To A. N. Pleshcheyev, 28 June 1888. Sumy.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 28 июня 1888 г. Сумы.
Headnote
1 Written from Sumy on 28 June 1888 to the poet Aleksey Nikolayevich Pleshcheyev, who had recently stayed as a summer guest ("lodger") at the Lintvaryovs’ Luka estate. Chekhov teases him for calling himself "irreplaceable" and insists it is Pleshcheyev’s absence, not his claim, that the household feels.
2 Chekhov gives a lively account of a family excursion to Poltava province and a five-day stay with the Smagin family at Sorochintsy: the journey by carriage, comic mishaps on arrival (Sergei Smagin falling over a bench, Alexander Smagin striking his head on a chestnut tree), the run-down but picturesque Smagin estate, and warm praise for the Smagin siblings, including their sister. He closes with news of who has left Luka for the summer and who has arrived in their place, his own autumn travel plans, and greetings from the household.
28 June.
28 июнь.
Good day, my dear lodger, Aleksey Nikolayevich! Your letter arrived yesterday, but the reproach over the word "irreplaceable" is not accepted and is returned to you, for you truly are irreplaceable to no one else at Luka. Without you there is none of that old bustle, no ice cream, no literary evenings, and above all none of you and your presence, which used to inspire Vata and your other lady admirers... With you here, even the singing and the playing went differently.
Здравствуйте, дорогой мой жилец, Алексей Николаевич! Письмо Ваше вчера получено^, но упрек за слово "незаменимый" не принят и возвращается Вам назад, ибо Вы действительно никем на Луке не заменимы. Без Вас нет уж того движения, нет мороженого, нет литературных вечеров, а главное, нет Вас и Вашего присутствия, вдохновлявшего Вату и прочих почитательниц Ваших... При Вас и пели и играли иначе.
We went to Poltava province. We visited the Smagins, and Sorochintsy too. We drove there in a four-in-hand, in a very comfortable grandfatherly carriage. There was no end of laughter, adventures, misunderstandings, stops, and chance meetings along the road. The whole way we kept coming upon such wonderful, heart-catching landscapes and scenes of country life as can be rendered only in a novel or a novella, never in a short letter. Ah, if only you had been with us and seen our surly driver Roman, whom one could not look at without laughing, if you had seen the places where we spent our nights, the villages eight and ten versts long that we passed through, if you had drunk with us that vile vodka that comes back up on you like seltzer water! What weddings we came upon along the way, what marvelous music sounded in the evening stillness, and how thickly the fresh hay smelled! One could all but sell one’s soul to the devil for the pleasure of gazing at the warm evening sky, at the rivers and puddles mirroring back a languid, mournful sunset... A pity you weren’t there! In that carriage you would have felt as if you were in bed. We ate and drank every half hour, denied ourselves nothing, laughed till it hurt...
Были мы в Полтавск губ. Были и у Смагиных и в Сорочинцах. Ездили мы на четверике, в дедовской, очень удобной коляске. Смеху, приключений, недоразумений, остановок, встреч по дороге было многое множество. Всё время навстречу попадались такие чудные, за душу хватающие пейзажи и жанры, которые поддаются описанию только в романе или в повести, но никак не в коротком письме. Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха, если бы Вы видели места, где мы ночевали, восьми-и десятиверстные села, которыми мы проезжали, если бы пили с нами поганую водку, от которой отрыгается, как после сельтерской воды! Какие свадьбы попадались нам на пути, какая чудная музыка слышалась в вечерней тишине и как густо пахло свежим сеном! То есть душу можно отдать нечистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы, отражающие в себе томный, грустный закат... Жаль, что Вас не было! В коляске Вы чувствовали бы себя, как в постели. Ели мы и пили каждые полчаса, не отказывали себе ни в чем, смеялись до колик...
We arrived at the Smagins’ by night. Our welcome came with a few casualties. Recognizing our voices, Sergei Smagin bolted out of the house, flew toward the gate, and, running into a bench in the dark, stretched himself out full length. Alexander too rushed out of the house and in the dark cracked his forehead full force against an old chestnut tree, after which he went about for three or four days with a red lump on it; Vata bruised her cheek. After the warmest, most joyful greetings, a general causeless fit of laughter broke out, and that same laughter recurred punctually every evening after. In the matter of causeless laughter, Natalya Mikhailovna and Alexander Smagin especially distinguished themselves.
К Смагиным приехали мы ночью. Встреча сопровождалась членовредительством. Узнав наши голоса, Сергей Смагин выскочил из дому, полетел к воротам и, наткнувшись в потемках на скамью, растянулся во весь свой рост. Александр тоже выскочил из дому и в потемках изо всей силы трахнулся лбом о старый каштан, после чего 3–4 дня ходил с красной шишкой; Вата набила себе щеку. После самой сердечной, радостной встречи поднялся общий беспричинный хохот, и этот хохот повторялся потом аккуратно каждый вечер. По части беспричинного хохота особенно отличались Наталья Михайловна и Александр Смагин.
The Smagins’ estate is great and abundant, but old, neglected, and as dead as last year’s cobwebs. The house has settled, the doors will not shut, the tiles on the stove crowd each other and form corners, and young shoots of cherry and plum trees peer out from cracks in the floors. In the room where I slept, a nightingale had built its nest between the window and the shutter, and while I was there little naked nightingale chicks hatched from the eggs, looking like undressed Jewish infants. Solid, dignified storks live on the threshing barn. On the apiary dwells an old man who remembers King Pea and Cleopatra of Egypt.
Именье Смагиных велико и обильно, но старо, запущено и мертво, как прошлогодняя паутина. Дом осел, двери не затворяются, изразцы на печке выпирают друг друга и образуют углы, из щелей полов выглядывают молодые побеги вишен и слив. В той комнате, где я спал, между окном и ставней соловей свил себе гнездо, и при мне вывелись из яиц маленькие, голенькие соловейчики, похожие на раздетых жиденят. На риге живут солидные аисты. На пасеке обитает дед, помнящий царя Гороха и Клеопатру Египетскую.
Everything is decrepit and rotten, but for all that it is poetic, melancholy, and beautiful in the highest degree.
Всё ветхо и гнило, но зато поэтично, грустно и красиво в высшей степени.
The Smagins’ sister is a wonderful creature, once beautiful, good and gentle in the highest degree, with a magnificent black braid and that cast of face which, some six or eight years ago, must have been enchanting, but which now brings on sad thoughts... She is every bit as fine as her brothers, who quite simply charmed me, Sergei especially.
Сестра Смагиных – чудное, когда-то красивое, в высшей степени доброе и кроткое создание с роскошной черной косой и с тем выражением лица, которое, вероятно, лет 6–8 тому назад было пленительно, теперь же наводит на грустные мысли... Она так же хороша, как и ее братья, которые положительно очаровали меня, особливо Сергей.
We stayed with the Smagins five days and left them, having given our word that we would visit them once more this year and a hundred times in the year to come. Their poplars are wondrous.
Прогостили мы у Смагиных 5 дней и уехали, давши им слово, что побываем у них еще раз в этом году и сто раз в будущем. Тополи у них удивительные.
Zhorzh has gone off to Slavyansk, Vata to Kupyansk, Petrovsky to Chernigov. To the Lintvaryovs’ has come the demigod Vorontsov – a most cle-e-ver, politico-economic figure with a Hippocratic countenance, forever silent and pondering the salvation of Russia; staying with me is Barantsevich.
Жорж уехал в Славянск, Вата – в Купянск, Петровский – в Чернигов. К Линтваревым приехал полубог Воронцов – очень вумная, политико-экономическая фигура с гиппократовским выражением лица, вечно молчащая и думающая о спасении России; у меня гостит Баранцевич.
I shall go to Poltava province in August. By the 15th I shall try to be in Feodosia. Well, keep well, happy, and at peace. My bow to all your household.
В Полтавскую губ я поеду в августе. К 15 постараюсь быть в Феодосии. Ну, будьте здоровы, счастливы и покойны. Поклон всем Вашим.
All our household send you their regards.
Все наши шлют Вам свой привет.