The Choristers
Певчие
Headnote
"The Choristers" ("Певчие") appeared in 1883, signed with one of the young Chekhov’s magazine pseudonyms, in the years when he was writing dozens of short comic sketches a year for the Moscow humor weeklies to support his family while still a medical student. It belongs to the vein of provincial genre-scenes he mined constantly in this period: a small rural world thrown into a fever by the mere rumor of a great man’s visit, and undone by its own preparations before the great man ever really arrives.
The setup is a stock one of the age – a landowning count, long absent in the capital, is said to be returning to his estate, and the local church choir, under its vain and overbearing precentor Alexei Alexeich, drills itself half to death to be ready to sing for him. Chekhov gets his comedy from the gap between the effort and the occasion: the choirmaster terrorizes his boy trebles, bullies his basses, and prostrates himself in an agony of professional pride over music that, in the event, the count does not even want to hear. The deacon Avdiesov, the choirmaster’s rival and tormentor, supplies the story’s needling counter-voice, and its bitterest observation is saved for last and delivered lightly: that the great man, asked to judge a voice, prizes intelligence over noise – a verdict experienced by everyone else in the story as an insult.
Structurally the piece is built almost entirely from overheard fragments of choir practice and interrupted, cross-purposed dialogue, a technique Chekhov would refine across his career: characters here rarely answer one another so much as continue past each other, each nursing his own vanity or grievance. The comic surface – barked musical directions, mangled Italian dynamics, mock-solemn piety – sits over a familiar Chekhovian undertow of smallness and thwarted self-importance, delivered here at the quick tempo of the early Antosha Chekhonte manner rather than the graver double edge of his later stories.
With the light hand of the justice of the peace, who had received a letter from Petersburg, rumors spread that a gentleman would soon arrive in Yefremovo – Count Vladimir Ivanych. When he would arrive was unknown.
С легкой руки мирового, получившего письмо из Питера, разнеслись слухи, что скоро в Ефремово прибудет барин, граф Владимир Иваныч. Когда он прибудет – неизвестно.
"Like a thief in the night," says Father Kuzma, a small, gray-haired little priest in a lilac cassock. "And if he comes, there’ll be no getting past the gentry and the rest of high society. All the neighbors will gather. Now you... do try, Alexei Alexeich... I ask you sincerely..."
– Яко тать в нощи, – говорит отец Кузьма, маленький, седенький попик в лиловой ряске. – А ежели он приедет, то и прохода здесь не будет от дворянства и прочего высшего сословия. Все соседи съедутся. Уж ты тово... постарайся, Алексей Алексеич... Сердечно прошу...
"What’s it to me!" says Alexei Alexeich, frowning. "I’ll do my part. If only my enemy would read the litany in tune. Otherwise he does it out of spite..."
– Мне-то что! – говорит Алексей Алексеич, хмурясь. – Я свое дело сделаю. Лишь бы только мой враг ектению в тон читал. А то ведь он назло...
"Now, now... I’ll implore the deacon... I’ll implore him..." Alexei Alexeich serves as psalm-reader at the Yefremovo Church of the Three Hierarchs. At the same time he teaches the schoolboys church and secular singing, for which he receives sixty rubles a year from the count’s estate office. The schoolboys, in turn, are obliged to sing in church as payment for their lessons. Alexei Alexeich is a tall, stout man with a solid gait and a shaved, fatty face like a cow’s udder. In his portliness and his double chin he looks more like a man occupying no mean rank in the higher secular hierarchy than like a sexton. It was strange to watch him, so stately and solid, prostrating himself before the bishop, and how once, after a rather too loud quarrel with Deacon Yevlampy Avdiesov, he had stood two hours on his knees by order of the dean. Grandeur suits his figure far better than humiliation.
– Ну, ну... я умолю дьякона... умолю... Алексей Алексеич состоит псаломщиком при ефремовской Трехсвятительской церкви. В то же время он обучает школьных мальчиков церковному и светскому пению, за что получает от графской конторы шестьдесят рублей в год. Школьные же мальчики за свое обучение обязаны петь в церкви. Алексей Алексеич – высокий, плотный мужчина с солидною походкой и бритым жирным лицом, похожим на коровье вымя. Своею статностью и двухэтажным подбородком он более похож на человека, занимающего не последнюю ступень в высшей светской иерархии, чем на дьячка. Странно было глядеть, как он, статный и солидный, бухал владыке земные поклоны и как однажды, после одной слишком громкой распри с дьяконом Евлампием Авдиесовым, стоял два часа на коленях, по приказу отца благочинного. Величие более прилично его фигуре, чем унижение.
In view of the rumors of the count’s arrival, he holds choir practice every day, morning and evening. The practices take place at the school. They interfere little with the schoolwork. During the singing the teacher, Sergei Makarych, sets the pupils to copying exercises and joins in with the tenors himself, as an amateur.
Ввиду слухов о приезде графа, он делает спевки каждый день утром и вечером. Спевки производятся в школе. Школьным занятиям они мало мешают. Во время пения учитель Сергей Макарыч задает ученикам чистописание и сам присоединяется к тенорам, как любитель.
Here is how the practices are conducted. Into the classroom, slamming the door, comes Alexei Alexeich, blowing his nose. From behind the pupils’ desks the trebles and altos crawl out noisily. From the yard, stamping their feet like horses, come the tenors and basses, who have long been waiting. Everyone takes his place. Alexei Alexeich draws himself up, makes a sign for silence, and sounds a note on the tuning fork.
Вот как производятся спевки. В классную комнату, хлопая дверью, входит сморкающийся Алексей Алексеич. Из-за ученических столов с шумом выползают дисканты и альты. Со двора, стуча ногами, как лошади, входят давно уже ожидающие тенора и басы. Все становятся на свои места. Алексей Алексеич вытягивается, делает знак, чтобы молчали, и издает камертоном звук.
"To-to-ti-to-tom... Do-mi-sol-do!"
– То-то-ти-то-том... До-ми-соль-до!
"Aaaa-men!"
– Аааа-минь!
"Adagio... adagio... Once more..."
– Адажьо... адажьо... Еще раз...
After the "amen" comes the "Lord, have mercy" of the great litany. All of this has long since been learned, sung a thousand times, chewed over, and is sung now only for form’s sake. It is sung lazily, unthinkingly. Alexei Alexeich waves his hand placidly and hums along, now in tenor, now in bass. All is quiet, nothing of interest... But before the "Cherubic Hymn" the whole choir suddenly begins blowing noses, coughing, and turning the pages of the music with great energy. The choirmaster turns away from the choir and, with a mysterious expression on his face, begins tuning his violin. The preparations last some two minutes.
После "аминь" следует "Господи помилуй" великой ектении. Всё это давно уже выучено, тысячу раз пето, пережевано и поется только так, для проформы. Поется лениво, бессознательно. Алексей Алексеич покойно машет рукой и подпевает то тенором, то басом. Всё тихо, ничего интересного... Но перед "Херувимской" весь хор вдруг начинает сморкаться, кашлять и усиленно перелистывать ноты. Регент отворачивается от хора и с таинственным выражением лица начинает настраивать скрипку. Минуты две длятся приготовления.
"Take your places. Look at the music properly... Basses, don’t push... softer..."
– Становитесь. Глядите в ноты получше... Басы, не напирайте... помягче...
Bortniansky’s "Cherubic Hymn," No. 7, is chosen. At the given signal a silence falls. Eyes fix on the music, and the trebles open their mouths. Alexei Alexeich quietly lowers his hand.
Выбирается "Херувимская" Бортнянского, 7. По данному знаку наступает тишина. Глаза устремляются в ноты, и дисканты раскрывают рты. Алексей Алексеич тихо опускает руку.
"Piano... piano... It says ’piano’ there, doesn’t it... Lighter, lighter!"
– Пиано... пиано... Ведь там "пиано" написано... Легче, легче!
"...we... who... mysti..."
–...ви... и... мы...
When it is necessary to sing piano, Alexei Alexeich’s face is suffused with kindness and tenderness, as though he were dreaming of a fine hors d’oeuvre.
Когда нужно петь piano, на лице Алексея Алексеича разлита доброта, ласковость, словно он хорошую закуску во сне видит.
"Forte... forte! Push on!"
– Форте... форте! Напирайте!
And when it is necessary to sing forte, the choirmaster’s fatty face expresses great alarm, even terror.
И когда нужно петь forte, жирное лицо регента выражает сильный испуг и даже ужас.
The "Cherubic Hymn" is sung well, so well that the schoolboys leave off their copying and begin watching Alexei Alexeich’s movements. Under the windows people stop to listen. The watchman Vasily comes into the classroom, in his apron, a table knife in his hand, and stands listening, entranced.
"Херувимская" поется хорошо, так хорошо, что школьники оставляют свое чистописание и начинают следить за движениями Алексея Алексеича. Под окнами останавливается народ. Входит в класс сторож Василий, в фартуке, со столовым ножом в руке, и заслушивается.
Father Kuzma seems to spring up out of the ground, his face full of concern... After "let us now lay aside all earthly cares" Alexei Alexeich wipes the sweat from his brow and, agitated, goes up to Father Kuzma.
Как из земли вырастает отец Кузьма с озабоченным лицом... После "отложим попечение" Алексей Алексеич вытирает со лба пот и в волнении подходит к отцу Кузьме.
"I am at a loss, Father Kuzma!" he says, shrugging his shoulders. "Why is it the Russian people have no understanding? I am at a loss, God strike me! Such an uneducated people, that you can’t tell what they’ve got in their throats – a gullet, or some other kind of innards? Have you choked, or what?" – he turns to the bass Gennady Semichev, the tavern-keeper’s brother.
– Недоумеваю, отец Кузьма! – говорит он, пожимая плечами. – Отчего это в русском народе понимания нет? Недоумеваю, накажи меня бог! Такой необразованный народ, что никак не разберешь, что у него там в горле: глотка или другая какая внутренность? Подавился ты, что ли? – обращается он к басу Геннадию Семичеву, брату кабатчика.
"What is it?"
– А что?
"What does your voice sound like? It rattles like a saucepan. Been knocking one back again yesterday, no doubt? Just as I thought! Out of your mouth like out of a tavern... Eeeh! A peasant, brother, that’s what you are! An ignoramus! What kind of chorister are you, if you keep company with peasants at the tavern? Eh, you ass, brother!"
– На что у тебя голос похож? Трещит, словно кастрюля. Опять, небось, вчерась трахнул за галстук? Так и есть! Изо рта, как из кабака... Эээх! Мужик, братец, ты! Невежа ты! Какой же ты певчий, ежели ты с мужиками в кабаке компанию водишь? Эх, ты осел, братец!
"A sin, brother, a sin..." mutters Father Kuzma. "God sees everything... through and through..."
– Грех, брат, грех... – бормочет отец Кузьма. – Бог всё видит... насквозь...
"That’s why you understand nothing at all about singing – because your thoughts are full of vodka and not of the divine, you fool."
– Оттого ты и пения нисколько не понимаешь, что у тебя в мыслях водка, а не божественное, дурак ты этакой.
"Don’t be angry, don’t be angry..." says Father Kuzma. "Don’t be cross... I shall implore him."
– Не раздражайся, не раздражайся... – говорит отец Кузьма. – Не сердись... Я его умолю.
Father Kuzma goes up to Gennady Semichev and begins to implore him:
Отец Кузьма подходит к Геннадию Семичеву и начинает его умолять:
"Now why did you do it? You, well, you must think it over in your mind. A man who sings ought to restrain himself, because the throat, well... it’s delicate."
– Зачем же ты? Ты, тово, пойми у себя в уме. Человек, который поет, должен себя воздерживать, потому что глотка у него тово... нежная.
Gennady scratches his neck and glances sideways at the window, as though the words were not addressed to him.
Геннадий чешет себе шею и косится на окно, точно не к нему речь.
After the "Cherubic Hymn" they sing "I believe," then "It is truly meet," sung feelingly, smoothly – and so on until the "Our Father."
После "Херувимской" поют "Верую", потом "Достойно и праведно", поют чувствительно, гладенько – и так до "Отче наш".
"Now in my opinion, Father Kuzma," says the choirmaster, "the plain ’Our Father’ is better than the one set to music. It would do well to sing that before the Count."
– А по-моему, отец Кузьма, – говорит регент, – простое "Отче наш" лучше нотного. Его бы и спеть при графе.
"No, no... Sing the one set to music. Because the Count, going to mass in the capitals, is used to nothing but the one set to music... No doubt, there in the chapels... There, brother, they have music such as you’ve never even heard!.."
– Нет, нет... Пой нотное. Потому граф в столицах, к обедне ходючи, окроме нотного ничего... Небось, там в капеллах... Там, брат, еще и не такие ноты!..
After the "Our Father" there is again coughing, nose-blowing, and turning of pages. What lies ahead is the most difficult part: the concert piece. Alexei Alexeich is preparing two: "How Great Is Our God" and "Glory to God in the Highest." Whichever they learn better, that is what they will sing before the Count. During the concert piece the choirmaster grows heated. The expression of kindness gives way again and again to alarm. He waves his arms, wiggles his fingers, jerks his shoulders...
После "Отче наш" опять кашель, сморканье и перелистыванье нот. Предстоит исполнить самое трудное: концерт. Алексей Алексеич изучает две вещи: "Кто бог велий" и "Всемирную славу". Что лучше выучат, то и будут петь при графе. Во время концерта регент входит в азарт. Выражение доброты то и дело сменяется испугом. Он машет руками, шевелит пальцами, дергает плечами...
"Forte!" he mutters. "Andante! Open up... open up! Sing, you idol! Tenors, don’t hold back! To-to-ti-to-tom... Sol... si... sol, you blockhead! Great! Basses, gre... gre... at..."
– Форте! – бормочет он. – Анданте! Разжимайте... разжимайте! Пой, идол! Тенора, не доносите! То-то-ти-то-том... Соль... си... соль, дурья твоя голова! Велий! Басы, ве... ве... лий...
His bow strays over the heads and shoulders of the trebles and altos who sing false. His left hand keeps snatching at the ears of the small singers. Once, carried away, he even strikes the bass Gennady under the chin with a bent thumb. But the choristers neither cry nor take offense at the blows: they are conscious of the whole importance of the task being performed.
Его смычок гуляет по головам и плечам фальшивящих дискантов и альтов. Левая рука то и дело хватает за уши маленьких певцов. Раз даже, увлекшись, он согнутым большим пальцем бьет под подбородок баса Геннадия. Но певчие не плачут и не сердятся на побои: они сознают всю важность исполняемой задачи.
After the concert piece a minute passes in silence. Alexei Alexeich, sweaty, red, exhausted, sits down on the windowsill and surveys those present with a dull, heavy, but victorious gaze. Among the listeners, to his great displeasure, he makes out Deacon Avdiesov. The deacon, a tall, stout man with a red, pockmarked face and straw in his hair, stands leaning against the stove, grinning scornfully.
После концерта проходит минута в молчании. Алексей Алексеич, вспотевший, красный, изнеможенный, садится на подоконник и окидывает присутствующих мутным, отяжелевшим, но победным взглядом. В толпе слушателей он, к великому своему неудовольствию, усматривает диакона Авдиесова. Диакон, высокий, плотный мужчина, с красным рябым лицом и с соломой в волосах, стоит, облокотившись о печь, и презрительно ухмыляется.
"Fine, sing! Bring out the notes!" he mutters in a deep bass. "Much the count cares for your singing! You could sing him from the notes or without them, it’s all the same to him... Because – he’s an atheist..."
– Ладно, пой! Выводи ноты! – бормочет он густым басом. – Очень нужно грахву твое пение! Ему хоть по нотам пой, хоть без нот... Потому – атеист...
Father Kuzma looks around in fright and wiggles his fingers.
Отец Кузьма испуганно озирается и шевелит пальцами.
"Now, now..." he whispers. "Be quiet, deacon. I beg you..."
– Ну, ну... – шепчет он. – Молчи, диакон. Молю...
After the concert piece they sing "Let our mouths be filled," and the practice ends. The choristers disperse, to gather again in the evening for a new practice. And so it is every day.
После концерта поют "Да исполнятся уста наша", и спевка кончается. Певчие расходятся, чтобы сойтись вечером для новой спевки. И так каждый день.
A month passes, then another...
Проходит месяц, другой...
The steward has already received notice of the Count’s imminent arrival. And then at last the dusty shutters are taken down from the manor windows, and Yefremovo hears the sounds of a broken, out-of-tune grand piano. Father Kuzma wastes away, and does not himself know why he is wasting away – from rapture, or from fright... The deacon goes about grinning.
Уже и управляющий получил уведомление о скором приезде графа. Но вот, наконец, с господских окон снимаются запыленные жалюзи и Ефремово слышит звуки разбитого, расстроенного рояля. Отец Кузьма чахнет и сам не знает, отчего он чахнет: от восторга ли, от испуга ли... Диакон ходит и ухмыляется.
On the next Saturday evening Father Kuzma comes into the choirmaster’s lodgings. His face is pale, his shoulders have sunk, the sheen of his lilac cassock has faded.
В ближайший субботний вечер отец Кузьма входит в квартиру регента. Лицо его бледно, плечи осунулись, блеск лиловой рясы померк.
"I’ve just been to see his lordship," he says, stammering, to the choirmaster. "An educated gentleman, of delicate understanding... But, well... it’s insulting, brother... At what hour, I ask, your lordship, do you bid us strike up for the liturgy tomorrow? And he says to me: ’Whenever you like... Only can’t it be somehow quicker, shorter... without the choristers.’ Without the choristers! Well, you understand... without the choristers..."
– Был сейчас у его сиятельства, – говорит он, заикаясь, регенту. – Образованный господин, с деликатными понятиями... Но, тово... обидно, брат... В каком часу, говорю, ваше сиятельство, прикажете завтра к литургии ударить? А они мне: "Когда знаете... Только нельзя ли как-нибудь поскорее, покороче... без певчих". Без певчих! Тово, понимаешь... без певчих...
Alexei Alexeich turns crimson. He would rather stand two hours on his knees again than hear such words! All night he does not sleep. It is not so much that his labors have gone for nothing that offends him, as that Avdiesov will now give him no peace with his mockery. Avdiesov rejoices in his grief. The next day, all through the mass, he looks scornfully toward the choir loft, where Alexei Alexeich sings bass alone, like a solitary finger. Passing the choir loft with the censer, he mutters:
Алексей Алексеич багровеет. Легче ему еще раз простоять два часа на коленях, чем этакие слова слышать! Всю ночь не спит он. Не так обидно ему, что пропали его труды, как то, что Авдиесов не даст ему теперь прохода своими насмешками. Авдиесов рад его горю. На другой день всю обедню он презрительно косится на клирос, где один, как перст, басит Алексей Алексеич. Проходя с кадилом мимо клироса, он бормочет:
"Bring out the notes, bring them out! Do your best! The count will give the choir a ten-ruble note!"
– Выводи ноты, выводи! Старайся! Грахв красненькую на хор даст!
After the mass the choirmaster, crushed and sick with hurt feelings, walks home. At the gate the red-faced Avdiesov catches up with him.
После обедни регент, уничтоженный и больной от обиды, идет домой. У ворот догоняет его красный Авдиесов.
"Wait, Alyosha," says the deacon. "Wait, you fool, don’t be angry! You’re not the only one, brother, I’m out of pocket too! Right after the mass, Father Kuzma goes up to the count and asks: ’And what is your opinion of the deacon’s voice, your lordship? Isn’t it a true octave?’ And what do you think the count came out with? A compliment! ’Anyone can shout,’ he says. ’It’s not the voice that matters so much in a man,’ he says, ’as the mind.’ A Petersburg sharp one! An atheist through and through! Come on, brother sufferer, let’s drown our hurt with a little something!"
– Постой, Алеша, – говорит диакон. – Постой, дура, не сердись! Не ты один, и я, брат, в накладе! Подходит сейчас после обедни к грахву отец Кузьма и спрашивает: "А какого вы понятия о голосе диакона, ваше сиятельство? Не правда ли, совершеннейшая октава?" А грахв-то, знаешь, что выразил? Конплимент! "Кричать, говорит, всякий может. Не так, говорит, важен в человеке голос, как ум". Питерский дока! Атеист и есть атеист! Пойдем, брат сирота, с обиды тарарахнем точно по единой!
And the enemies, arm in arm, go out through the gate.
И враги, взявшись под руки, идут в ворота...