To A. N. Pleshcheyev, 17 April 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 17 апреля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 17 April 1888 to the poet Alexei Nikolaevich Pleshcheyev, arranging his visit to the Lintvaryov estate near Sumy, where Chekhov’s family was renting a summer house.
2 Chekhov gives Pleshcheyev precise travel directions (Moscow to Kursk to Vorozhba to Sumy) and a telegram to send ahead so Chekhov can meet him at the station, then jokes anxiously about whether the rented rooms will prove a "palazzo" or a "pigsty." He turns to the novella he is revising for "Severny vestnik" (edited by Anna Mikhailovna Evreinova) – explaining that he rebuilt the whole structure, not merely polished the prose – and defends Vladimir Korolenko against Pleshcheyev’s suspicion that Korolenko harbors some unflattering opinion of him; Chekhov clarifies that Korolenko’s continued visits to the critic Nikolai Mikhailovsky are simply provincial habit, not evidence of disloyalty. The letter closes with domestic notes: deferring talk of a Garshin memorial miscellany until summer, mild mockery of Ivan Shcheglov’s refusal to take a nearby dacha, money worries, and a final reminder of the afternoon train from Moscow to Kursk.
17 April 1888. Moscow.
17 апреля 1888 г. Москва.
17 April.
17 апр.
Dear Alexei Nikolaevich!
Дорогой Алексей Николаевич!
I hasten to answer your letter. I leave Moscow for Sumy on the fifth of May, and so I shall be at the estate on the night of the sixth going into the seventh. After that date you may catch me at the estate daily, from nine in the morning until nine in the morning. You are most welcome! Here is your route: you go as far as Kursk, from there to Vorozhba, and from Vorozhba to Sumy. If you leave Moscow today, you’ll be in Sumy tomorrow by midnight. On leaving Kursk – or better, while dining in Kursk – don’t forget to send a telegram of this kind: "Sumy, to Lintvaryova. Tell Chekhov: I am coming. Pleshcheyev." I shall drive out to the station to meet you.
Спешу ответить на Ваше письмо. Выеду я из Москвы в Сумы пятого мая и, стало быть, буду в усадьбе в ночь под седьмое. После этого числа Вы можете застать меня в усадьбе ежедневно от 9 часов утра до 9 часов утра. Милости просим! Вот Вам маршрут: Вы едете до Курска, отсюда на Ворожбу, из Ворожбы в Сумы. Если сегодня выедете из Москвы, то завтра в 12 часов ночи будете в Сумах. Выехав из Курска или, лучше, обедая в Курске, Вы не забудьте послать такую телеграмму: "Сумы, Линтваревой. Скажите Чехову: еду. Плещеев". Я выеду на вокзал встречать Вас.
You’re afraid of putting my family out? Well, I’m afraid we’ll put you out – that is, that we won’t give you the comfort proper to your rank; we’re seriously afraid, since we don’t yet know what the rooms are like at our estate, what the furniture is like, and so on. We took it on faith, sight unseen. It’s quite possible that instead of a palazzo we’ll find a pigsty. Tomorrow my little brother goes to conduct a reconnaissance. In any case we shall do everything in our power to make your stay as comfortable as possible and to keep you longer than a mere two weeks. And that you won’t put us out, you’ll be convinced of once you’ve made the acquaintance of my whole company.
Вы боитесь стеснить мою семью? Ну, а я боюсь, что мы Вас стесним, т. е. не дадим Вам того комфорта, какой подобает Вашему чину; мы серьезно боимся, ибо еще не знаем, каковы комнаты в нашей усадьбе, какова мебель и проч. Мы наняли наудачу. Очень возможно, что мы вместо палаццо найдем свиной хлевок. Завтра братишка едет произвести рекогносцировку. Во всяком случае во всю ивановскую будем стараться обставить Вашу жизнь возможно комфортабельнее и задержать Вас больше чем на две недельки. А что Вы нас не стесните, Вы в этом убедитесь, познакомившись с моей командой.
Now, about the novella. You warn me against overworking it and are afraid that, in trying too hard, I might turn cold and dry. That’s a reasonable fear, a very reasonable one, but the truth is that what I wrote you about was not a matter of polishing at all. I have been remaking the whole body of the novella, leaving only the foundation intact. It wasn’t the details I disliked – it was the whole thing. With work like that, one can’t help sitting three whole months over it instead of one. On the whole the novella won’t turn out to be anything extraordinary, and the critics will only wrinkle their noses at it. I say this without false modesty. Its merits are brevity and a few new touches... So, on account of your departure, the novella will be sent in Anna Mikhailovna’s name. I shall ask her for an advance.
Теперь о повести. Вы предостерегаете меня от излишней отделки и боитесь, чтобы, перестаравшись, я не стал холоден и сух. Это резон, и большой резон, но история в том, что речь в моем письме шла вовсе не об отделке. Я переделывал весь корпус повести, оставив в целости только один фундамент. Мне не нравилась вся повесть, а не в деталях. Тут поневоле просидишь вместо одного месяца целых три. Вообще повесть выйдет не из аховых, критики только носом покрутят. Это я не скромничаю. Достоинства повести: краткость и кое-что новенькое... Стало быть, повесть по случаю Вашего отъезда будет послана на имя Анны Михайловны. Буду просить у нее аванс.
It seems to me you are mistaken about Korolenko. From our conversations about you I have gathered only this: that he, Korolenko, reveres you greatly and sincerely. That opinion of you which you suspect he holds, he has, on my word of honor, never so much as hinted at to me. He has called on Mikhailovsky and will go on calling on him, since Korolenko, like me, is a provincial – that is, a man who stands far from the editorial center and doesn’t take every editorial event so much to heart. Petersburg’s fires scorch only Petersburgers, while Muscovites and Nizhny Novgorodians know those fires only from letters and newspapers – that is, theoretically. But I think I’m already talking nonsense. Be still, my muse!
Мне кажется, что относительно Короленко Вы заблуждаетесь. Из наших разговоров о Вас я заметил только одно, что он чтит Вас сильно и искренно. Того мнения о Вас, которое Вы подозреваете в нем, он, честное слово, не высказшвал мне даже намеком. У Михайловского он бывал и будет бывать, так как он, подобно мне, провинциал, т. е. человек, далеко стоящий от редакционного центра и принимающий не так близко к сердцу все редакционные события. Петербургские пожары обжигают только петербуржцев, а москвичи и нижегородцы знакомы с этими пожарами только из писем да газет, т. е. теоретически. Впрочем, я, кажется, пишу уже вздор. Умолкни, муза!
О гаршинском сборнике потолкуем летом в Сумах.
I invited Shcheglov to take a dacha near mine, assured him it would cost next to nothing, tempted him with every good thing in the world (except women, which he, being a married man, must forswear), but he refused, pleading some sort of "tangle of relations." Those relatives of his have plagued him like a case of worms. What a faint-hearted man!
Я приглашал Щеглова нанять дачу по соседству со мной, уверял его, что это стоит гроши, соблазнял его всеми благами мира (кроме женщин, которых он, как женатый, должен отрицать), но он отказался, ссылаясь на какой-то "родственный клобок". Эти родственники его точно глисты замучили. Экий малодушный человек!
Give my regards to all your family, and keep well. The weather is fine; one wants to be out walking.
Поклонитесь всем Вашим и будьте здоровы. Погода хорошая, хочется гулять.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
No money! Oh, horror! The moment I arrive in Sumy I shall sit straight down to scribble out some potboilers.
Денег нет! О ужас! Как только приеду в Сумы, тотчас же сяду строчить мелочь.
I want to ask Anna Mikhailovna for an advance of five hundred (two hundred and fifty now and two hundred and fifty in June). Will she give it?
Я хочу взять у Анны Михайловны аванс в размере пятисот (250 сейчас и 250 в июне). Даст?
From Moscow to Kursk there is a mail train at three in the afternoon. Take that train.
Из Москвы в Курск идет почтовый поезд в три часа пополудни. Садитесь на этот поезд.