To A. N. Pleshcheyev, 9 February 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 9 февраля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on February 9, 1888, this letter thanks Aleksey Pleshcheev, poet and editor at "Severny Vestnik," for a 500-rouble payment just received and for an encouraging letter about "The Steppe." Chekhov, embarrassed that an earlier letter of his had seemed to press Pleshcheev on the fee, insists he never meant to set conditions and will take whatever the journal offers.
2 The middle of the letter turns playful and discursive: a toast to a hoped-for river trip with the writer Vladimir Korolenko, a wry aside on Korolenko’s censored story "On the Way," and a burst of enthusiasm for a novel Chekhov is dreaming of but has barely begun. He also answers Pleshcheev’s questions about characters from "The Steppe" itself (Yegorushka, Father Christopher, Countess Dranitskaya, Varlamov, and the restless Dymov, whom Chekhov calls a "superfluous man" fit only for revolution), recalls a bout of peritonitis from 1877, and imagines a group excursion along an old high road now being swallowed by grass and replaced by rail.
February 9.
9 февраля.
Just now they brought me 500 silver roubles from Junker’s office, dear Aleksey Nikolaevich! It is evidently from "Severny Vestnik," since there is nowhere else I could get it from. Merci!
Сейчас из конторы Юнкера принесли мне 500 целковых, дорогой Алексей Николаевич! Очевидно, это из "Северного вестника", ибо больше получить мне неоткуда. Merci!
Your last letter delighted and encouraged me no end. I would agree to give up wine and tobacco for the rest of my life if only I could go on getting such letters. The one before it, though, which I answered by telegram, disheartened me. I felt awkward and ashamed that I had forced you to speak of the fee. I need the money badly enough, but talking about it – and with good people, at that – is more than I can bear. To the devil with it! I am sorry I did not make myself clear enough in the place in my letter where I said that in money matters I trust to the editor’s own judgment, and that I dream of getting 200 roubles. There was no question of demands or absolute conditions on my part, still less of an ultimatum. If I let slip, in parentheses, that figure of 200 roubles, it was only because I have no idea what the thick journals pay and did not think 200 too large a sum. I was measuring by the "Novoye Vremya" yardstick – that is, in pricing "The Steppe" I was trying to get neither more nor less than what Suvorin pays me (15 kopecks a line) – but it never entered my head to concoct ultimatums. I always take only what I am given. If "Severny Vestnik" gives me 500 a printer’s sheet, I shall take it; if it gives 50, I shall take that too.
Последнее Ваше письмо меня безгранично порадовало и подбодрило. Я согласился бы всю жизнь не пить вина и не курить, но получать такие письма. Предпоследнее же, на которое я ответил Вам телеграммой, меня обескуражило. Мне стало неловко и совестно, что я вынудил Вас говорить о гонораре. Деньги мне очень нужны, но говорить о них, да еще с хорошими людьми, я терпеть не могу. Ну их к чёрту! Жалею, что я не показался Вам достаточно ясным в том месте моего письма, где я говорил, что в денежных делах полагаюсь на волю издательницы и что мечтаю получить 200 руб. О требованиях или непременных условиях с моей стороны не было и речи, а об ультиматуме и подавно. Если я заикнулся в скобках о 200 руб., то потому, что совсем незнаком с толстожурнальными ценами и что цифру 200 не считал слишком большой. Я мерил по нововременской мерке, т. е., оценивая "Степь", старался получить не больше и не меньше того, что платит мне Суворин (15 коп. строка), но и в мыслях у меня не было сочинять ультиматумы. Я всегда беру только то, что мне дают. Даст мне "Сев вестник" 500 за лист – я возьму, даст 50 – я тоже возьму.
To your promise to print "The Steppe" entire and to send me the journal, I answer with a promise to treat you to some excellent Don wine when we go sailing down the Volga this summer. Unfortunately Korolenko does not drink, and not knowing how to drink on a journey, when the moon is shining and crocodiles are peering out of the water, is as awkward as not knowing how to read. Wine and music have always been the best corkscrew for me. Whenever, somewhere on the road, a cork sat lodged in my soul or my head, a single glass of wine was enough to make me feel I had wings and no cork at all.
На обещание поместить "Степь" целиком и высылать журнал я отвечаю обещанием угостить Вас отличнейшим донским, когда мы будем ехать летом по Волге. К несчастью, Короленко не пьет, а не уметь пить в дороге, когда светит луна и из воды выглядывают крокодилы, так же неудобно, как не уметь читать. Вино и музыка всегда для меня были отличнейшим штопором. Когда где-нибудь в дороге в моей душе или в голове сидела пробка, для меня было достаточно выпить стаканчик вина, чтобы я почувствовал у себя крылья и отсутствие пробки.
So then, tomorrow I shall have Korolenko with me. He is a good soul. A pity the censor has plucked his "On the Way."
Значит, завтра у меня будет Короленко. Это хорошая душа. Жаль, что его "По пути" ощипала цензура.
An artistic but noticeably threadbare piece (I mean "On the Way," not the censor). Why did he give it to a censored journal? And in the second place, why did he call it a "Christmas story"?
Художественная, но заметно плешивая вещь (не цензура, а "По пути"). Зачем он отдал ее в цензурный журнал? Во-вторых, зачем назвал "святочным рассказом"?
I am hurrying to sit down to some small work, though I am sorely tempted to take up something big again. Ah, if you only knew what a subject for a novel is sitting in my skull! What marvelous women! What funerals, what weddings! If I had the money, I would run off to the Crimea, sit down under a cypress, and write the novel in a month or two. I already have three printer’s sheets ready, if you can believe it! Though I am lying: if I actually had money in hand, I would go on such a spree that all the novels would fly head over heels.
Спешу засесть за мелкую работу, а самого так и подмывает взяться опять за что-нибудь большое. Ах, если бы Вы знали, какой сюжет для романа сидит в моей башке! Какие чудные женщины! Какие похороны, какие свадьбы! Если б деньги, я удрал бы в Крым, сел бы там под кипарис и написал бы роман в 1–2 месяца. У меня уже готовы три листа, можете себе представить! Впрочем, вру: будь у меня на руках деньги, я так бы завертелся, что все романы полетели бы вверх ногами.
When I have written the first part of the novel, I shall, if you allow it, send it to you to read – but not to "Severny Vestnik," for my novel is not fit for a censored publication. I am greedy, I love a crowd of people in my work, and so my novel will turn out long. Besides, the people I am depicting are dear and sympathetic to me, and one wants to linger longer over those one finds sympathetic.
Когда я напишу первую часть романа, то, если позволите, пришлю Вам на прочтение, но не в "Северный вестник", ибо мой роман не годится для подцензурного издания. Я жаден, люблю в своих произведениях многолюдство, а посему роман мой выйдет длинен. К тому же люди, которых я изображаю, дороги и симпатичны для меня, а кто симпатичен, с тем хочется подольше возиться.
As for Yegorushka, I shall go on with him, but not now. Silly old Father Christopher has already died. Countess Dranitskaya (Branitskaya) is living quite wretchedly. Varlamov keeps on whirling about. You write that you liked Dymov as material... Natures like that scapegrace Dymov are made by life not for schism, not for vagrancy, not for a settled life, but expressly for revolution... There will never be a revolution in Russia, and Dymov will end by drinking himself to ruin or landing in prison. He is a superfluous man.
Что касается Егорушки, то продолжать его я буду, но не теперь. Глупенький о. Христофор уже помер. Гр. Драницкая (Браницкая) живет прескверно. Варламов продолжает кружиться. Вы пишете, что Вам понравился Дымов, как материал... Такие натуры, как озорник Дымов, создаются жизнью не для раскола, не для бродяжничества, не для оседлого житья, а прямехонько для революции... Революции в России никогда не будет, и Дымов кончит тем, что сопьется или попадет в острог. Это лишний человек.
In 1877, on the road, I once fell ill with peritonitis (an inflammation of the peritoneum) and spent a night of suffering at Moisei Moiseich’s posting inn. The little Jew never stopped putting mustard plasters and compresses on me the whole night through.
В 1877 году я в дороге однажды заболел перитонитом (воспалением брюшины) и провел страдальческую ночь на постоялом дворе Моисея Моисеича. Жидок всю ночь напролет ставил мне горчичники и компрессы.
Have you ever seen the great high road? That is where we ought to go! The wayside crosses are still standing, though it is no longer the width it was; a railway has been laid nearby, and now there is almost no one left to travel the road: little by little it is growing over with grass, and in ten years or so it will vanish altogether, or shrink from a giant into an ordinary country lane.
Видели ли Вы когда-нибудь большую дорогу? Вот куда бы нам махнуть! Кресты до сих пор целы, но не та уже ширина; по соседству провели чугунку, и по дороге теперь почти некому ездить: мало-помалу порастает травой, а пройдет лет 10, она совсем исчезнет или из гиганта обратится в обыкновенную проезжую дорогу.
It would be good to take Shcheglov along too. He has gone quite limp and looks at his literary fortunes through smoked glass. He badly needs some fresh air and a look at new faces.
Хорошо бы захватить с собой и Щеглова. Он совсем разлимонился и смотрит на свою литературную судьбу сквозь копченое стекло. Ему необходимо подышать свежим воздухом и поглазеть новых людей.
Tomorrow I am going to a wedding at my tailor’s – a man who writes passable verse and, out of respect for my talent (honoris causa), mended a jacket for me.
Завтра я гуляю на свадьбе у портного, недурно пишущего стихи и починившего мне из уважения к моему таланту (honoris causa) пиджак.
I have worn you out with my trifles, and so I close. Keep well. As for your creditors, I wish them from the bottom of my heart a fall straight into perdition... A pestering tribe, worse than mosquitoes.
Я надоел Вам своими пустяками, а посему кончаю. Будьте здоровы. Кредиторам Вашим от души желаю провалиться в тартарары... Племя назойливое, хуже комаров.
Devotedly yours
Душевно Ваш
A. Chekhov.
А. Чехов.
Does "Severny Vestnik" not have a custom of sending proofs to its authors?
Нет ли у "Сев вестника" обычая высылать авторам корректуру?