To A. S. Suvorin, 20 May 1890. Tomsk.
А. С. СУВОРИНУ, 20 мая 1890 г. Томск.
Headnote
it opens with a dateline and a warm salutation ("Well, hello at last!"), runs to sustained multi-paragraph narrative and reflection, and closes with a conventional epistolary sign-off and signature, followed by a one-line postscript – none of the compressed, article-dropping terseness that marks a telegram in this corpus. The addressee is Alexei Sergeyevich Suvorin, Chekhov’s publisher, editor of "Novoye Vremya," and principal correspondent during this period.
this is one of the first dispatches of Chekhov’s journey across Siberia toward Sakhalin Island, written from Tomsk roughly a third of the way into the overland leg. Chekhov recounts the brutal conditions of the trip by horse-drawn cart from Tyumen – physical pain in the early days, a bout of coughing blood (кровохарканье, i.e. hemoptysis, a symptom of the tuberculosis that would eventually kill him) brought on by exhaustion and irregular eating, floods that forced repeated swaps between cart and boat, ruined boots. He explains the travel notes he is sending Suvorin for possible publication (these became the basis of "From Siberia"), describes going hungry and dreaming of food, mocks the terrible sausage he bought in Tyumen, thanks Suvorin for news of a planned encyclopedic dictionary and offers to help edit it that winter, gives his Sakhalin mailing address, tallies his travel expenses (including selling his trunk and buying a leather bag and a carriage), recounts a comic interruption by a starstruck deputy police-master who is himself an aspiring writer and who, after showing off a gold nugget and asking for vodka, invites Chekhov to visit the local brothels – which Chekhov does, returning to write a single blunt line of disgust. He asks after mutual friends and Suvorin’s family, jokes about wanting to fight a tiger for the amusement of the Suvorin children, reflects at some length on the strange relationship to sleep, drink, and time produced by days of continuous travel, gives a terse, unflattering assessment of Tomsk, and closes with affectionate greetings to Suvorin’s wife and a complaint about his pen and ink.
This letter is the fourth entry (pismo-4) in its numbered batch and forms a matched pair in sequence with the surrounding Sakhalin-journey letters of May 1890; the six travel-note "chapters" it announces sending to Suvorin are the seed of what became "Из Сибири" ("From Siberia").
Tomsk, 20 May.
Томск, 20 май.
Well, hello at last! Greetings to you from a Siberian man, dear Alexei Sergeyevich! I’ve missed you and our correspondence terribly.
Наконец, здравствуйте! Привет Вам от сибирского человека, милый Алексей Сергеевич! Соскучился я по Вас и по переписке ужасно.
But let me start from the beginning. In Tyumen I was told that the first steamer to Tomsk left on the 18th of May. I had to gallop there by horse. For the first three days every vein and joint of mine ached, then I got used to it and felt no pain at all. Only from the lack of sleep and the constant wrestling with luggage, from the jolting and the going hungry, I had a spell of coughing blood, which spoiled my mood, none too good to begin with. The first days were bearable, but then a cold wind blew up, the floodgates of heaven opened, the rivers flooded the meadows and roads. Again and again I had to trade the carriage for a boat. You’ll read about my war with the flood and the mud in the enclosed pages; I left out there that my tall boots turned out too narrow and that I went through the mud and water in felt boots, and that my felt boots turned to jelly. The road is so vile that in the last two days of my journey I made only 70 versts.
Однако начну сначала. В Тюмени мне сказали, что первый пароход в Томск идет 18-го мая. Пришлось скакать на лошадях. В первые три дня болели все жилы и суставы, потом же привык и никаких болей не чувствовал. Только от неспанья и постоянной возни с багажом, от прыганья и голодовки было кровохарканье, которое портило мне настроение, и без того неважное. В первые дни было сносно, но потом задул холодный ветер, разверзлись хляби небесные, реки затопили луга и дороги. То и дело приходилось менять повозку на лодку. О войне моей с разливом и с грязью Вы прочтете в прилагаемых листках; я там умолчал, что мои большие сапоги оказались узкими и что я по грязи и по воде ходил в валенках и что валенки мои обратились в студень. Дорога так гнусна, что в последние два дня своего вояжа я сделал только 70 верст.
On leaving, I promised to send you travel notes, starting from Tomsk, since the road between Tyumen and Tomsk has long since been described and worked over a thousand times. But in your telegram you expressed the wish to have my Siberian impressions as soon as possible, and even, sir, had the cruelty to reproach me for a weak memory, that is, as though I’d forgotten about you. On the road it was flatly impossible to write; I kept a short diary in pencil and can offer you now only what’s set down in that diary. So as not to write at great length and get tangled up, I’ve divided all my recorded impressions into chapters. I’m sending you six chapters. They were written for you personally. I wrote only for you, and so wasn’t afraid of being too subjective in my notes, and wasn’t afraid that there might be more Chekhovian feelings and thoughts in them than Siberia. If you find any lines interesting and worthy of print, then hand them over to beneficent publicity, signing my name, and print them too as separate little chapters, a spoonful an hour. A general title could be given: "From Siberia," then "From Transbaikalia," then "From the Amur," and so on.
Уезжая, я обещал присылать Вам путевые заметки, начиная с Томска, ибо путь между Тюменью и Томском давно уже описан и эксплоатировался тысячу раз. Но Вы в Вашей телеграмме изъявили желание иметь от меня сибирские впечатления возможно скорее и даже, сударь, имели жестокость попрекнуть меня в слабой памяти, т. е. в том, как будто я забыл о Вас. Дорогою писать было положительно невозможно; я вел короткий дневник карандашом и могу предложить Вам теперь только то, что в этом дневнике записано. Чтобы не писать очень длинно и не запутаться, я все свои записанные впечатления разделил на главы. Посылаю Вам шесть глав. Написаны они лично для Вас. Писал я только для Вас и потому не боялся быть в своих заметках слишком субъективным и не боялся, что в них больше чеховских чувств и мыслей, чем Сибири. Если какие строки найдете интересными и достойными печати, то передайте их благодетельной гласности, подписав мою фамилию и печатая их тоже отдельными главками, через час по столовой ложке. Общее название можно дать "Из Сибири", потом "Из Забайкалья", потом "С Амура" и т. д.
You’ll get a new batch from Irkutsk, where I’m going tomorrow and where I won’t be traveling less than 10 days – the road is bad. I’ll send a few more chapters, and I’ll go on sending them regardless of whether you print them or not. Read them, and when you’ve had enough, telegraph me: "Stop it!"
Новую порцию Вы получите из Иркутска, куда я еду завтра и куда буду ехать не меньше 10 дней – дорога плоха. Вышлю опять несколько глав и буду высылать, независимо от того, будете Вы печатать или нет. Читайте, а когда надоест, то телеграфируйте мне: "Уймись!"
The whole way I’ve been hungry as a dog. I stuffed my belly with bread so as not to dream of turbot, asparagus, and so on. I even dreamed of buckwheat kasha. Dreamed of it for hours at a stretch.
Всю дорогу я голодал, как собака. Набивал себе брюхо хлебом, чтобы не мечтать о тюрбо, спарже и проч. Даже о гречневой каше мечтал. По целым часам мечтал.
In Tyumen I bought myself some sausage for the road, but what a sausage! When you take a piece into your mouth, there’s a smell as if you’d walked into a stable at the very moment the drivers are pulling off their foot wrappings; and when you start to chew, the feeling is as if you’d sunk your teeth into a dog’s tail smeared with tar. Ugh! I ate it a couple of times and threw it away.
В Тюмени я купил себе на дорогу колбасы, но что за колбаса! Когда берешь кусок в рот, то во рту такой запах, как будто вошел в конюшню в тот самый момент, когда кучера снимают портянки; когда же начинаешь жевать, то такое чувство, как будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный в деготь. Тьфу! Поел раза два и бросил.
I got one telegram from you and a letter in which you write that you want to publish an encyclopedic dictionary. I don’t know why, but the news of this dictionary made me very glad. Publish it, my dear fellow! If I’m fit to be one of your workers, I give you November and December for it; I’ll be living in Petersburg those months. I’ll sit at it from morning to night.
Получил от Вас одну телеграмму и письмо, в котором Вы пишете, что хотите издавать энциклопедический словарь. Не знаю почему, но весть об этом словаре меня очень порадовала. Издавайте, голубчик! Если я гожусь в работники, то отдаю Вам ноябрь и декабрь; буду жить эти месяцы в Питере. От утра до ночи буду сидеть.
I wrote my travel notes out fair in Tomsk, in the foulest hotel-room surroundings, but with care and no small wish to please you. I imagine he’s a bit bored in Feodosia, and it’s hot there – let him read about the cold. These notes go to you in place of a letter, which had been taking shape in my head the whole way. In return, send me to Sakhalin all your critical feuilletons, except the first two, which I’ve already read; arrange also to have Peschel’s "Völkerkunde" sent there too, except the first two issues, which I already have.
Свои путевые заметки писал я начисто в Томске при сквернейшей номерной обстановке, но со старанием и не без желания угодить Вам. Думаю, ему скучновато в Феодосии и жарко, пусть почитает о холоде. Заметки эти идут к Вам вместо письма, которое складывалось у меня в голове в продолжение всего пути. За это Вы высылайте мне на Сахалин все Ваши критические фельетоны, кроме первых двух, которые я читал; распорядитесь также, чтобы мне высылали туда же "Народоведение" Пешеля, кроме первых двух выпусков, которые я уже имею.
Mail reaches Sakhalin both by sea and through Siberia, so if people write to me, I’ll get correspondence often. Don’t lose my address: Sakhalin Island, Alexandrovsky Post.
Почта на Сахалин идет и морем, и через Сибирь; значит, если мне будут писать, я буду часто получать корреспонденцию. Не потеряйте мой адрес: о. Сахалин, Александровский пост.
Ah, what expenses! Gevalt! Thanks to the flood I paid the drivers almost double everywhere, and sometimes triple, since the work is convict labor, hellish. My trunk, my dear little chest, turned out to be inconvenient on the road: it takes up a lot of room, knocks against your side, rattles, and worst of all, threatens to break. "Don’t take trunks with you on a long journey!" – good people told me, but that advice only came back to me halfway there. So what? I’m leaving my trunk behind in Tomsk, in lodgings, and bought myself instead some sort of leather brute of a bag, which has the convenience of flattening itself out on the floor of the tarantass however you like. I paid 16 rubles. Further... Galloping the relay stations to the Amur – that’s torture. You’ll smash yourself and all your luggage to pieces. I was advised to buy a carriage. Bought one today for 130 rubles. If I don’t manage to sell it in Sretensk, where my horse-drawn road ends, I’ll be left flat and howling. Today I dined with the editor of the "Siberian Herald," Kartamyshev. A local Nozdryov, a broad nature... Drank away 6 rubles.
Ах, какие расходы! Гевалт! Благодаря разливу я везде платил возницам почти вдвое, а иногда втрое, ибо работа каторжная, адская. Чемодан мой, милейший сундучок, оказался неудобным в дороге: занимает много места, толкает в бок, гремит, а главное – грозит разбиться. "Не берите с собой в дальнюю дорогу сундуки!" – говорили мне добрые люди, но этот совет припомнился мне только на полдороге. Что ж? Оставляю свой чемодан в Томске на поселении, а вместо него купил себе какую-то кожаную стерву, которая имеет то удобство, что распластывается на дне тарантаса, как угодно. Заплатил 16 рублей. Далее... На перекладных скакать до Амура – это пытка. Разобьешь и себя и весь свой багаж. Посоветовали купить повозку. Купил сегодня за 130 рублей. Если не удастся продать ее в Сретенске, где кончается мой лошадиный путь, то я останусь на бобах и взвою. Сегодня обедал с редактором "Сибирского вестника" Картамышевым. Местный Ноздрев, широкая натура... Пропил 6 рублев.
Stop! I’m told the deputy police-master wishes to see me. What’s this?!?
Стоп! Докладывают, что меня желает видеть помощник полициймейстера. Что такое?!?
A false alarm. The policeman turns out to be a lover of literature, and even a writer himself; he came to pay homage to me. He’s gone home for his drama and, it seems, means to treat me to it... He’ll be back any minute and interrupt my writing to you again...
Тревога напрасная. Полицейский оказывается любителем литературы и даже писателем; пришел ко мне на поклонение. Поехал домой за своей драмой и, кажется, хочет угостить меня ею... Сейчас приедет и опять помешает писать к Вам...
Write to me about Feodosia, about Tolstoy, about the sea, about the gudgeon, about our mutual friends.
Пишите мне о Феодосии, о Толстом, о море, о бычках, об общих знакомых.
Hello, Anna Ivanovna! God bless you. I think of you often.
Анна Ивановна, здравствуйте! Господь Вас благословит. Я о Вас часто думаю.
Stop! The policeman is back. He hasn’t read his drama, though he brought it along, but he treated me to a story instead. Not bad, but too provincial. He showed me a gold nugget. Asked for vodka. I don’t recall a single Siberian intellectual who, having come to see me, didn’t ask for vodka. He told me he’s got himself a "bit of a love affair" – a married woman; gave me his petition to the highest authority for a divorce to read. Then he proposed that we go and have a look at the Tomsk houses of tolerance.
Стоп! Вернулся полицейский. Он драмы не читал, хотя и привез ее, но угостил рассказом. Недурно, но только слишком местно. Показывал мне слиток золота. Попросил водки. Не помню ни одного сибирского интеллигента, который, придя ко мне, не попросил бы водки. Говорил, что у него завелась "любвишка" – замужняя женщина; дал прочесть мне прошение на высочайшее имя насчет развода. Затем предложил мне съездить посмотреть томские дома терпимости.
Back from the houses of tolerance. Revolting. Two in the morning.
Вернувшись из домов терпимости. Противно. Два часа ночи.
Why is Alexei Alexeyevich in Riga? You wrote about it. How is his health? Now I’ll write to you punctually from every town and from every one of those stations where they won’t give me horses, that is, where they force me to spend the night. And how glad I am when I’m forced by necessity to stay somewhere overnight! No sooner do you flop into bed than you’re asleep already. Here, when you’re traveling and not sleeping at night, you prize sleep above everything; there’s no greater pleasure on earth than sleep, when you want to sleep. In Moscow, in Russia generally, as I understand now, I never wanted to sleep. I only lay down because I had to. But now! One more observation: on the road you don’t want spirits at all. I couldn’t drink. I smoked a great deal. Thinking goes badly. My thoughts somehow won’t hang together. Time flies fast, so that you don’t notice the time at all from 10 in the morning to 7 in the evening. Soon after morning, evening comes on. It’s the way it is during a long illness. From the wind and the rains my face has grown covered in fish scales, and looking at myself in the mirror, I don’t recognize my former noble features.
Зачем Алексей Алексеевич в Риге? Вы об этом писали. Как его здоровье? Теперь уж я буду писать Вам аккуратно из каждого города и из каждой той станции, где мне не будут давать лошадей, т. е. заставят меня ночевать. А как я рад, когда по необходимости остаюсь где-нибудь ночевать! Не успеешь бултыхнуть в постель, как уж спишь. Здесь, когда едешь и не спишь ночью, сон ценишь превыше всего; на земле нет выше наслаждения, как сон, когда хочется спать. В Москве, вообще в России, как теперь я понимаю, мне никогда не хотелось спать. Ложился только потому, что надо. Зато теперь! Еще одно замечание: в дороге совсем не хочется спиртного. Я не мог пить. Курил очень много. Думается плохо. Мысли как-то не вяжутся. Время бежит быстро, так что совсем не замечаешь времени от 10 часов утра до 7 часов вечера. После утра вскоре наступает вечер. Так бывает во время затяжной болезни. От ветра и дождей у меня лицо покрылось рыбьей чешуей, и я, глядя на себя в зеркало, не узнаю прежних благородных черт.
I won’t describe Tomsk. In Russia all towns are alike. Tomsk is a dull, drunken town; there are no pretty women at all, the lawlessness is Asiatic. The town is remarkable for one thing: its governors die in it.
Томска описывать не буду. В России все города одинаковы. Томск город скучный, нетрезвый; красивых женщин совсем нет, бесправие азиатское. Замечателен сей город тем, что в нем мрут губернаторы.
I embrace you warmly. I kiss both of Anna Ivanovna’s hands and bow to the ground before her. It’s raining. Goodbye, be well and happy. If my letters turn out short, careless, or dry, don’t take offense, for on the road one can’t always be oneself and write as one would like. The ink is foul, and stray hairs and little bits keep landing on the pen.
Обнимаю Вас крепко. Анне Ивановне целую обе руки и кланяюсь до земли. Идет дождь. До свиданья, будьте здоровы и счастливы. Если письма мои будут кратки, небрежны или сухи, то не посетуйте, ибо в дороге не всегда можно быть самим собою и писать так, как хочется. Чернила скверные, а на перо вечно садятся какие-то волоски и кусочки.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Describe your Feodosia house for me. Do you like it?
Опишите Ваш феодосийский дом. Нравится ли Вам?