими, лучистыми звездами. В тихом, неподвижном воздухе пахло весной и праздником.
"How long was he dictating?" the deacon marveled. "Ten minutes, no more! Another man wouldn’t compose such a letter in a month. Eh? What a mind! Such a mind, I can’t even say! A wonder! Truly, a wonder!"
– Сколько времени он диктовал? – изумлялся дьякон. – Минут десять, не больше! Другой бы и в месяц такого письма не сочинил. А? Вот ум! Такой ум, что я и сказать не умею! Удивление! Истинно, удивление!
"Education!" Anastasy sighed, hitching up the skirts of his cassock to his waist as he crossed a muddy street. "We’re not to be measured against him. We come from sextons’ stock, but he’s been through the sciences. Yes. A real man, say what you like."
– Образование! – вздохнул Анастасий, при переходе через грязную улицу поднимая до пояса полы своей рясы. – Не нам с ним равняться. Мы из дьячков, а ведь он науки проходил. Да. Настоящий человек, что и говорить.
"And you should hear how he reads the Gospel at the mass today, in Latin! And he knows Latin, and he knows Greek too... But Petrukha, Petrukha!" the deacon suddenly remembered. "Well, now he’ll have an itch! He’ll bite his tongue! He’ll remember what’s what! Now he won’t be asking why any more! There’s a case of diamond cut diamond, if ever there was one! Ha-ha-ha!"
– А вы послушайте, как он нынче в обедне Евангелие будет читать по-латынски! И по-латынски он знает, и по-гречески знает... А Петруха, Петруха! – вдруг вспомнил дьякон. – Ну, теперь он поче-ешется! Закусит язык! Будет помнить кузькину мать! Теперь уже не спросит: почему? Вот уж именно дока на доку наскочил! Ха-ха-ха!
The deacon laughed loudly and merrily. Now that the letter to Pyotr had been written, he grew cheerful and at peace. The awareness of a parental duty fulfilled, and faith in the power of the letter, brought back to him his cheerfulness and his good humor.
Дьякон весело и громко рассмеялся. После того как письмо к Петру было написано, он повеселел и успокоился. Сознание исполненного родительского долга и вера в силу письма вернули к нему и его смешливость и добродушие.
"Pyotr means ’rock’ in translation," he was saying, as he approached his own house. "But my Pyotr’s no rock, he’s a rag. A viper’s got her claws into him, and he coddles her, can’t shake her off. Pah! Lord forgive me, but there are such women in the world! Eh? Where’s her shame? She got her claws into the lad, stuck to him, and keeps him tied to her skirts... to the devil with her!"
– Петр в переводе значит камень, – говорил он, подходя к своему дому. – Мой же Петр не камень, а тряпка. Гадюка на него насела, а он с ней нянчится, спихнуть ее не может. Тьфу! Есть же, прости господи, такие женщины! А? Где ж в ней стыд? Насела на парня, прилипла и около юбки держит... к шутам ее на пасеку!
"But maybe it isn’t she who’s holding on to him, but he to her?"
– А может, не она его держит, а он ее?
"Either way, it means she’s got no shame! And I’m not defending Pyotr... He’ll get what’s coming to him... He’ll read the letter and scratch the back of his head! He’ll burn with shame!"
– Все-таки, значит, в ней стыда нет! А Петра я не защищаю... Ему достанется... Прочтет письмо и почешет затылок! Сгорит со стыда!
"It’s a fine letter, only, you know... better not send it, Father Deacon. God be with him!"
– Письмо славное, но только того... не посылать бы его, отец дьякон. Бог с ним!
"Why not?" the deacon said, startled.
– А что? – испугался дьякон.
"Just so! Don’t send it, Deacon! What good will it do? Well, you’ll send it, he’ll read it, and... and what then? You’ll only trouble him. Forgive him, God be with him!"
– Да так! Не посылай, дьякон! Что толку? Ну, ты пошлешь, он прочтет, а... а дальше что? Встревожишь только. Прости, бог с ним!
The deacon looked in astonishment at Anastasy’s dark face, at his cassock flapping open, which in the dimness looked like a pair of wings, and shrugged his shoulders.
Дьякон удивленно поглядел на темное лицо Анастасия, на его распахнувшуюся рясу, похожую в потемках на крылья, и пожал плечами.
"How am I to forgive him, just like that?" he asked. "Why, I’ll have to answer to God for him!"
– Как же так прощать? – спросил он. – Ведь я же за него богу отвечать буду!
"Even so, forgive him all the same. Truly! And God, for your goodness, will forgive you too."
– Хоть и так, а всё же прости. Право! А бог за твою доброту и тебя простит.
"But isn’t he my son? Am I not to teach him, or not?"
– Да ведь он мне сын? Должен я его учить или нет?
"Teach him? Why not teach him? You can teach him, only why call him a pagan? It’s hurtful to him, Deacon, you know..."
– Учить? Отчего не учить? Учить можно, а только зачем язычником обзывать? Ведь ему, дьякон, обидно...
The deacon was a widower and lived in a small house with three windows. His elder sister kept house for him, a young woman who, some three years before, had lost the use of her legs and so never left her bed; he was afraid of her, obeyed her, and did nothing without her advice. Father Anastasy went in with him. Seeing at his table a spread already covered with Easter cakes and red-dyed eggs, he began to weep, for some reason – probably remembering his own home – and, to turn those tears into a joke, at once laughed hoarsely.
Дьякон был вдов и жил в маленьком, трехоконном домике. Хозяйством у него заведовала его старшая сестра, девушка, года три тому назад лишившаяся ног и потому не сходившая с постели; он ее боялся, слушался и ничего не делал без ее советов. О. Анастасий зашел к нему. Увидев у него стол, уже покрытый куличами и красными яйцами, он почему-то, вероятно вспомнив про свой дом, заплакал и, чтобы обратить эти слезы в шутку, тотчас же сипло засмеялся.
"Yes, soon we’ll be breaking the fast," he said. "Yes... And it wouldn’t be amiss, Deacon, even now... to have a little glass. May I? I’ll drink it so," he whispered, glancing sidelong at the door, "that the old lady... won’t hear... not a bit..."
– Да, скоро разговляться, – сказал он. – Да... Оно бы, дьякон, и сейчас не мешало... рюмочку выпить. Можно? Я так выпью, – зашептал он, косясь на дверь, – что старушка... не услышит... ни-ни...
The deacon silently pushed the decanter and a glass toward him, unfolded the letter, and began to read it aloud. And now the letter pleased him just as much as it had when the archpriest was dictating it. He beamed with pleasure and, as though he had tasted something very sweet, shook his head.
Дьякон молча пододвинул к нему графин и рюмку, развернул письмо и стал читать вслух. И теперь письмо ему так же понравилось, как и в то время, когда благочинный диктовал его. Он просиял от удовольствия и, точно попробовав что-то очень сладкое, покрутил головой.
"Well, what a letter!" he said. "Petrukha never dreamed of a letter like that. This is just what he needs, to throw him into a fever... there!"
– Ну, письмо-о! – сказал он. – И не снилось Петрухе такое письмо. Такое вот и надо ему, чтоб в жар его бросило... во!
"Do you know what, Deacon? Don’t send it!" said Anastasy, pouring himself, as though absent-mindedly, a second glass. "Forgive him, God be with him! I tell you... tell you, in conscience. If his own father won’t forgive him, then who will forgive him? Is he to go on living without forgiveness, then? But consider, Deacon: there’ll be plenty found to condemn him even without you, but you might have looked for someone to show mercy to your own son! I... I, brother, will drink... the last one... Just take and write to him straight out: I forgive you, Pyotr! He’ll understand! He’ll feel it! I, brother... I, Deacon, understand this from my own case. When I lived like other people, I had little grief, but now, when I’ve lost the image and likeness of a man, all I want is for good people to forgive me. And consider this too: it’s not the righteous who need forgiving, but sinners. What’s the good of forgiving your old lady, if she isn’t a sinner? No, forgive the sort of man it’s pitiful to look at... yes!" Anastasy propped his head on his fist and fell to thinking.
– Знаешь, дьякон? Не посылай! – сказал Анастасий, наливая как бы в забывчивости вторую рюмку. – Прости, бог с ним! Я тебе... вам по совести. Ежели отец родной его не простит, то кто ж его простит? Так и будет, значит, без прощения жить? А ты, дьякон, рассуди: наказующие и без тебя найдутся, а ты бы для родного сына милующих поискал! Я... я, братушка, выпью... Последняя... Прямо так возьми и напиши ему: прощаю тебя, Петр! Он пойме-ет! Почу-увствует! Я, брат... я, дьякон, по себе это понимаю. Когда жил как люди, и горя мне было мало, а теперь, когда образ и подобие потерял, только одного и хочу, чтоб меня добрые люди простили. Да и то рассуди, не праведников прощать надо, а грешников. Для чего тебе старушку твою прощать, ежели она не грешная? Нет, ты такого прости, на которого глядеть жалко... да! Анастасий подпер голову кулаком и задумался.
"It’s a bad business, Deacon," he sighed, visibly struggling with the desire to drink. "A bad business! In sins did my mother bear me, in sins have I lived, in sins shall I die... Lord, forgive me a sinner! I’ve got myself tangled up, Deacon! There’s no salvation for me! And it’s not that I’ve got tangled up in life, but in my very old age, before death... I..."
– Беда, дьякон, – вздохнул он, видимо борясь с желанием выпить. – Беда! Во гресех роди мя мати моя, во гресех жил, во гресех и помру... Господи, прости меня грешного! Запутался я, дьякон! Нет мне спасения! И не то, чтобы в жизни запутался, а в самой старости перед смертью... Я...
The old man waved his hand and drank some more, then got up and moved to another seat. The deacon, still holding the letter, paced from corner to corner. He was thinking of his son. Displeasure, grief, and fear no longer troubled him: all of that had gone into the letter. Now he only pictured Pyotr to himself, drew his face in his mind, remembered past years, when his son used to come to visit for the holidays. Only good, warm, sad thoughts came to him now, the kind a man could think, without tiring, his whole life long. Missing his son, he read the letter once more and looked at Anastasy questioningly.
Старик махнул рукой и еще выпил, потом встал и пересел на другое место. Дьякон, не выпуская из рук письма, заходил из угла в угол. Он думал о своем сыне. Недовольство, скорбь и страх уже не беспокоили его: всё это ушло в письмо. Теперь он только воображал себе Петра, рисовал его лицо, вспоминал прошлые годы, когда сын приезжал гостить на праздники. Думалось одно лишь хорошее, теплое, грустное, о чем можно думать, не утомляясь, хоть всю жизнь. Скучая по сыне, он еще раз прочел письмо и вопросительно поглядел на Анастасия.
"Don’t send it!" the old man said, with a wave of his hand.
– Не посылай! – сказал тот, махнув кистью руки.
"No, all the same... it must be done. All the same, it’ll put a little sense into him. It won’t hurt..."
– Нет, все-таки... надо. Все-таки оно его того... немножко на ум наставит. Не лишнее...
The deacon took an envelope out of the desk, but before putting the letter into it, he sat down at the table, smiled, and added at the bottom of the letter, in his own words: "And we’ve had a new district inspector sent to us. This one’s livelier than the last. A dancer, and a talker too, a regular jack of all trades, so the Govorov girls are quite out of their heads over him. They say the military commander Kostyrev is soon to be retired too. About time!" And, quite pleased with himself, not understanding that with this postscript he had utterly ruined the severity of the letter, the deacon wrote the address and laid the letter in the most conspicuous spot on the table.
Дьякон достал из стола конверт, но прежде чем вложить в него письмо, сел за стол, улыбнулся и прибавил от себя внизу письма; "А к нам нового штатного смотрителя прислали. Этот пошустрей прежнего. И плясун, и говорун, и на все руки, так что говоровские дочки от него без ума. Воинскому начальнику Костыреву тоже, говорят, скоро отставка. Пора!" И очень довольный, не понимая, что этой припиской он вконец испортил строгое письмо, дьякон написал адрес и положил письмо на самое видное место стола.