To N. A. Leikin, 11 May 1888. Sumy.
Н. А. ЛЕЙКИНУ, 11 мая 1888 г. Сумы.
Headnote
1 Written on 11 May 1888 from the Lintvaryov estate near Sumy, in Kharkov province, where Chekhov and his family were spending the summer, to the publisher and humorist Nikolai Alexandrovich Leikin, editor of the journal "Oskolki" ("Fragments").
2 Chekhov describes the estate in high spirits: the river Psyol thick with fish, the cheerful and prosperous Ukrainian peasantry round about, and the good-natured landowning family he is lodging with. He teases Leikin, left alone in town for the summer, with mock advice about hiring a French governess, then turns to literary talk – praising Leikin’s novel "Stukin and Khrustalnikov" for its plain speech and unpretentiousness while gently criticizing his tendency to repeat himself, and sketching out, half in jest, the simple novel of merchant life he thinks Leikin ought to write instead. The bulk of the letter is then a numbered, captioned sketch-map of the estate and its inhabitants – the manor house, mill, pond, and the Lintvaryov family and household, including the estate’s several other lodgers – closing with everyday domestic details (meal times, fishing, no vodka) and greetings to Leikin’s relatives.
11 May 1888. Sumy.
11 мая 1888 г. Сумы.
11 May, town of Sumy, Kharkov province, the estate of A. V. Lintvaryova.
Greetings,
Здравствуйте,
most kind Nikolai Alexandrovich!
добрейший Николай Александрович!
I write to you from a warm and green far-off place, where I have already settled in together with my whole household. I am living on an estate near Sumy, on a high bank of the river Psyol (a tributary of the Dnieper). The river is wide and deep; there are so many fish in it that if your bearded Timofei were let loose here, he would go mad with joy and forget that he ever served Count Stroganov.
Пишу Вам из теплого и зеленого далека, где я уже водворился купно со своей фамилией. Живу я в усадьбе близ Сум на высоком берегу реки Пела (приток Днепра). Река широкая и глубокая; рыбы в ней столько, что если бы пустить сюда Вашего бородатого Тимофея, то он сбесился бы и забыл, что служил когда-то у графа Строганова.
All around, in white cottages, live the Ukrainians. The people are all well-fed, cheerful, talkative, witty. The peasants here sell neither butter nor milk nor eggs, but eat it all themselves – a good sign. There are no beggars. I have not yet seen a drunk man, and foul language is heard very rarely, and even then in a more or less artistic form. The landowners on whose estate I am staying are good, cheerful people.
Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ всё сытый, веселый, разговорчивый, остроумный. Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят всё сами – признак хороший. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной. Помещики-хозяева, у которых я обитаю, люди хорошие и веселые.
Do you go boating? Splendid exercise. I go boating every day, and each time I become more and more convinced that working the oars exercises the muscles of the arms and torso, and in part the legs and neck, so that in this way the exercise comes close to being a whole-body one.
Катаетесь ли Вы на лодке? Прекрасная гимнастика. Я ежедневно катаюсь на лодке и с каждым разом убеждаюсь всё более и более, что работа веслами упражняет мышцы рук и туловища, отчасти ног и шеи, и что таким образом эта гимнастика приближается к общей.
With "The Satyr and the Nymph" an annoying mishap befell me. Even before your arrival in Moscow, the bookbinder (the one who works for my brother’s school) took the book from me; he took it, went on a drinking bout, and did not deliver it back until Thomas Week. I did not manage to read it, although I very much wanted to find fault with you. I read the novel in the newspaper – I remember the merchant, and Akulina, and the devilish Katerina, and the lawyer, and Panteley, I remember the setup and the resolution; but knowing the characters and the content of the novel is not enough to presume to have an opinion. The people in the novel are alive, but for a novel that is not enough. One also needs to know how you managed the architecture. In general your longer pieces interest me very much, and I read them with great curiosity. "Stukin and Khrustalnikov," in my opinion, is a very good piece, far better than those novels baked up by the lady writers, by Machtet, and the rest. "Stukin" is better than Barantsevich’s "The Slave"... Your chief merit in the longer pieces is the absence of pretension and a splendid, natural spoken language. Your chief fault is that you love to repeat yourself, and in every long piece your Panteleys and Katerinas talk so much about one and the same thing that the reader grows rather weary. And here is another merit: the simpler the plot, the better, and your plots are simple, true to life, and unaffected. In your place I would write a short novel of merchant life in the manner of Ostrovsky; I would describe ordinary love and family life without villains and angels, without lawyers and she-devils; I would take for my subject a life that is even, smooth, ordinary, as it really is, and would depict "merchant happiness" the way Pomyalovsky depicted the life of the petty townsfolk. The life of the Russian trading man is more whole, more useful, more intelligent and more typical than the lives of the whiners and dandies painted by Albov, Barantsevich, Muravlin, and the rest. But I have run on. Keep well. My regards to your family. Write to me.
С "Сатиром и нимфой" у меня произошел досадный казус. Еще до Вашего приезда в Москву взял у меня книгу переплетчик (работающий для училища брата); взял, запил и доставил только на Фоминой неделе. Прочесть я не успел, хотя мне очень хотелось покритиковать Вас. Я читал роман в газете, помню и купца, и Акулину, и дьяволящую Катерину, и адвоката, и Пантелея, помню завязку и развязку; но знания действующих лиц и содержания романа недостаточно для того, чтобы сметь суждение иметь. Люди в романе живые, но ведь для романа этого недостаточно. Нужно еще знать, как Вы справились с архитектурой. Вообще меня очень интересуют Ваши большие вещи, и я читаю их с большим любопытством. "Стукин и Хрустальников", по моему мнению, очень хорошая вещь, гораздо лучше тех романов, которые пекутся бабами, Мачтетом и проч. "Стукин" лучше "Рабы" Баранцеви-ча... Главное Ваше достоинство в больших вещах – отсутствие претензий и великолепный разговорный язык. Главный недостаток – Вы любите повторяться, и в каждой большой вещи Пантелеи и Катерины так много говорят об одном и том же, что читатель несколько утомляется. Засим, еще одно достоинство: чем проще фабула, тем лучше, а Ваши фабулы просты, жизненны и не вычурны. На Вашем месте я написал бы маленький роман из купеческой жизни во вкусе Островского; описал бы обыкновенную любовь и семейную жизнь без злодеев и ангелов, без адвокатов и дьяволиц; взял бы сюжетом жизнь ровную, гладкую, обыкновенную, какова она есть на самом деле, и изобразил бы "купеческое счастье", как Помяловский изобразил мещанское. Жизнь русского торгового человека цельнее, полезнее, умнее и типичнее, чем жизни нытиков и пыжиков, которые рисует Альбов, Баранце-вич, Муравлин и проч. Однако я заболтался. Будьте здоровы. Поклон Вашим... Пишите.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Drawing?????
Рисунок?????
1) Our wing of the house. With columns. The porch is intact. Behind and to the sides, a garden running up a high hill, from which Sumy and the railway station can be seen. In the garden there are paths and benches. On the hill, a ravine for those who feel the urge.
1) Наш флигель. С колоннами. Крыльцо цело. Сзади и с боков сад, идущий на высокую гору, с которой видны Сумы и вокзал. В саду дорожки и скамьи. На горе ров для желающих а-а.
2) The temporary chamber of the justice of the peace, who looks very much like Ivanenko and smokes thick cigarettes. Our kitchen is right there too. The cook is a Polish woman named Anna, the clerk’s wife.
2) Временная камера мирового судьи, очень похожего на Иваненко и курящего толстые папиросы. Тут же наша кухня. Кухарка полька Анна, жена письмоводителя.
3) The lodger Artemenko, who works at Kharitonenko’s factory. Speaks in a hoarse voice. A passionate fisherman. Catches huge catfish every night.
3) Жилец Артеменко, служащий на заводе Харитоненко. Говорит сипло. Страстный рыболов. Ловит каждую ночь громадных сомов.
4) An abandoned distillery.
4) Заброшенный винокуренный завод.
5) A dam separating the pond from the river.
5) Плотина, отделяющая пруд от реки.
6) The pond, very large and deep.
6) Пруд, очень большой и глубокий.
7) The Psyol. Wider than the Moskva River. Our bank is steep, high, as at a bathhouse landing; the far bank is gently sloping, dotted with trees and cottages. Beautiful. The arrow shows the direction we take by boat to the mill. The mill is large, worked by five or six wheels. The miller has a civilized daughter, not bad-looking. Splendid fishing at the mill.
7) Псел. Шире Москвы-реки. Наш берег крутой, высокий, как на банном съезде; тот берег отлогий, усыпанный деревьями и избами. Красив. Стрелка показывает направление, по которому мы ездим в лодках на мельницу. Мельница большая, работает 5–6 колесами. У мельника цивилизованная дочка, недурна. На мельнице великолепная рыбная ловля.
8) The manor garden. Tulips and oarene are in bloom. The white acacia has not yet flowered.
8) Господский сад. Цветут тюльпаны и оарень. Белая акация еще не цвела.
9) The manor house. Old-fashioned furniture. Living in it are: the mistress of the house, A. V., a very kind and gentle old woman; Georges, who plays the piano splendidly, a good-natured fellow; the eldest daughter, Elena, a woman doctor, an intelligent and kind though plain-looking creature, who sends us asparagus every day; the second daughter, Zinaida, also a doctor, blind from a tumor in the brain; the third daughter, Natalya, a schoolteacher who finished at the Bestuzhev courses and speaks in the Ukrainian manner. They all busy themselves with the household, take us out boating, drive us into town, to the neighboring estates, and so on. Cheerful people. The mail arrives daily.
9) Барский дом. Старинная мебель. Обитают в нем: хозяйка А В, очень добрая и ласковая старуха; Жорж, великолепно играющий на рояле, добродушный парень; старшая дщерь Елена, женщина-врач, умное и доброе, хотя некрасивое создание, присылающее нам ежедневно спаржу; вторая дщерь Зинаида, тоже врач, слепая от опухоли в мозгу; третья дщерь Наталья, учительница, кончившая в Бестужевке и говорящая по-хохлацки. Все они занимаются хозяйством, катают нас на лодках, возят в город, в соседние имения и проч. Народ веселый. Почта получается ежедневно.
10) Флигель, в коем обитает с супругой старший сын Линтваревой – Павел.
11) A little garden with an olive tree.
11) Садик с масличным деревом.
12) Here lives the boy Panas, who digs for worms.
12) Тут живет мальчишка Панас, копающий червей.
13) The road to town through the village of Luka, past Kharitonenko’s factory. A cozy village. It lies wherever the wavy line on the drawing runs. The peasants are wealthy. There are no beggars.
13) Дорога в город через деревню Луку, мимо завода Харитоненко. Деревня уютная. Расположена всюду, где проходит волнистая линия. Мужики богатые. Нищих нет.
We dine at one o’clock, drink tea at four; supper is at ten. I take my supper at seven or eight, so as not to go to bed on a full stomach. I do not drink vodka at all. The nights are moonlit.
В час мы обедаем, в 4 пьем чай; ужинаем в 10. Я ужинаю в 7 или в 8 час, чтобы не ложиться спать с полным желудком. Водки не пью вовсе. Ночи лунные.
I fish, but not very much. I have not yet set out live-bait lines. The perch bite the way ruffe do at Babkino. Send me some hooks and a pair of trousers.
Ловлю рыбу, но не очень. Живцов еще не ставил. Окуни берут, как в Бабкине ерши. Пришли мне крючков и штаны.
Give my regards to your father, your aunt, and Alexei. If Nikolai is with you, my regards to him too. There is room here for Semashko. He could live here very well on 12 rubles a month.
Кланяйся папаше, тете и Алексею. Если Николай у нас, то и ему. Для Семашко помещение есть. Он отлично проживет здесь за 12 руб. в мц.
Keep well.
Будь здоров.
Your A. Chekhov.
Твой А. Чехов.