To A. S. Suvorin, 6 January 1889. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 6 января 1889 г. Москва.
Headnote
1 A brisk, businesslike letter of 6 January 1889 from Moscow to Alexei Sergeyevich Suvorin ("A. S."), Chekhov’s publisher, friend, and frequent theatrical intermediary. Written the same day as the neighboring letters to the actors Alexander Lensky and (via Lensky) Praskovya Nikulina, it continues the same running errand: distributing corrected copies of Suvorin’s play "Tatyana Repina" to the Moscow cast ahead of a production, and settling accounts with the bookseller Rassokhin, who is selling copies on commission.
2 Chekhov reports on hotel arrangements at the Loskutnaya for Suvorin’s coming visit; on the sale and distribution of copies of "Tatyana Repina" through Rassokhin, including a small comic aside about overcharging him "on principle"; on fan mail from anonymous female readers in Petersburg whose stamps he pockets without replying; and, at greater length, on the delicate business of managing corrections to the actors’ scripts (particularly the role of Adashev) without confusing the cast before rehearsals.
3 The letter closes with travel logistics, thanks for money received, a message to be passed to "Alexei Alexeyevich" about not arriving before Shrovetide, an extended and craft-minded critique of an unnamed one-act play or monologue sent to him for comment (probably by Suvorin), and a passage of affectionate but clear-eyed skepticism about the writer Dmitry Grigorovich, whom Chekhov judges to be secretly "tendentious" and driven by fear of losing others’ favor.
6 January 1889. Moscow.
6 января 1889 г. Москва.
6 Jan.
6 янв.
I am a terribly busy man. I’ve been pelting you with letters.
Я ужасно деловой человек. Забросал Вас письмами.
I was at the Loskutnaya. There are no free rooms just now, but by the 10th–11th, it seems, No. 7 will be vacated – it has three rooms and a fourth for an entryway. The price is 8 roubles a day. Steam heating. Stove heating is to be had only at the "Dresden," where the ministers put up. If you let me know a day ahead what day you’re leaving, I’ll check in at the Loskutnaya, and, should No. 7 be vacated, I’ll keep it for you.
Был в Лоскутной. Свободных номеров пока нет, но к 10–11, кажется, очистится 7 No, имеющий 3 комнаты и четвертую переднюю. Цена 8 рублей в сутки. Отопление духовое. Печное отопление есть только в "Дрездене", где останавливаются министры. Если Вы за сутки уведомите меня о дне Вашего выезда, то я справлюсь в Лоскутной и, буде 7 No очистится, оставлю его за Вами.
Work is in full swing. 20 copies have been handed over to Rassokhin and have already gone into circulation. (You sent me not 24 copies but only 22.) I skinned Rassokhin for 10 roubles, on principle – not to give this man anything for free. Of these ten I’ll give three to the poor fellow who comes to me from the agents, a very zealous lad. Seven stay with me.
Работа кипит. 20 экз. вручены Рассохину и пошли уже в дело. (Выслали Вы мне не 24 экз., а только 22.) Содрал с Рассохина 10 рублей из принципа – ничего не давать даром этому человеку. Из этих десяти дам три тому бедняге, который ходит ко мне из контрагентствам очень усердный парень. Семь за мной.
From Petersburg I keep getting letters from ladies unknown to me, asking me to explain to them why I write thus and not otherwise. They enclose stamps for the reply. The stamps I pocket, and the answers I do not send.
Из Петербурга от неизвестных мне особ женского пола получаю письма с просьбой – разъяснить им, почему я пишу так, а не этак. Прилагают на ответ марки. Марки я зажуливаю, а ответов не посылаю.
A ring at the door. A messenger from the agency brought 2 copies of "Tatyana" with an inscription on the envelope: "Defective, but corrected by me in pencil." I gave the messenger 3 roubles. He left enchanted.
Звонок. Посланный из контрагентства принес 2 экз. "Татьяны" с надписью на конверте! "Дефектные, но мной исправленные карандашом". Дал посланному 3 рубля. Ушел очарованный.
As to the two copies, I hesitated a little, and I ask leave to keep them by me until your arrival. The thing is, today I sent Nikulina and Lensky each a copy from yesterday’s consignment, asked them to check their roles against these copies, and announced that there would be no more corrections. And yet in the last two copies, which I have just received, are precisely the corrections you telegraphed me about: "Hold off on the corrections to Adashev." These corrections I am keeping safe: they were made by your own hand in one of the copies sent 5–6 days ago...
Относительно двух экземпляров я немножко задумался и прошу позволения удержать их у себя до Вашего приезда. Дело в том, что сегодня я послал Никулиной и Ленскому по экземпляру из вчерашнего присыла, попросил их сверить по экземплярам свои роли и объявил, что поправок больше не будет. А между тем в последних двух экз, крые я сейчас получил, имеются те поправки, о коих Вы мне телеграфировали: "С поправками к Адашеву подождите". Эти поправки я берегу: они сделаны Вами рукописно в одном из экземпляров, присланных 5–6 дней назад...
I ask you to hold off with new corrections. I’m afraid the actors will mix up their copies and start to grumble. These people often refuse to understand and often get confused. All the corrections you made in the copies just received, you can put to use at the rehearsals – that’s the easiest and most convenient way to do it. I’ll keep the copies safe, so don’t bring any with you from Petersburg. There are so few corrections in Adashev’s role that they can be handed to Lensky the day before the performance – and even that won’t be too late.
Я прошу погодить с новыми поправками. Боюсь, чтобы актеры не перепутали экземпляры и не стали сердиться. Эти люди часто не хотят понимать и часто путают. Все поправки, сделанные Вами в только что полученных экз., Вы пустите в дело на репетициях – это легче всего сделать и удобно. Экземпляры я сберегу, так что с собою из Петерб Вы не берите. Поправок в адашевской роли так мало, что их можно будет вручить Ленскому за день до спектакля – и то не поздно.
Come a little earlier. It’s been a long while since I’ve seen Lensky. He’s playing twice a day, they say, and is worn out.
Приезжайте пораньше. Давно уж я не видел Ленского. Играет он по 2 раза в день и, говорят, замучился.
I received the hundred roubles – my thanks.
Сто рублей получил – благодарю.
Tell Alexei Alexeyevich that he’ll see "Tatyana Repina" in Moscow at Shrovetide; let him not come before Shrovetide. He’ll wait for me, and we’ll travel to Moscow together from Petersburg.
Скажите Алексею Алексеевичу, что "Татьяну Репину" в Москве он увидит на масленой; пусть раньше масленой не приезжает. Он подождет меня, и мы вместе приедем в Москву из Питера.
I like the monologue. The opening is very original. There’s a great deal of cliché: the cousin, the glove, the calling-card falling out of a pocket, the eavesdropping... In one-act pieces one ought to write nonsense – that’s where their strength lies. Play it so that the wife really means to run off – she’s grown bored and wants new sensations – and he really threatens to put horns on her second husband... The talk about horns is good. The eavesdropping isn’t needed: let the husband come home just at the moment the wife has finished writing her letter and has gone for a minute to say goodbye to a friend, so as then to come back home and fetch her luggage. The language is exactly right as it is – that’s how it should be.
Монолог мне нравится. Очень оригинально начало. Много шаблона: кузен, перчатка, карточка, выпадающая из кармана, подслушиванье... Надо в одноактных вещах писать вздор – в этом их сила. Валяйте так, что жена всерьез хочет бежать – скучно ей стало и захотелось новых ощущений, он всерьез грозит наставить рога ее второму супругу... Разговор о рогах хорош. Подслушиванья не нужно: пусть муж вернется домой в ту пору, когда жена только что написала письмо и поехала на минутку к подруге проститься, чтоб затем вернуться домой и взять багаж. Язык самый подходящий – так и надо.
I’m very fond of Grigorovich, but I don’t believe that he’s afraid on my account. He himself is a tendentious writer and only pretends to be an enemy of tendentiousness. It seems to me that he’s overcome by a constant fear of losing the favor of the people he loves – hence his virtuoso insincerity.
Я Григоровича очень люблю, но не верю тому, что он за меня боится. Сам он тенденциозный писатель и только прикидывается врагом тенденции. Мне кажется, что его одолевает постоянный страх потерять расположение людей, которых он любит, – отсюда и его виртуозная неискренность.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.