8 December 1891. Moscow.

8 декабря 1891 г. Москва.

3 Dec.

3 дек.

Ваше Высокородие!

I received the play and read it carefully. Here is my opinion: 1) By present-day standards it’s very long, and it’s hard to shorten; the monologues, perhaps, could be cut, but eighteen scenes, my dear sir!! And that in a one-act trifle! 2) By present-day standards it is absolutely not fit for the censor and will not be allowed by the censorship. It will have to be sent to the censor, and in it, to say nothing of the adultery, good does not triumph over evil in the end, an immoral Excellency figures in it, and the word "minister" is mentioned more than once. For that, my good man, it’s Siberia!

Пьесу получил и внимательно прочел. Вот мое мнение: 1) По нынешним временам, она очень длинна, и сократить ее трудно; монологи, пожалуй, сократить можно, но 18 явлений, сударь мой!! Это в одноактной-то безделушке! 2) По нынешним временам, она безусловно не цензурна и цензурою дозволена не будет. Ее придется посылать в цензуру, а в ней, не говоря уж об адюльтере, добро в конце концов не побеждает зла, фигурирует безнравственное превосходительство и часто упоминается слово "министр". Да за это, батенька, в Сибирь!

That the censor won’t let it through, I am convinced. If you’re not afraid of wasting two revenue stamps for nothing (1 ruble 60 kopecks), then write to me, and I’ll send it to the censor – that is, you, the heirs, gentlemen, will send me a petition, and I’ll send it along with it. In case the censorship should permit it (which I deeply doubt), the play could be given to: 1) Korsh, and 2) Nemirovich-Danchenko, a friend of mine who sits on the Theatrical-Literary Committee, on whom depends the fate of a play yearning to appear on the state stage.

Что цензура не пропустит, я в этом убежден. Если Вы не боитесь загубить даром две гербовые марки (1 р. 60 к.), то напишите мне, и я пошлю в цензуру, т. е. Вы, гг. наследники, пришлете мне прошение, а я вместе с ним пошлю. В случае если бы цензура разрешила (во что я глубоко не верю), то пьесу можно отдать: 1) Коршу и 2) Немировичу-Данченко, моему приятелю, состоящему членом в Театрально-литературном комитете, от которого зависит судьба пьесы, жаждущей появиться на казенной сцене.

There’s no need at all to speak with Shilovsky. It’s necessary, and obligatory, to change the play’s title, since the censorship keeps lists of every play ever banned by the censor. There’s no statute of limitations there. Once you’ve lost your rights, that’s the end of it. So think it over carefully and write to me. Your will is sacred to me!!!

С Шиловским говорить совсем не нужно. Следует, и это обязательно, переменить название пьесы, так как в цензуре имеются списки всех пьес, когда-либо запрещенных цензурою. Тут давности не полагается. Уж коли лишен прав, так шабаш. Вот подумайте хорошенько и напишите мне. Воля Ваша для меня священна!!!

After the 10th I will probably leave for Petersburg, so try to send your answer before the 10th. And send some money along with it, say two or three thousand.

После 10-го я, вероятно, уеду в Питер, а потому постарайтесь прислать ответ до 10-го. Пришлите кстати и денег, этак тысячи две-три.

To Maria Vladimirovna I wish with all my soul a speedy recovery and peace of mind. I meant to write her a letter about Vladimir Petrovich, whom I loved, but I was stopped by the thought that we shall all die, just as Vladimir Petrovich did, and that no condolences or regrets help where the matter is beyond mending. You won’t bring him back to life.

Марии Владимировне от всей души желаю скорейшего выздоровления и душевного покоя. Хотел было написать ей письмо насчет Владимира Петровича, которого я любил, но меня остановило соображение, что все мы умрем, так же как Владимир Петрович, и что никакие соболезнования и сожаления не помогут там, где дело непоправимо. Не воскресишь ведь.

I would terribly like to visit Babkino. If only for an hour. But I doubt I’ll get away. Up to my neck in work, and I need to go to Petersburg besides. Masha will probably come to see you. She talks about it every day.

Мне бы ужасно хотелось побывать в Бабкине. Хоть на один час. Но едва ли я вырвусь. Работы по горло, да и в Питер нужно. Маша, вероятно, приедет к вам. Она каждый день об этом толкует.

Well then, keep well. A deep bow to Maria Vladimirovna, Vasilisa Panteleyevna, Yelizaveta Alexandrovna, and Father Fyodor. I’ve put down three tickets in my own name. If I win a hundred thousand, I’ll donate a thousand to the Nikulino church, for Father Fyodor’s comfort and the parishioners’ benefit, and I’ll lend you ten thousand. Such generosity! A rare heart!

Одначе будьте здоровы. Низкий поклон Марии Владимировне, Василисе Пантелевне, Елизавете Александровне и о. Федору. Я записал па себя три билета. Если выиграю сто тысяч, то пожертвую в Никулинскую церковь тысячу, о. Федору на утешение и прихожанам на пользу, а Вам дам взаймы десять тысяч. Вот доброта! Редкое сердце!

Yours, A. Chekhov.

Ваш А. Чехов.

To A. S. Kiselev, 8 December 1891. Moscow.

Cite this passage

Support this project