To A. S. Suvorin, 3 November 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 3 ноября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 3 November 1888 to Alexei Suvorin, this is a lively, miscellany-style letter that opens as Chekhov is dressing to attend the opening ball of the newly founded Society of Art and Literature, then continues after his return. Its center of gravity is an extended, good-humored critique of a long article the young poet and critic Dmitry Merezhkovsky had just published about Chekhov in "Severny Vestnik," which becomes the occasion for one of Chekhov’s clearest statements on the limits of a "scientific" approach to art and on the shallow habit of sorting literary characters into "successes" and "failures." Around this run shorter items: an account of the ball itself, a wary character sketch of the publisher Nikolai Leikin, a passing mention of unspecified family trouble, theater and vaudeville news, closing regards and signature, and a final request that Suvorin enroll him in the Literary Society.
2 The letter opens with dateline and re-dating (1-2), then Chekhov describes dressing for the opening ball of the Society of Art and Literature, noting that its aims are unclear to him but that its head is the playwright Fedotov, and that he is relieved not to have been elected a member himself, sparing him the dues (3). He then turns to Merezhkovsky’s article about him, using it as a springboard for an extended essay mocking the fashionable desire to find "scientific" laws of artistic creation, and proposing instead that any true law of art can only be reached by an inductive "philosophy of creation" that studies what is common to acknowledged masterpieces (4-5). continues the critique of Merezhkovsky specifically, objecting to his sorting of Chekhov’s characters into stock "failures" and citing an unnamed monk-hymnographer character from one of Chekhov’s own stories as a case that resists such labeling, before Chekhov breaks off to go to the ball. picks up on his return, giving a deflating account of the evening: a strained "unity" theme, a dull crowd, an awkward moment when a listener criticized one of Chekhov’s stories being read aloud without recognizing the author was present, and a closing complaint about pretentious, shallow decor mistaken for artistic taste. is a wary, affectionate character sketch of the publisher Nikolai Leikin as a nervous, self-interested "bourgeois" who reads hidden motives into everything. mentions, without detail, a "small misfortune" involving one of Chekhov’s brothers. is a brief, free-standing remark about Frenchwomen using atropine eye drops for cosmetic effect.-12 give theater news: chaos at Korsh’s theater complicated by a burst coffee-pot that scalded an actress and put a stop to Chekhov’s own vaudeville "The Bear," amid Chekhov’s hope that Alexei Maslov’s play might still be staged. sends regards to Suvorin’s household, is the signature, adds a note on the seasonal rhythm of Chekhov’s vaudeville-writing, and closes with Chekhov’s request that Suvorin enroll him as a member of the Literary Society.
3 November.
3 ноябрь.
Good day, Alexei Sergeyevich! I’m putting on my tailcoat right now to go to the opening of the Society of Art and Literature, to which I’m invited as a guest. There will be a proper ball. What the goals and means of this society are, who belongs to it, and so on – I don’t know. I know only that at its head stands Fedotov, the author of many plays. They didn’t elect me a member, which I’m very glad of, since I have no wish at all to pay 25 roubles in membership dues for the privilege of being bored. If there’s anything interesting or funny, I’ll write and tell you; Lensky is going to read my stories.
Здравствуйте, Алексей Сергеевич! Сейчас облекаюсь во фрачную пару, чтобы ехать на открытие Общества искусств и литературы, куда я приглашен в качестве гостя. Будет форменный бал. Какие цели и средства у этого общества, кто там членом и проч.– я не знаю. Знаю только, что во главе его стоит Федотов, автор многих пьес. Членом меня не избрали, чему я очень рад, так как взносить 25 руб. членских за право скучать – очень не хочется. Если будет что-нибудь интересное или смешное, то напишу Вам; Ленский будет читать мои рассказы.
In "Severny Vestnik" (November issue) there’s an article by the poet Merezhkovsky about my person. The article is long. I recommend its ending to your attention. It’s characteristic. Merezhkovsky is still very young, a student, all but a natural scientist. Whoever has absorbed the wisdom of the scientific method and thereby knows how to think scientifically lives through no small number of enchanting temptations. Archimedes wanted to turn the earth over, and today’s hot heads want to embrace the immeasurable scientifically, want to find the physical laws of creation, to grasp the general law and formulas by which the artist, feeling them instinctively, creates musical pieces, landscapes, novels, and so forth. These formulas probably do exist in nature. We know that in nature there is a, b, c, d, do, re, mi, fa, sol, that there is the curve, the straight line, the circle, the square, green, red, blue... we know that all of this in a certain combination gives a melody, or verses, or a picture, just as simple chemical substances in a certain combination give wood, or stone, or the sea, but we know only that the combination exists – the order of that combination is hidden from us. Whoever possesses the scientific method senses in his soul that a musical piece and a tree have something in common, that both are created according to equally correct, simple laws. Hence the question: what, then, are these laws? Hence the temptation – to write a physiology of creation (Boborykin), and among the younger and more timid – to appeal to science and the laws of nature (Merezhkovsky). A physiology of creation probably does exist in nature, but dreams of it ought to be cut short at the very outset. If critics take their stand on scientific ground, no good will come of it: they’ll waste a decade, write a great deal of ballast, and tangle the question up even more – and that’s all. Thinking scientifically is good everywhere, but the trouble is that scientific thinking about creation will in the end, willy-nilly, be reduced to a chase after "little cells," or "centers," in charge of the creative faculty, and then some dull-witted German will discover these cells somewhere in the temporal lobe of the brain, another won’t agree with him, a third German will agree, and a Russian will skim the article about the little cells and dash off a summary in "Severny Vestnik," "Vestnik Yevropy" will start picking that summary apart, and for some three years an idle craze will hang in the Russian air, one that will bring the dullards income and popularity and stir up nothing but irritation in intelligent people.
В "Сев вестнике" (ноябрь) есть статья поэта Мережковского о моей особе. Статья длинная. Рекомендую Вашему вниманию ее конец. Он характерен. Мережковский еще очень молод, студент, чуть ли не естественник. Кто усвоил себе мудрость научного метода и кто поэтому умеет мыслить научно, тот переживает немало очаровательных искушений. Архимеду хотелось перевернуть землю, а нынешним горячим головам хочется обнять научно необъятное, хочется найти физические законы творчества, уловить общий закон и формулы, по которым художник, чувствуя их инстинктивно, творит музыкальные пьесы, пейзажи, романы и проч. Формулы эти в природе, вероятно, существуют. Мы знаем, что в природе есть а, б, в, г, до, ре, ми, фа, соль, есть кривая, прямая, круг, квадрат, зеленый цвет, красный, синий..., знаем, что всё это в известном сочетании дает мелодию, или стихи, или картину, подобно тому как простые химические тела в известном сочетании дают дерево, или камень, или море, но нам только известно, что сочетание есть, но порядок этого сочетания скрыт от нас. Кто владеет научным методом, тот чует душой, что у музыкальной пьесы и у дерева есть нечто общее, что та и другое создаются по одинаково правильным, простым законам. Отсюда вопрос: какие же это законы? Отсюда искушение – написать физиологию творчества (Боборыкин), а у более молодых и робких – ссылаться на науку и на законы природы (Мережковский). Физиология творчества, вероятно, существует в природе, но мечты о ней следует оборвать в самом начале. Если критики станут на научную почву, то добра от этого не будет: потеряют десяток лет, напишут много балласта, запутают еще больше вопрос – и только. Научно мыслить везде хорошо, но беда в том, что научное мышление о творчестве в конце концов волей-неволей будет сведено на погоню за "клеточками", или "центрами", заведующими творческой способностью, а потом какой-нибудь тупой немец откроет эти клеточки где-нибудь в височной доле мозга, другой не согласится с ним, третий немец согласится, а русский пробежит статью о клеточках и закатит реферат в "Сев вестн", "Вестник Европы" начнет разбирать этот реферат, и в русском воздухе года три будет висеть вздорное поветрие, которое даст тупицам заработок и популярность, а в умных людях поселит одно только раздражение.
For those tormented by the scientific method, to whom God has given the rare talent of thinking scientifically, there is, in my opinion, only one way out – a philosophy of creation. One can gather into a heap everything best created by artists across all ages, and, making use of the scientific method, grasp what is common to them, what makes them alike and what determines their value. This common element will be the law. Works that are called immortal have a great deal in common; if you throw out that common element from any one of them, the work will lose its value and its charm. That means this common element is necessary and constitutes the conditio sine qua non an indispensable condition (Latin). of any work laying claim to immortality.
Для тех, кого томит научный метод, кому бог дал редкий талант научно мыслить, по моему мнению, есть единственный выход – философия творчества. Можно собрать в кучу всё лучшее, созданное художниками во все века, и, пользуясь научным методом, уловить то общее, что делает их похожими друг на друга и что обусловливает их ценность. Это общее и будет законом. У произведений, которые зовутся бессмертными, общего очень много; если из каждого из них выкинуть это общее, то произведение утеряет свою цену и прелесть. Значит, это общее необходимо и составляет conditio sine qua non непременное условие (лат.). всякого произведения, претендующего на бессмертие.
For young people it’s more useful to write criticism than verse. Merezhkovsky writes smoothly and youthfully, but on every page he takes fright, makes reservations, and gives ground – a sign that he himself hasn’t clarified the question for himself... He honors me with the title of poet, my stories with the title of novellas, my heroes with the title of failures – which means he’s blowing on the same old rut. It’s high time to drop failures, superfluous men, and so on, and think up something of one’s own. Merezhkovsky calls my monk, the composer of akathist hymns, a failure. What sort of failure is that? God grant everyone such a life: he believed in God, he was well fed, and he knew how to compose... To divide people into the successful and the failed means looking at human nature from a narrow, prejudiced point of view... Are you a success or not? And I? And Napoleon? Your Vasily? Where’s the criterion here? One would have to be God to be able to tell the successful from the failed without erring... I’m off to the ball.
Для молодежи полезнее писать критику, чем стихи. Мережковский пишет гладко и молодо, но на каждой странице он трусит, делает оговорки и идет на уступки – это признак, что он сам не уяснил себе вопроса... Меня величает он поэтом, мои рассказы – новеллами, моих героев – неудачниками, значит, дует в рутину. Пора бы бросить неудачников, лишних людей и проч. и придумать что-нибудь свое. Мережк моего монаха, сочинителя акафистов, называет неудачником. Какой же это неудачник? Дай бог всякому так пожить: и в бога верил, и сыт был, и сочинять умел... Делить людей на удачников и на неудачников – значит смотреть на человеческую природу с узкой, предвзятой точки зрения... Удачник Вы или нет? А я? А Наполеон? Ваш Василий? Где тут критерий? Надо быть богом, чтобы уметь отличать удачников от неудачников и не ошибаться... Иду на бал.
I’ve come back from the ball. The society’s aim is "unity." One learned German trained a cat, a mouse, a hobby-hawk, and a sparrow to eat from the same plate. That German had a system, but the society has none at all. Deadly dull. Everyone wandered about the rooms pretending they weren’t bored. Some young lady sang, Lensky read my story (whereupon one of the listeners said, "A rather weak story!", and Levinsky had the stupidity and the cruelty to interrupt him with the words, "And here’s the author himself! Allow me to introduce you," and the listener sank through the floor with embarrassment), people danced, ate a poor supper, were shortchanged by the footmen... If actors, artists, and men of letters really do make up the best part of society, that’s a pity. Society must be in a sorry state if its best part is so poor in colors, in wishes, in intentions, so poor in taste, in beautiful women, in initiative... They stood a Japanese dummy in the entryway, stuck a Chinese parasol in the corner, hung a carpet on the staircase railing, and think that’s artistic. There’s a Chinese parasol, but no newspapers. If an artist, in decorating his own apartment, goes no further than a museum dummy with a halberd, shields and fans on the walls, and if all this is not accidental but felt and deliberately underscored, then he’s not an artist but a monkey performing a sacred rite.
Вернулся я с бала. Цель общества – "единение". Один ученый немец приучил кошку, мышь, кобчика и воробья есть из одной тарелки. У этого немца была система, а у общества никакой. Скучища смертная. Все слонялись по комнатам и делали вид, что им не скучно. Какая-то барышня пела, Ленский читал мой рассказ (причем один из слушателей сказал: "Довольно слабый рассказ!", а Левинский имел глупость и жестокость перебить его словами: "А вот и сам автор! Позвольте вам представить", и слушатель провалился сквозь землю от конфуза), танцевали, ели плохой ужин, были обсчитаны лакеями... Если актеры, художники и литераторы в самом деле составляют лучшую часть общества, то жаль. Хорошо должно быть общество, если его лучшая часть так бедна красками, желаниями, намерениями, так бедна вкусом, красивыми женщинами, инициативой... Поставили в передней японское чучело, ткнули в угол китайский зонт, повесили на перила лестницы ковер и думают, что это художественно. Китайский зонт есть, а газет нет. Если художник в убранстве своей квартиры не идет дальше музейного чучела с алебардой, щитов и вееров на стенах, если всё это не случайно, а прочувствовано и подчеркнуто, то это не художник, а священнодействующая обезьяна.
Got a letter from Leikin today. He writes that he was at your place. He’s a good-natured and harmless man, but a bourgeois to the marrow of his bones. If he goes anywhere or says anything, it’s invariably with some ulterior motive. He says every word of his own strictly premeditated, and every word of yours, however casually it may have been said, he winds around his finger, in the full conviction that he, Leikin, needs it that way – otherwise his books won’t sell, his enemies will triumph, his friends will abandon him, his creditor will chase him off... A fox fears for its own skin every minute, and so does he. A subtle diplomat! If he talks about me, it means he wants to toss a pebble into the garden of the "nihilists" who ruined me (Mikhailovsky), and of my brother Alexander, whom he hates. In his letters to me he warns me, frightens me, advises me, reveals secrets to me... Unhappy, lame martyr! He could live out his life in peace right to the end, but some demon keeps interfering...
Получил сегодня от Лейкина письмо. Пишет, что был у Вас. Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Лейкину, это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит... Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он. Тонкий дипломат! Если говорит обо мне, то это значит, что он хочет бросить камешек в огород "нигилистов", которые меня испортили (Михайловский), и брата Александра, которого он ненавидит. В своих письмах ко мне он меня предостерегает, пугает, советует, открывает мне тайны... Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает...
There’s a small misfortune in my family, which I’ll tell you about when we meet. Thunder has struck down on the head of one of my brothers, and that thunder won’t let me work or be at peace. What a sentence it is, Creator, to be the head of a family!
У меня в семье маленькое несчастье, о котором сообщу при свидании. Грянул гром на голову одного из братьев, и этот гром не дает мне работать и быть покойным. Что за комиссия, создатель, быть главою семейства!
Frenchwomen, out of coquetry, to have large pupils, put atropine in their eyes – and nothing happens to them.
Француженки из кокетства, чтобы иметь большие зрачки, пускают в глаза атропин – и ничего.
Petipa is reading Maslov’s play. There’s chaos at Korsh’s. The steam coffee-pot burst and scalded Rybchinskaya’s face, Glama-Meshcherskaya has left for Petersburg, Solovtsov’s life-companion Glebova is ill, and so on. There’s no one to act, no one obeys, everyone shouts, argues... It looks like the elaborate, costume-heavy play will be rejected in horror... And I would have liked "The Seducer" put on. I am not troubling myself for Maslov’s sake, but simply out of pity for the stage and out of self-respect. One must try with all one’s strength to see the stage pass out of grocers’ hands into literary hands, or else the theater will perish.
Пьесу Маслова читает Петипа. У Корша кавардак. Лопнул паровой кофейник и обварил у Рыбчинской лицо, Глама-Мещерская уехала в Петерб, у Соловцова больна подруга жизни Глебова и т. д. Играть некому, никто не слушается, все кричат, спорят... По-видимому, обстановочная, костюмная пьеса будет с ужасом отвергнута... А мне хотелось бы, чтоб "Обольстителя" поставили. Я не ради Маслова хлопочу, а просто из сожаления к сцене и из самолюбия. Надо всеми силами стараться, чтобы сцена из бакалейных рук перешла в литературные руки, иначе театр пропадет.
The coffee-pot killed my "Bear." Rybchinskaya is ill, and there’s no one to act.
Кофейник убил моего "Медведя". Рыбчинская больна, и играть некому.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Vaudevilles can be published in the summer, but in winter it’s inconvenient. In summer I’ll turn out a vaudeville every month, but in winter I’ll have to deny myself that pleasure.
Водевили можно печатать летом, а зимою неудобно. Летом я каждый месяц буду давать по водевилю, а зимою надо отказаться от этого удовольствия.
Enroll me as a member of the Literary Society. When I arrive, I’ll attend.
Запишите меня в члены Литературного общества. Когда приеду, буду посещать.