To the Chekhovs, 17 May 1890. Krasnyy Yar -- Tomsk.
ЧЕХОВЫМ, 14--17 мая 1890 г. Красный Яр -- Томск.
Headnote
Written 14–17 May 1890 from the road between Krasny Yar and Tomsk (the letter is composed piecemeal over several days and sent as one packet, with its own internal datelines for 14, 16, and 17 May), this is one of Chekhov’s long travel-diary letters home from the overland leg of his journey to Sakhalin, addressed collectively to his mother (Yevgenia Yakovlevna), his sister Masha (Maria Pavlovna), his brother Misha (Mikhail Pavlovich), and "all my own" – the usual recipients of the Sakhalin road letters, which Chekhov intended as a shared family record as much as private correspondence. He is traveling by horse-drawn tarantass and ferry across Western Siberia, having left Tyumen (the western terminus of the railway at that date) on 3 May; the letter covers the stretch from the plain east of Yekaterinburg through to his arrival in Tomsk on the evening of 15 May, written up and finished in a Tomsk hotel room in the small hours.
The letter is a sustained, section-by-section travel account rather than a single anecdote: the empty, still-wintry Siberian plain and its extraordinary waterfowl (3); the cold and the tramps/exiles who rob and maim each other but never travelers, alongside a long appreciative digression on Siberian peasant cleanliness, prosperity, and food – praised in general, but the actual dishes (duck chowder, dirty soup, brick tea) mocked at length (4); village/station geography (5); a first night of frost, jolting, and a frightening bout of foot pain he fears is frostbite (6); a visit from a local police official interrupts the writing (7); arrival in Tomsk and the boot trouble resolved (8–9); morning tea with the peasant women, an extended aside on the absence of diphtheria but presence of smallpox, and a vignette of a feldsher cupping a dying Jewish cancer patient, followed by warm general remarks on the Jewish and Polish exile populations and Tatars, and a broad reflection on Russia’s "good people" undone by cold and corrupt officials (10–11); food shortages and abstention from vodka (12); a second interruption, this time by a drunken newspaper editor (13–14); a passage on his own improving health on the road – appetite up, coughing and blood-spitting gone, hemorrhoids quiet – alongside a description of days blurring together (15); the letter’s centerpiece, a detailed, almost cinematic account of a three-troika highway collision at night that could have killed him, narrated with careful reassurance to his mother that it "all ended happily" (16); the onset of rains and the ordeal of river crossings by ferry, including a bittern’s call personified as a message from the Lintvaryov family back home (17); an extended, harrowing account of fording flooded meadows toward the Irtysh on foot and by cart, unharnessing horses to lead them across washed-out footbridges, and a night stranded in a ferrymen’s hut waiting out the wind (18–20); the river crossing itself, more waiting, an encounter with a blinded, begging exile who sings liturgical music indiscriminately and is despised by Chekhov for scorning the peasants who feed him (21); a small comic discovery about station privies (22); further flood delays at the Ob and Tom rivers, a chance meal of cabbage soup treated as a triumph, and an old Polish clerk’s story about a passing Austrian count who might have helped him but didn’t know he was there (23–24); a second dramatic river crossing, this time by an overloaded boat in a sudden squall, with Chekhov coolly noting which garments he would shed first if the boat capsized (25); a night at the house of a baptized Jew, Ilya Markovich, interrupted by the boisterous arrival of a drunken police assessor and his abused, alcoholic clerk "Kolya" (26); a comic, unflattering vignette of the assessor’s conduct on the road the next day, including a stop at a Jewish-run shop (27); arrival in Tomsk (28); closing Tomsk material: impassable mud, greetings to a long list of named family and friends (29); a laconic naturalist’s tally – no poplars, no nightingales, magpies and cuckoos present (30); a telegram from his publisher Suvorin (31); the closing blessing and signature (32–33); acknowledgment of Misha’s letter (34); an apology for the letter’s length and disorder, written by candlelight at 3 a.m., with instructions for mail to be sent on to Sakhalin (35); brief personal/ business notes – money, stitches from a recent operation, a friend’s civil decoration (36); a one-line note about a theater poster (37); a note on the unusually cold, wet spring and a historical flood comparison (38); eating sweets (39); detailed medical instructions for his sister Masha’s tonsil surgery (40); waiting out the rains in Tomsk, the road ahead to Irkutsk, and a decent restaurant reached only through the mud (41); and a closing note about going to the bathhouse (42).
14 May 90. The village of Yar, 45 versts from Tomsk.
14 май 90 г. Село Яр, в 45 вер от Томска.
My magnificent mama, superb Masha, sweet Misha, and all my own! In Yekaterinburg I received a reply telegram from Tyumen: "First steamer to Tomsk leaves 18 May." That meant I had to go by horse, like it or not. So I did. I left Tyumen on 3 May, having spent 2–3 days in Yekaterinburg, which I used to repair my coughing, hemorrhoid-ridden person. Across Siberia they carry you by post-horse or by hired horse. I took the hired kind – it’s all the same. They sat God’s own servant down in a little wicker cart and drove him off behind a pair. You sit in the basket, you look at God’s own light like a siskin, and you think about nothing at all... The Siberian plain begins, it seems, right from Yekaterinburg and ends the devil knows where; I’d say it’s very like our south-Russian steppe, if not for the scrubby birch woods you come across here and there, and the cold wind pricking your cheeks. Spring hasn’t started yet. There’s no greenery at all, the woods are bare, the snow hasn’t all melted; on the lakes stands a dull, frosted ice. On 9 May, St Nicholas’s day, there was a frost, and today, the 14th, an inch and a half of snow fell. Only the ducks speak of spring. Ah, what a number of ducks! Never in my life have I seen such an abundance of duck. They fly overhead, they flush up around the tarantass, they swim on the lakes and in the puddles – in short, with a bad gun I could shoot a thousand of them in a day. You can hear wild geese calling... There are plenty of those here too. Strings of cranes and swans turn up often... In the birch scrub black grouse and hazel grouse go fluttering about. The hares, which nobody here eats or shoots, sit up without a shred of misgiving on their hind legs and, ears cocked, follow the passing traveler with a curious eye. They cross the road so often that here it isn’t even considered a bad omen.
Великолепная моя мамаша, превосходная Маша, сладкий Миша и все присные мои! В Екатеринбурге я получил ответную телеграмму из Тюмени: "Первый пароход в Томск пойдет 18 мая". Это значило, что мне нужно было, хочешь не хочешь, скакать на лошадях. Так и сделал. Из Тюмени выехал я 3 мая, прожив в Екатеринбурге 2–3 дня, крые употребил на починку своей кашляющей и геморройствующей особы. Возят через Сибирь почтовые и вольные. Я взял последних: всё равно. Посадили меня раба божьего в корзинку-плетушку и повезли на паре. Сидишь в корзине, глядишь на свет божий, как чижик, и ни о чем не думаешь... Сибирская равнина начинается, кажется, от самого Екатеринбурга и кончается чёрт знает где; я сказал бы, что она очень похожа на нашу южнорусскую степь, если бы не мелкий березняк, попадающийся то там, то сям, и если бы не холодный ветер, покалывающий щеки. Весна еще не начиналась. Зелени совсем нет, леса голы, снег не весь растаял; на озерах стоит матовый лед. 9 мая в день св. Николая был мороз, а сегодня 14-го выпал снег в 1 1/2 вершка. О весне говорят одни только утки. Ах, как много уток! Никогда в жизни я не видел такого утиного изобилия. Летают над головой, вспархивают около тарантаса, плавают в озерах и в лужах, короче, в один день из плохого ружья я настрелял бы тысячу штук. Слышно, как кричат дикие гуси... Их здесь тоже много. Часто попадаются вереницы журавлей и лебедей... В березняке порхают тетерева и рябчики. Зайцы, которых здесь не едят и не стреляют, ничтоже сумняся стоят на задних лапках и, вздернув уши, любопытным взором провожают едущих. Они так часто перебегают дорогу, что это здесь не считается дурною приметой.
Cold going... I have a sheepskin coat on. My body’s fine, warm enough, but my feet are freezing. I wrap them in a leather greatcoat – doesn’t help... I have two pairs of trousers on. Well, and so you go on and on... The verst-posts flash by, the puddles, the little birch woods... Now we’ve overtaken settlers, then a convoy of prisoners... We met tramps with kettles on their backs; these gentlemen wander the whole Siberian highway unmolested. One moment they’ll cut an old woman’s throat to take her skirt for foot-wrappings, the next they’ll tear the tin number-plate off a verst-post – it’ll come in handy – or crack a passing beggar’s skull open, or gouge out the eyes of a fellow exile, but the ones simply driving through they never touch. In general, as far as robbery goes, travel here is perfectly safe. From Tyumen to Tomsk neither the post-drivers nor the free ones can remember a single case of a traveler being robbed of anything; when you go into the station house you leave your things out in the yard; asked whether they’ll be stolen, people just smile. Robbery and murder on the road isn’t even something people talk about. It seems to me that if I lost my money at a station or in the cart, the driver who found it would certainly bring it back to me and never even boast of it. In general the people here are good, kind, and possessed of splendid traditions. Their rooms are furnished simply, but cleanly, with pretensions to luxury; the beds are soft, all featherbeds and big pillows, the floors are painted or spread with homemade woven rugs. This is explained, of course, by their prosperity – by the fact that a family holds an allotment of 16 desyatinas of black earth, and that on that black earth good wheat grows (wheat flour costs 30 kopecks a pood here). But not everything can be explained by prosperity and full stomachs; some of it has to be put down to their manner of living. When you go into a room at night where people are sleeping, your nose catches neither must nor the "Russian smell." True, one old woman, handing me a teaspoon, wiped it on her backside, but on the other hand they won’t sit you down to tea without a tablecloth, they don’t belch in your presence, they don’t pick through their hair; when they bring you water or milk they don’t keep their fingers in the glass, the dishes are clean, the kvass is as clear as beer – in general, a cleanliness our Ukrainians can only dream of, and Ukrainians are far cleaner than Russians proper! The bread they bake here is the tastiest I know; in the first days I stuffed myself on it. The pies are good too, and the pancakes, and the fritters, and the round loaves that remind you of the pitted Ukrainian bagels. The pancakes are thin... But everything else doesn’t suit a European stomach. For instance, everywhere they treated me to "duck chowder." It’s a thoroughly nasty thing: a cloudy liquid with bits of wild duck floating in it and unboiled onion; the ducks’ gizzards aren’t properly cleaned out, and so, landing in your mouth, they make you think your mouth and your rectum \anus (Lat.).\ have traded places. Once I asked them to boil me a meat soup and fry some perch. The soup they brought was oversalted, dirty, with shriveled scraps of skin standing in for meat, and the perch still had its scales on. Here they make cabbage soup out of salt beef, and fry the same salt beef. Just now they served me fried salt beef: revolting; I chewed a bit and threw it away. The tea here is brick tea. It’s an infusion of sage and cockroaches, going by the taste; by the color it’s not tea at all but something like communion wine gone bad. Incidentally, I brought half a pound of tea, five pounds of sugar, and three lemons with me from Yekaterinburg. The tea ran out, and there’s nowhere to buy more. In the wretched little towns even the officials drink brick tea, and the best shops don’t carry tea dearer than 1 ruble 50 kopecks a pound. I’ve had to drink sage.
Холодно ехать... На мне полушубок. Телу ничего, хорошо, но ногам зябко. Кутаю их в кожаное пальто – не помогает... На мне двое брюк. Ну-с, едешь, едешь... Мелькают верстовые столбы, лужи, березнячки... Вот перегнали переселенцев, потом этап... Встретили бродяг с котелками на спинах; эти господа беспрепятственно прогуливаются по всему сибирскому тракту. То старушонку зарежут, чтобы взять ее юбку себе на портянки, то сорвут с верстового столба жестянку с цифрами – сгодится, то проломят голову встречному нищему или выбьют глаза своему же брату ссыльному, но проезжающих они не трогают. Вообще в разбойничьем отношении езда здесь совершенно безопасна. От Тюмени до Томска ни почтовые, ни вольные ямщики не помнят, чтобы у проезжающего украли что-нибудь; когда идешь на станцию, вещи оставляешь на дворе; на вопрос, не украдут ли, отвечают улыбкой. О грабежах и убийствах по дороге не принято даже говорить. Мне кажется, потеряй я свои деньги на станции или в возке, нашедший ямщик непременно возвратил бы мне их и не хвастался бы этим. Вообще народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями. Комнаты у них убраны просто, но чисто, с претензией на роскошь; постели мягкие, всё пуховики и большие подушки, полы выкрашены или устланы самоделковыми холщовыми коврами. Это объясняется, конечно, зажиточностью, тем, что семья имеет надел из 16 десятин чернозема и что на этом черноземе растет хорошая пшеница (пшеничная мука стоит здесь 30 коп. за пуд). Но не всё можно объяснить зажиточностью и сытостью, нужно уделить кое-что и манере жить. Когда ночью входишь в комнату, в которой спят, то нос не чувствует ни спирали, ни русского духа. Правда, одна старуха, подавая мне чайную ложку, вытерла ее о задницу, но зато вас не посадят пить чай без скатерти, при вас не отрыгивают, не ищут в голове; когда подают воду или молоко, не держат пальцы в стакане, посуда чистая, квас прозрачен, как пиво,– вообще чистоплотность, о которой наши хохлы могут только мечтать, а ведь хохлы куда чистоплотнее кацапов! Хлеб пекут здесь превкуснейший; я в первые дни объедался им. Вкусны и пироги, и блины, и оладьи, и калачи, напоминающие хохлацкие ноздреватые бублики. Блины тонки... Зато всё остальное не по европейскому желудку. Например, всюду меня потчевали "утячьей похлебкой" Это совсем гадость: мутная жидкость, в которой плавают кусочки дикой утки и неварёный лук; утиные желудки не совсем очищены от содержимого и потому, попадая в рот, заставляют думать, что рот и rectum задний проход (лат.). поменялись местами. Я раз попросил сварить суп из мяса и изжарить окуней. Суп мне подали пресоленый, грязный, с закорузлыми кусочками кожи вместо мяса, а окуни с чешуей. Варят здесь щи из солонины; ее же и жарят. Сейчас мне подавали жареную солонину: преотвратительно; пожевал и бросил. Чай здесь пьют кирпичный. Это настой из шалфея и тараканов – так по вкусу, а по цвету – не чай, а матрасинское вино. Кстати сказать, я взял с собою из Екатеринбурга 1/2 ф чаю, 5 ф сахару и 3 лимона. Чаю не хватило, а купить негде. В паршивых городках даже чиновники пьют кирпичный чай и самые лучшие магазины не держат чая дороже 1 р. 50 к. за фунт. Пришлось пить шалфей.
The distance between stations is set by the distance between each two neighboring villages: 20–40 versts. The villages here are large, there are no hamlets or homesteads. Everywhere there are churches and schools; the huts are of wood, and some are two stories.
Расстояние между станциями определяется расстоянием между каждыми двумя соседними деревнями: 20–40 верст. Деревни здесь большие, поселков и хуторов нет. Везде церкви и школы; избы деревянные, есть и двухэтажные.
Toward evening the puddles and the road start to freeze, and by night it’s a real frost, fit for a fur coat... Brrr! It’s a jolting ride, because the mud turns into frozen ruts. It turns your soul inside out... By dawn you’re worn out with cold, jolting, and the little bells; you long desperately for warmth and a bed... While they change the horses you doze off in some corner and drop straight to sleep, and a minute later the driver is already tugging your sleeve, saying, "Get up, friend, time to go!" On the second night I began to feel a sharp toothache in my heels. Unbearably painful. I ask myself: have I gotten frostbite?
К вечеру лужи и дорога начинают мерзнуть, а ночью совсем мороз, хоть доху надевай... Бррр! Тряско, потому что грязь обращается в кочки. Выворачивает душу... К рассвету страшно утомляешься от холода, тряски и колокольчиков; страстно хочется тепла и постели... Пока меняют лошадей, прикурнешь где-нибудь в уголке и тотчас же заснешь, а через минуту возница уже дергает за рукав и говорит: "Вставай, приятель, пора!" Во вторую ночь я стал чувствовать острую зубную боль в пятках. Невыносимо больно. Спрашиваю себя: не отморозил ли?
But I can’t write just now. The assessor has arrived (that is, the police superintendent). We’ve been introduced and we’re talking. Till tomorrow.
Однако писать нельзя. Приехал заседатель (т. е. становой). Познакомились и разговариваем. До завтра.
Tomsk, 16 May.
Томск 16 мая.
It turned out to be the high boots, too narrow in the heel, that were to blame. Sweet Misha, if you ever have children, which I don’t doubt you will, leave them this last testament: never chase after cheapness. The cheapness of Russian goods is a diploma certifying their worthlessness. To my mind it’s better to go barefoot than to wear cheap boots. Picture my torment! Every so often I climb out of the cart, sit down on the damp ground, and pull off my boots to let my heels rest. How comfortable that is in a frost! I had to buy felt boots in Ishim... So I traveled on in felt boots, until they went soft and sodden from the wet and the mud.
Виноваты оказались ботфорты, узкие в задниках. Сладкий Миша, если у тебя будут дети, в чем я не сомневаюсь, то завещай им не гнаться за дешевизною. Дешевизна русского товара – это диплом на его негодность. По-моему, лучше босиком ходить, чем в дешевых сапогах. Представьте мое мучение! То и дело вылезаю из возка, сажусь на сырую землю и снимаю сапоги, чтобы дать отдохнуть пяткам. Как это удобно в мороз! Пришлось купить в Ишиме валенки... Так и ехал в валенках, пока они у меня не раскисли от сырости и грязи.
In the morning around 5 or 6 there’s tea-drinking in the hut. Tea on the road is a true blessing. Now I know its worth, and I drink it with the fury of Yanov. It warms you, chases off sleep, and with it you eat a great deal of bread, and bread, for want of any other food, has to be eaten in large quantities; that’s why the peasants eat so much bread and bread-stuff. You drink your tea and talk with the women, who are sensible here, devoted to their children, tender-hearted, hardworking, and freer than in European Russia; their husbands don’t scold or beat them, because the women are just as tall and strong and clever as their lords; when their husbands are away they drive the post-horses themselves; they love a pun. Children aren’t kept under strict discipline; they’re spoiled. The children sleep on soft bedding, as much as they like, drink tea and eat alongside the men, and scold them back when the men tease them fondly. There’s no diphtheria. Smallpox reigns here, but strangely it isn’t as contagious here as in other places: two or three fall ill, die – and the epidemic is over. There are no hospitals and no doctors. The feldshers do the doctoring. Bloodletting and cupping on a grand, savage scale. Along the road I examined a Jew suffering from liver cancer. The Jew was wasted away, barely breathing, but that didn’t stop the feldsher from putting twelve cupping-glasses on him. Speaking of Jews. Here they plow, drive the post-horses, run the river crossings, trade, and are registered as peasants, because they are in fact, both de jure and de facto, peasants. They’re held in general respect, and, according to the assessor, are often elected village elders. I saw a zhid, tall and thin, who wrinkled his nose in disgust and spat when the assessor told his filthy stories; a fastidious soul; his wife cooked an excellent fish soup. The wife of the zhid with the cancer treated me to pike roe and the most delicious white bread. You don’t hear anything about Jewish exploitation.
Утром часов в 5–6 чаепитие в избе. Чай в дороге – это истинное благодеяние. Теперь я знаю ему цену и пью его с остервенением Янова. Он согревает, разгоняет сон, при нем съедаешь много хлеба, а хлеб за отсутствием другой еды должен съедаться в большом количестве; оттого-то крестьяне едят так много хлеба и хлебного. Пьешь чай и разговариваешь с бабами, которые здесь толковы, чадолюбивы, сердобольны, трудолюбивы и свободнее, чем в Европе; мужья не бранят и не бьют их, потому что они так же высоки, и сильны, и умны, как их повелители; они, когда мужей нет дома, ямщикуют; любят каламбурить. Детей не держат в строгости; их балуют. Дети спят на мягком, сколько угодно, пьют чай и едят вместе с мужиками и бранятся, когда те любовно подсмеиваются над ними. Дифтерита нет. Царит здесь черная оспа, но странно, она здесь не так заразительна, как в других местах: двое-трое заболеют, умрут – и конец эпидемии. Больниц и врачей нет. Лечат фельдшера. Кровопускание и кровососные банки в грандиозных, зверских размерах. Я по дороге осматривал одного еврея, больного раком печени. Еврей истощен, еле дышит, но это не помешало фельдшеру поставить ему 12 кровососных банок. Кстати об евреях. Здесь они пашут, ямщикуют, держат перевозы, торгуют и называются крестьянами, потому что они в самом деле и de jure и de facto крестьяне. Пользуются они всеобщим уважением, и, по словам заседателя, нередко их выбирают в старосты. Я видел жида, высокого и тонкого, который брезгливо морщился и плевал, когда заседатель рассказывал скабрезные анекдоты; чистоплотная душа; его жена сварила прекрасную уху. Жена того жида, что болен раком, угощала меня щучьей икрой и вкуснейшим белым хлебом. О жидовской эксплоатации не слышно.
Speaking of which, a word on the Poles too. You run into exiles sent here from Poland in 1864. Good, hospitable, and most delicate people. Some live very richly, others very poorly and serve as station clerks. The first sort, after the amnesty, went home to their own country, but soon came back to Siberia – it’s richer here; the second sort dream of their homeland, though they’re already old and sick. In Ishim a certain rich squire, Zalessky, whose daughter looks like Sasha Kiseleva, treated me to an excellent dinner for a ruble and gave me a room to sleep in; he keeps a tavern, has turned into a fist-hard money-grubber to the marrow of his bones, fleeces everyone, but the gentleman still shows through, in his manners, at his table, in everything. He doesn’t go back to his homeland out of greed, out of greed he endures the snow on St Nicholas’s day; when he dies, his daughter, who was born in Ishim, will stay on here forever – and so black eyes and delicate features will go on multiplying across Siberia! These chance admixtures of blood are needed, for the people of Siberia are plain. There isn’t a dark-haired one among them. Perhaps I should write to you about the Tatars too? Very well. There aren’t many of them here. Good people. In Kazan province even the priests speak well of them, and in Siberia they’re "better than the Russians" – so the assessor told me, in front of Russians, who confirmed it by their silence. My God, how rich Russia is in good people! If not for the cold, which robs Siberia of its summer, and if not for the officials, who corrupt the peasants and the exiles, Siberia would be the richest and happiest land on earth.
Кстати уж и о поляках. Попадаются ссыльные, присланные сюда из Польши в 1864 г. Хорошие, гостеприимные и деликатнейшие люди. Одни живут очень богато, другие очень бедно и служат писарями на станциях. Первые после амнистии уезжали к себе на родину, но скоро вернулись назад в Сибирь – здесь богаче, вторые мечтают о родине, хотя уже стары и больны. В Ишиме один богатый пан Залесский, у которого дочь похожа на Сашу Киселеву, угостил меня за 1 рубль отличным обедом и дал мне комнату выспаться; он держит кабак, окулачился до мозга костей, дерет со всех, но все-таки пан чувствуется и в манерах, и в столе, во всем. Он не едет на родину из жадности, из жадности терпит снег в Николин день; когда он умрет, дочка его, родившаяся в Ишиме, останется здесь навсегда – и пойдут таким образом множиться по Сибири черные глаза и нежные черты! Эти случайные примеси крови нужны, ибо в Сибири народ некрасив. Брюнетов совсем нет. Быть может, и про татар написать вам? Извольте. Их здесь немного. Люди хорошие. В Казанской губ о них хорошо говорят даже священники, а в Сибири они "лучше русских" – так сказал мне заседатель при русских, которые подтвердили это молчанием. Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей.
There’s nothing to dine on. Sensible people, when they travel to Tomsk, usually bring along half a pood of provisions. I turned out to be a fool, and so for two weeks I lived on nothing but milk and eggs, which they boil here so that the yolk is hard and the white runny. Such food grows tiresome in two days. In the whole journey I dined properly only twice, not counting the zhid’s fish soup, which I ate while already full from tea. I didn’t drink vodka; Siberian vodka is repulsive, and besides, I’d lost the habit of it by the time I reached Yekaterinburg. And yet vodka is worth drinking. It stirs up the brain, which the road makes sluggish and dull, so that you grow stupid and weak.
Обедать нечего. Умные люди, когда едут в Томск, берут с собою обыкновенно полпуда закусок. Я же оказался дураком, и потому 2 недели питался одним только молоком и яйцами, которые здесь варят так: желток крутой, а белок восмятку. Надоедает такая еда в 2 дня. За всю дорогу я только два раза обедал, если не считать жидовской ухи, которую я ел, будучи сытым после чая. Водку не пил; сибирская водка противна, да и отвык я от нее, пока доехал до Екатеринбурга. Водку же пить следует. Она возбуждает мозг, который от дороги делается вялым и тупым, отчего глупеешь и слабеешь.
Stop! I can’t write: the editor of the "Siberian Herald" has come to introduce himself, Kartamyshev, the local Nozdryov, a drunkard and a wastrel.
Стоп! Нельзя писать: пришел знакомиться редактор "Сибирского вестника" Картамышев, местный Ноздрев, пьяница и забулдыга.
Kartamyshev drank some beer and left. I go on.
Картамышев выпил пива и ушел. Продолжаю.
In the first three days of the journey the jolting and jarring set my collarbones, shoulders, spine, and tailbone aching. I could neither sit, nor walk, nor lie down... But on the other hand all my chest and head pains went away, my appetite grew ravenous beyond anything, and my hemorrhoids – as if they’d taken a mouthful of water – fell silent. From the strain, from the constant fussing with suitcases and so on, and perhaps too from the farewell drinking bouts in Moscow, I used to have spitting of blood in the mornings, which brought on something like despondency in me, stirring up gloomy thoughts, and which stopped by the end of the journey; now I don’t even cough at all; it’s been a long time since I coughed as little as I do now, after two weeks in the open air. And after the first three days of the journey my body grew used to the jolting, and a time set in for me when I stopped noticing how morning turned into noon, and then evening and night. The days flashed by quickly, as in a long illness. You think it isn’t even noon yet, but the peasants say you’d best stay the night, sir, or you might lose your way in the dark; and sure enough, you glance at your watch – it’s past seven in the evening.
В первые три дня вояжа у меня от тряски и толчков разболелись ключицы, плечи, позвонки, кобчик... Ни сидеть, ни ходить, ни лежать... Но зато прошли все грудные и головные боли, разыгрался донельзя аппетит, а геморрой, точно воды в рот набрал – молчок. От напряжения, от частой возни с чемоданами и проч., а быть может, и от прощальных попоек в Москве у меня по утрам бывало кровохарканье, которое наводило на меня нечто вроде уныния, возбуждая мрачные мысли, и которое к концу пути прекратилось; теперь даже кашля нет; давно я так мало кашлял, как теперь, после двухнедельного пребывания на чистом воздухе. После же первых трех дней вояжа тело мое привыкло к тряске и для меня наступило время, когда я стал не замечать, как после утра наступал полдень, а потом вечер и ночь. Дни мелькали быстро, как в затяжной болезни. Думаешь, что еще нет полудня, а мужики говорят, что ты бы, барин, остался ночевать, а то как бы не заблудился ночью; и в самом деле, поглядишь на часы – 8-й час вечера.
They drive fast, but there’s nothing astonishing in that speed. I probably struck a bad stretch of road; in winter they drive faster. Going uphill they tear along at a gallop, and before pulling out of a yard, before the driver has even taken his seat on the box, two or three men hold the horses back. The horses put you in mind of Moscow fire-brigade horses; once I very nearly ran down some old women, and another time I almost collided with a prisoner convoy. Now let me give you the adventure I owe to Siberian travel. Only I ask mama not to moan and wail over it, for it all ended happily. On the night before the 6th of May, toward dawn, a very kind old man was driving me along behind a pair. A little tarantass. I was dozing and, having nothing better to do, watching how, out in the field and in the birch scrub, snake-shaped fires sparkled: it was last year’s grass burning, which they burn off here. Suddenly I hear a drumming clatter of wheels. Coming toward us at full tilt, like a bird, races a post-horse three-in-hand. My old man hurries to pull off to the right, the troika flies past, and in the darkness I make out a huge, heavy mail cart with the returning driver sitting in it. Behind that troika a second one comes tearing along, also at full tilt. We hurry to pull off to the right again... To my great bewilderment and terror, the troika swerves not to the right but to the left... I’d scarcely had time to think, "My God, we’re going to collide!" when a desperate crack rang out, the horses tangled into one dark mass, the shaft-bows came down, my tarantass reared up, and I went flying to the ground, with my suitcases flying after me. But that’s not all... A third troika comes racing on... By rights it should have crushed me and my suitcases to splinters, but, thank God, I hadn’t been asleep, I hadn’t broken anything in the fall, and I managed to jump up so fast that I was able to run clear. "Stop!" I bellowed at the third troika. "Stop!" The troika ran into the second one and came to a halt... Of course, if I’d known how to sleep in a tarantass, or if the third troika had been racing right on the heels of the second, I’d have come home an invalid, or a horseman without a head. The results of the wreck: broken shafts, torn harness, shaft-bows and baggage strewn on the ground, dazed, worn-out horses, and the fright of realizing what danger had just been lived through. It turned out that the first driver had been urging his horses on, while in the other two troikas the drivers had been asleep, and the horses had simply bolted after the first troika on their own, with no one to hold them in. Coming to their senses after the panic, my old man and the drivers of all three troikas fell to cursing like men possessed. Ah, how they cursed! I thought it would end in a fistfight. You can’t imagine what loneliness you feel amid that wild, cursing horde, in the open field, before dawn, in view of near and distant fires devouring the grass but not warming the cold night air by so much as a drop! Ah, how heavy the heart grows! You listen to the cursing, you look at the broken shafts and your own battered baggage, and it seems to you that you’ve been cast into another world, that you’re about to be trampled underfoot... After an hour of cursing my old man started tying the shafts and harness together with bits of rope; my own straps went into service too. We dragged ourselves to the station somehow, barely, stopping every little while...
Везут быстро, но поразительного в этой быстроте ничего нет. Вероятно, я застал дурную дорогу, зимой возят быстрее. На гору несутся вскачь, а прежде чем выехать со двора и прежде чем ямщик сядет на козлы, лошадей держат двое-трое. Лошади напоминают московских пожарных лошадей; однажды я едва не передавил старух, а в другой раз едва не налетел на этап. Теперь извольте вам приключение, которым я обязан сибирской езде. Только прошу мамашу не охать и не причитывать, ибо всё обошлось благополучно. В ночь под 6-е мая на рассвете вез меня один очень милый старик на паре. Тарантасик. Я дремал и от нечего делать поглядывал, как в поле и в березняке искрились змееобразные огни: это горела прошлогодняя трава, которую здесь жгут. Вдруг слышу дробный стук колес. Навстречу во весь дух, как птица, несется почтовая тройка. Мой старик спешит свернуть вправо, тройка пролетает мимо, и я усматриваю в потемках громадную, тяжелую почтовую телегу, в которой сидит обратный ямщик. За этой тройкой несется вторая тройка тоже во весь дух. Мы спешим свернуть вправо... К великому моему недоумению и страху, тройка сворачивает не вправо, а влево... Едва я успел подумать: "Боже мой, сталкиваемся!", как раздался отчаянный треск, лошади мешаются в одну темную массу, дуги падают, мой тарантас становится на дыбы, и я лечу на землю, а на меня мои чемоданы. Но это не всё... Летит третья тройка... По-настоящему, эта должна была искрошить меня и мои чемоданы, но, слава богу, я не спал, ничего не сломал себе от падения и сумел вскочить так быстро, что мог отбежать в сторону. "Стой! – заорал я третьей тройке. – Стой!" Тройка налетела на вторую и остановилась... Конечно, если бы я умел спать в тарантасе или если бы третья тройка неслась тотчас же за второй, то я вернулся бы домой инвалидом или всадником без головы. Результаты крушения: сломанные оглобли, изорванные сбруи, дуги и багаж на земле, оторопевшие, замученные лошади и страх от мысли, что сейчас была пережита опасность. Оказалось, что первый ямщик погнал лошадей, а во вторых двух тройках ямщики спали, и лошади сами понеслись за первой тройкой, некому было править ими. Очнувшись от переполоха, мой старик и ямщики всех трех троек стали неистово ругаться. Ах, как ругались! Я думал, что кончится дракой. Вы не можете себе представить, какое одиночество чувствуешь среди этой дикой, ругающейся орды, среди поля, перед рассветом, в виду близких и далеких огней, пожирающих траву, но ни на каплю не согревающих холодный ночной воздух! Ах, как тяжко на душе! Слушаешь ругань, глядишь на изломанные оглобли и на свой истерзанный багаж, и кажется тебе, что ты брошен в другой мир, что тебя сейчас затопчут... После часовой ругани мой старик стал связывать веревочками оглобли и сбрую; пошли в ход и мои ремни. До станции дотащились кое-как, еле-еле, и то и дело останавливались...
After the 5th or 6th day the rains began, with a strong wind. Rain fell day and night. The leather greatcoat came into its own, saving me from both rain and wind. A marvelous coat. The mud turned impassable, the drivers grew reluctant to travel by night. But the most dreadful thing of all, the thing I’ll never forget as long as I live, is the river crossings. You drive up to a river at night... You and the driver start shouting... Rain, wind, ice floes crawling down the river, the sound of splashing... And, as if to cheer you, a bittern is booming. Bitterns live on the Siberian rivers. So they must go by geography, not by climate... Well, in an hour or so, out of the darkness looms a huge ferry, shaped like a barge; enormous oars, like crayfish claws. The ferrymen are a rowdy lot, mostly exiles sent here by verdict of their own village communities for depraved living. They swear unbearably, they shout, they beg for money for drink... They row you across for a long, long time... agonizingly long! The ferry crawls along... Again that feeling of loneliness, and it seems the bittern is booming on purpose, as if it wants to say: "Don’t be afraid, uncle, I’m here, the Lintvaryovs sent me here from the Psyol!"
После 5–6 дня начались дожди при сильном ветре. Шел дождь днем и ночью. Пошло в дело кожаное пальто, спасавшее меня и от дождя и от ветра. Чудное пальто. Грязь пошла невылазная, ямщики стали неохотно возить по ночам. Но, что ужаснее всего и чего я не забуду во всю мою жизнь, это перевозы через реки. Подъедешь ночью к реке... Начинаешь с ямщиком кричать... Дождь, ветер, по реке ползут льдины, слышен плеск... И кстати радость: кричит бугай. На сибирских реках живут бугаи. Значит, они признают не климат, а географическое положение... Ну-с, через час в потемках показывается громадный паром, имеющий форму баржи; громадные весла, похожие на рачьи клешни. Перевозчики – народ озорной, всё больше ссыльные, присланные сюда по приговорам общества за порочную жизнь. Сквернословят нестерпимо, кричат, просят денег на водку... Везут через реку долго, долго... мучительно долго! Паром ползет... Опять чувство одиночества, и кажется, бугай нарочно кричит, как будто хочет сказать: "Не бойся, дядя, я здесь, Линтваревы с Пела меня сюда прислали!"
On 7 May the free driver, when I asked for horses, said that the Irtysh had flooded and swamped the meadows, that yesterday Kuzma had gone and barely made it back, and that it was impossible to travel, we had to wait... I ask: wait till when? Answer: God alone knows! That’s too indefinite, and besides, I’d given myself my word to rid myself, on this journey, of two vices that had cost me no small amount of money, trouble, and inconvenience – namely, being too yielding and too agreeable. I agree quickly, and so I’ve had to ride on the devil knows what, to pay double sometimes, to wait for hours at a stretch... I started refusing and disbelieving – and my sides grew the lighter for it. For instance, they’d harness up not a proper cart but a plain, jolting wagon. Refuse to go in the wagon, dig your heels in, and a proper cart is sure to appear, though a moment before they’d sworn there wasn’t a cart in the whole village, and so on. Well, then, suspecting that this flooding of the Irtysh had been invented purely so as not to have to drive me through the mud at nightfall, I protested and ordered them to drive on. The peasant, who had heard about the flood from Kuzma and hadn’t seen it himself, scratched his head and agreed; the old men egged him on, saying that in their young days, when they drove the post, they were afraid of nothing. We set off... Mud, rain, a vicious wind, cold... and felt boots on my feet. Do you know what wet felt boots mean? They’re boots made of jelly. We ride on and on, and there before my eyes spreads a vast lake, on which here and there the land shows through in patches, with little bushes sticking up – that’s the flooded meadows. Off in the distance stretches the steep bank of the Irtysh; snow shows white on it... We begin driving out onto the lake. I’d have liked to turn back, but stubbornness gets in the way, and some inexplicable recklessness takes hold, the same recklessness that once made me go bathing in the middle of the Black Sea, off a yacht, and that’s prompted me to any number of foolish things... It must be a kind of madness. We drive on, picking out islets and strips of land. The route is marked by bridges and little footbridges; they’ve been washed away. To cross them you have to unharness the horses and lead them across one at a time... The driver unharnesses, I jump down into the water in my felt boots and hold the horses... Entertaining! And on top of it the rain, the wind... save us, Queen of Heaven! At last we reach an islet where a roofless little hut stands... Through the wet dung wet horses wander about. A peasant comes out of the hut with a long pole and takes on the job of guiding us... With the pole he measures the depth of the water and tests the ground... God grant him health, he brought us out onto a long strip he called the "ridge." He taught us that from this ridge we should try to bear off somewhere to the right – or, I don’t remember, to the left – and come out onto another ridge. And so we did...
7 мая вольный ямщик, когда я попросил лошадей, сказал, что Иртыш разлился и затопил луга, что вчера ездил Кузьма и еле вернулся и что ехать нельзя, нужно обождать... Спрашиваю: до каких пор ждать? Ответ: а господь его знает! Это неопределенно, да и к тому же я дал себе слово отделаться в дороге от двух своих пороков, причинявших мне немало расходов, хлопот и неудобств; это – уступчивость и сговорчивость. Я быстро соглашаюсь, и потому мне приходилось ездить на чёрт знает чем, платить иногда вдвое, ждать по целым часам... Стал я не соглашаться и не верить – и бокам моим стало легче. Например, запрягут не возок, а простую, тряскую телегу. Откажешься ехать на телеге, упрешься, и непременно явится возок, хотя раньше уверяли, что во всей деревне нет возка и т. д. Ну-с, подозревая, что разлив Иртыша придуман только для того, чтобы не везти меня к ночи по грязи, я запротестовал и приказал ехать. Мужик, слыхавший о разливе от Кузьмы и сам его не видавший, почесался и согласился, старики подбодрили его и сказали, что когда в молодости они ямщиковали, то ничего не боялись. Поехали... Грязь, дождь, злющий ветер, холод... и валенки на ногах. Знаете, что значит мокрые валенки? Это сапоги из студня. Едем, едем, и вот перед очами моими расстилается громадное озеро, на котором кое-где пятнами проглядывает земля и торчат кустики – это залитые луга. Вдали тянется крутой берег Иртыша; на нем белеет снег... Начинаем ехать по озеру. Вернуться бы назад, да мешает упрямство и берет какой-то непонятный задор, тот самый задор, который заставил меня купаться среди Черного моря, с яхты, и который побуждал меня делать немало глупостей... Должно быть, психоз. Едем и выбираем островки, полоски. Направление указывают мосты и мостики; они снесены. Чтобы проехать по ним, нужно распрягать лошадей и водить лошадей поодиночке... Ямщик распрягает, я спрыгиваю в валенках в воду и держу лошадей... Занимательно! А тут дождь, ветер... спаси, царица небесная! Наконец добираемся до островка, где стоит избушка без крыши... По мокрому навозу бродят мокрые лошади. Выходит из избушки мужик с длинной палкой и берется провожать... Палкой он измеряет глубину воды и пробует грунт... Дай бог ему здоровья, вывел на длинную полосу, которую называл он "хребтом". Научил, чтоб с этого хребта мы норовили взять куда-то вправо или, не помню, влево, и попасть на другой хребет. Так мы и сделали...
We ride on... In the felt boots it’s as wet as in a privy. It squelches, the stockings are sodden through. The driver is silent and clicks his tongue mournfully. He’d gladly turn back, but it’s too late now, it’s getting dark... At last – oh, joy! – we come out to the Irtysh... The far bank is steep, but this one is gently sloping. This near bank is gnawed and pitted, slippery to look at, repellent, not a trace of vegetation on it... The muddy water, crested with white, lashes against it and springs back again in fury, as if it were revolted to touch such a clumsy, slimy bank, on which, it would seem, only toads and the souls of murderers could live... The Irtysh doesn’t roar or thunder, it seems rather to be knocking on the lids of coffins somewhere down on its own bottom... A cursed impression! The far bank is high, tawny, deserted...
Едем... В валенках сыро, как в отхожем месте. Хлюпает, чулки сморкаются. Ямщик молчит и уныло почмокивает. Он рад бы вернуться, но уже поздно, темнеет... Наконец – о радость! – подъезжаем к Иртышу... Тот берег крутой, а сей – отлогий. Сей изгрызен, скользок на вид, противен, растительности ни следа... Мутная вода с белыми гребнями хлещет по нем и со злобой отскакивает назад, точно ей гадко прикасаться к неуклюжему, осклизлому берегу, на котором, как кажется, могут жить одни только жабы да души убийц... Иртыш не шумит, не ревет, а сдается, как будто он у себя на дне стучит по гробам... Проклятое впечатление! Тот берег высок, бур, пустынен...
A hut; the ferrymen live here. One comes out and announces that the ferry can’t be put out, since bad weather has blown up. The river, he says, is wide, and the wind strong... And so? We had to spend the night in the hut... I remember the night, the snoring of the ferrymen and my driver, the noise of the wind, the beating of the rain, the grumbling of the Irtysh... Before going to sleep, I wrote a letter to Maria Vladimirovna: the Bozharov pool came back to me.
Изба; тут живут перевозчики. Выходит один и заявляет, что паром пускать нельзя, так как поднялась непогода. Река, мол, широкая, а ветер сильный... И что же? Пришлось ночевать в избе... Помню ночь, храп перевозчиков и моего ямщика, шум ветра, стук дождя, ворчанье Иртыша... Перед тем как спать, написал Марии Владимировне письмо: Божаровский омут припомнился.
In the morning they wouldn’t take us across on the ferry: the wind. We had to cross by rowboat. I cross the river, and the rain lashes down, the wind blows, the baggage gets soaked, the felt boots, which had dried by the stove overnight, turn back into jelly. Oh, dear leather greatcoat! If I haven’t caught cold, it’s thanks to it alone. When I get back, rub it with lard or castor oil for its trouble. On the bank I sat a whole hour on my suitcase, waiting for horses to come from the village. I remember climbing the bank was very slippery. In the village I warmed up and drank tea. Exiles came begging for alms. For their sake every family here leavens a pood of wheat flour daily. It’s something like an obligatory duty. The exiles take the bread and drink it away at the tavern. One exile, a ragged, shaven old man, whose eyes had been put out by his fellow exiles in the tavern, hearing that there was a traveler in the room, and taking me for a merchant, began singing and reciting prayers. He sang for the living and for the dead alike, sang the Paschal "Let God arise," and "With the Saints give rest" – there was nothing he didn’t sing! Then he started lying, claiming he was from a Moscow merchant family. I noticed how this drunkard despised the peasants on whose neck he lived!
Утром не захотели везти на пароме: ветер. Пришлось плыть на лодке. Плыву через реку, а дождь хлещет, ветер дует, багаж мокнет, валенки, которые ночью сушились в печке, опять обращаются в студень. О, милое кожаное пальто! Если я не простудился, то обязан только ему одному. Когда вернусь, помажьте его за это салом или касторкой. На берегу целый час сидел на чемодане и ждал, когда из деревни приедут лошади. Помню, взбираться на берег было очень скользко. В деревне грелся и пил чай. Приходили за милостыней ссыльные. Для них каждая семья ежедневно заквашивает пуд пшеничной муки. Это вроде повинности. Ссыльные берут хлеб и пропивают его в кабаке. Один ссыльный, оборванный, бритый старик, которому в кабаке выбили глаза свои же ссыльные, услышав, что в комнате проезжий, и приняв меня за купца, стал петь и читать молитвы. Он и о здравии, и за упокой, пел и пасхальное "Да воскреснет бог", и "Со святыми упокой" – чего только не пел! Потом стал врать, что он из московских купцов. Я заметил, как этот пьяница презирал мужиков, на шее которых жил!
On the 11th I traveled by post. Out of boredom I read the complaint books at the stations. I made a discovery that struck me and that, in the rain and damp, is beyond price: at the post stations there are privies in the entryway. Oh, you can’t appreciate what that means!
11-го поехал на почтовых. От скуки читал на станциях жалобные книги. Сделал открытие, которое меня поразило и которое в дождь и сырость не имеет себе цены: на почтовых станциях в сенях имеются отхожие места. О, вы не можете оценить этого!
On 12 May they wouldn’t give me horses, saying it was impossible to travel because the Ob had flooded and swamped all the meadows. They advised me: "You should go off the highway to Krasny Yar; from there you’ll go by boat some 12 versts to Dubrovino, and at Dubrovino they’ll give you post-horses..." I went by hired horse to Krasny Yar. I arrive in the morning. They say there’s a boat, but I’ll have to wait a little, since the old man has sent it to Dubrovino with a laborer, who is taking the assessor’s clerk. Fine, we’ll wait... An hour passes, then another, a third... Noon comes, then evening... Allah is merciful, how much tea I drank, how much bread I ate, how many thoughts I turned over! And how much I slept! Night comes, and still no boat... Early morning comes... At last, at 9 o’clock, the laborer returns. Heaven be praised, we sail! And what a fine sail it is! The air is still, the oarsmen are good, the islands are lovely... The water has caught people and cattle unawares, and I see peasant women rowing out in boats to the islands to milk the cows. And the cows are thin and dejected... On account of the cold there’s no fodder at all. I sailed 12 versts. At the station in Dubrovino, tea, and with the tea, if you can picture it, they served me waffles... The landlady must be an exile or an exile’s wife... At the next station an old clerk, a Pole, to whom I gave some antipyrine for his headache, complained of poverty and said that not long ago Count Sapieha, chamberlain of the Austrian court, a Pole who helps Poles, had passed through Siberia. "He stopped near the station," the clerk related, "and I didn’t know it! Holy Mother! He’d have helped me! I wrote to him in Vienna, but never got an answer"... and so on. Why am I not Sapieha? I’d have sent the poor fellow home.
12 мая мне не дали лошадей, сказавши, что ехать нельзя, так как Обь разлилась и залила все луга. Мне посоветовали: "Вы поезжайте в сторону от тракта до Красного Яра; там на лодке проедете верст 12 до Дубровина, а в Дубровине вам дадут почтовых лошадей..." Поехал я на вольных в Кр Яр. Приезжаю утром. Говорят, что лодка есть, но нужно немного подождать, так как дедушка послал на ней в Дубровино работника, который повез заседателева писаря. Ладно, подождем... Проходит час, другой, третий... Наступает полдень, потом вечер... Аллах керим, сколько чаю я выпил, сколько хлеба съел, сколько мыслей передумал! А как много я спал! Наступает ночь, а лодки всё нет... Наступает раннее утро... Наконец в 9 часов возвращается работник. Слава небесам, плывем! И как хорошо плывем! Тихо в воздухе, гребцы хорошие, острова красивые... Вода захватила людей и скот врасплох, и я вижу, как бабы плывут в лодках на острова доить коров. А коровы тощие, унылые... По случаю холодов совсем нет корму. Плыл я 12 верст. В Дубровине на станции чай, а к чаю мне подали, можете себе представить, вафли... Хозяйка, должно быть, ссыльная или жена ссыльного... На следующей станции старик-писарь, поляк, которому я дал антипирину от головной боли, жаловался на бедность и говорил, что недавно через Сибирь проезжал австрийского двора камергер граф Сапега, поляк, помогающий полякам. "Он останавливался около станции,– рассказывает писарь,– а я не знал этого! Мать пресвятая! Он бы мне помог! Я писал ему в Вену, но ответа не полечил"... и т. д. Зачем я не Сапега? Я отправил бы этого беднягу на родину.
On 14 May they again wouldn’t give me horses. The Tom had flooded. What vexation! Not vexation – despair! Fifty versts from Tomsk, and so unexpectedly! A woman would have burst into tears in my place... Good people found me a way out: "Go, Your Honor, to the Tom – it’s only 6 versts from here; there they’ll take you across by boat to Yar, and from there Ilya Markovich will drive you into Tomsk." I hire a free driver and go to the Tom, to the spot where the boat is supposed to be. I arrive – no boat. They say it’s just sailed off with the post and is unlikely to come back, since a strong wind is blowing. I start waiting... The ground is covered with snow, rain and sleet are falling, the wind blows... An hour passes, then another, and still no boat... Fate is mocking me! I go back to the station. Here there are three post troikas and a mail-carrier getting ready to drive to the Tom. I tell them there’s no boat. They stay. I get my reward from fate: the clerk, in answer to my hesitant question whether there’s anything to eat, says the landlady has some cabbage soup... Oh, rapture! Oh, most radiant of days! And indeed, the landlady’s daughter serves me excellent cabbage soup with fine meat and fried potatoes with cucumber. Not since squire Zalessky have I dined so well. After the potatoes I got expansive and brewed myself some coffee. A regular spree!
14 мая мне опять не дали лошадей. Разлив Томи. Какая досада! Не досада, а отчаянье! В 50 верстах от Томска, и так неожиданно! Женщина зарыдала бы на моем месте... Для меня люди добрые нашли выход: "Поезжайте, ваше благородие, до Томи – только 6 верст отсюда; там вас перевезут на лодке до Яра, а оттуда в Томск вас свезет Илья Маркович". Нанимаю вольного и еду к Томи, к тому месту, где должна быть лодка. Подъезжаю – лодки нет. Говорят, только что уплыла с почтой и едва ли вернется, так как дует сильный ветер. Начинаю ждать... Земля покрыта снегом, идут дождь и крупа, ветер... Проходит час, другой, а лодки нет... Насмехается надо мной судьба! Возвращаюсь назад на станцию. Тут три почтовые тройки и почтальон собираются ехать к Томи. Говорю, что лодки нет. Остаются. Получаю от судьбы награду: писарь на мой нерешительный вопрос, нет ли чего закусить, говорит, что у хозяйки есть щи... О, восторг! О, пресветлого дне! И в самом деле, хозяйкина дочка подает мне отличных щей с прекрасным мясом и жареной картошки с огурцом. После пана Залесского я ни разу так не обедал. После картошки разошелся я и сварил себе кофе. Кутеж!
Toward evening the mail-carrier, an elderly man, evidently one who’d seen much hardship, and who didn’t dare sit down in my presence, began getting ready to drive to the Tom. And so did I. We set off. The moment we drove up to the river, a boat appeared, so long that I’d never even dreamed of such a thing before. While they were loading the mail into the boat, I witnessed a strange thing: thunder rumbled – and this with snow and a cold wind. They finished loading and we set off. Sweet Misha, forgive me, how glad I was that I hadn’t brought you along! How wise I was to bring no one at all! At first our boat sailed along the meadow near some willow bushes... As happens before or during a storm, a strong wind suddenly swept across the water, raising waves. The oarsman at the helm advised waiting out the bad weather in the willow bushes; to which it was answered that if the weather grew worse we’d sit in the willows till nightfall and drown anyway. It was put to a vote, and it was decided to sail on. My mischievous, mocking luck! What’s the point of these jokes? We sailed on in silence, intent... I remember the figure of the mail-carrier, a man who had seen everything... I remember the young soldier, who suddenly turned as crimson as cherry juice... I thought: if the boat capsizes, I’ll throw off my sheepskin coat and my leather greatcoat... then the felt boots... and so on... But now the shore draws nearer, nearer... My heart grows lighter and lighter, it tightens with joy, you draw a deep breath for no reason, as if you’d suddenly had a rest, and you jump out onto the wet, slippery bank... Thank God!
Перед вечером почтальон, пожилой, очевидно натерпевшийся человек, не смевший сидеть в моем присутствии, стал собираться ехать к Томи. И я тоже. Поехали. Как только подъехали к реке, показалась лодка, такая длинная, что мне раньше и во сне никогда не снилось. Когда почту нагружали в лодку, я был свидетелем одного странного явления: гремел гром – это при снеге и холодном ветре. Нагрузились и поплыли. Сладкий Миша, прости, как я радовался, что не взял тебя с собой! Как я умно сделал, что никого не взял! Сначала наша лодка плыла по лугу около кустов тальника... Как бывает перед грозой или во время грозы, вдруг по воде пронесся сильный ветер, поднявший валы. Гребец, сидевший у руля, посоветовал переждать непогоду в кустах тальника; на это ему ответили, что если непогода станет сильнее, то в тальнике просидишь до ночи и всё равно утонешь. Стали решать большинством голосов и решили плыть дальше. Нехорошее, насмешливое мое счастье! Ну, к чему эти шутки? Плыли мы молча, сосредоточенно... Помню фигуру почтальона, видавшего виды... Помню солдатика, который вдруг стал багров, как вишневый сок... Я думал: если лодка опрокинется, то сброшу полушубок и кожаное пальто... потом валенки.... потом и т. д.... Но вот берег всё ближе, ближе... На душе всё легче, легче, сердце сжимается от радости, глубоко вздыхаешь почему-то, точно отдохнул вдруг, и прыгаешь на мокрый скользкий берег... Слава богу!
At Ilya Markovich’s, a baptized Jew’s, they say it’s impossible to travel by night – the road is bad – that we must stay the night. Fine, I’ll stay. After tea I sit down to write you this letter, which was interrupted by the arrival of the assessor. The assessor is a thick blend of Nozdryov, Khlestakov, and a dog. A drunkard, a debauchee, a liar, a singer, a teller of tales, and, for all that, a kind man. He’d brought with him a great trunk stuffed with papers, a bed with a mattress, a gun, and a clerk. The clerk is a fine, intelligent man, a protesting liberal educated in Petersburg, a free spirit who somehow ended up in Siberia, infected to the marrow of his bones with every disease and drinking himself to ruin by the grace of his principal, who calls him Kolya. The powers-that-be send out for fruit liqueur. "Doctor!" he bawls. "Have another glass, I’ll go down on my knees to you!" Naturally, I drink. The powers-that-be knock it back mightily, lie without shame, curse indecently. We go to bed. In the morning they send out for more liqueur. They knock it back till 10 o’clock and finally set off. The baptized Jew Ilya Markovich, whom the peasants here worship, so I was told, gave me horses to Tomsk.
У Ильи Марковича, выкреста, говорят, что к ночи ехать нельзя – дорога плоха, что нужно остаться ночевать. Ладно, остаюсь. После чая сажусь писать вам это письмо, прерванное приездом заседателя. Заседатель – это густая смесь Ноздрева, Хлестакова и собаки. Пьяница, развратник, лгун, певец, анекдотист и при всем том добрый человек. Привез с собою большой сундук, набитый делами, кровать с матрасом, ружье и писаря. Писарь прекрасный, интеллигентный человек, протестующий либерал, учившийся в Петербурге, свободный, неизвестно как попавший в Сибирь, зараженный до мозга костей всеми болезнями и спивающийся по милости своего принципала, называющего его Колей. Посылает власть за наливкой. "Доктор! – вопит она.– Выпейте еще рюмку, в ноги поклонюсь!" Конечно, выпиваю. Трескает власть здорово, врет напропалую, сквернословит бесстыдно. Ложимся спать. Утром опять посылают за наливкой. Трескают наливку до 10 часов и наконец едут. Выкрест Илья Маркович, которого мужики боготворят здесь – так мне говорили,– дал мне лошадей до Томска.
The assessor, the clerk, and I got into one cart together. The assessor lied the whole way, drank straight from the bottle, boasted that he takes no bribes, admired the scenery, and shook his fist at the tramps we passed. We’d gone 15 versts – stop! The village of Brovkino... We stop by a zhid’s little shop and go in to "rest." The zhid runs off for fruit liqueur, and the zhidovka cooks fish soup, which I’ve already written about. The assessor ordered the village constable, the tithingman, and the road contractor to come, and, drunk, set about dressing them down, not the least embarrassed by my presence. He cursed like a Tatar.
Я, заседатель и писарь сели в одном возке. Заседатель всю дорогу врал, пил из горлышка, хвастал, что не берет взяток, восхищался природой и грозил кулаком встречным бродягам. Проехал 15 верст – стоп! Деревня Бровкино... Останавливаемся около жидовской лавочки и идем "отдыхать". Жид бежит за наливкой, а жидовка варит уху, о которой я уже писал. Заседатель распорядился, чтоб пришли сотский, десятский и дорожный подрядчик, и пьяный стал распекать их, нисколько не стесняясь моим присутствием. Он ругался, как татарин.
Soon I parted ways with the assessor and, over a vile road, reached Tomsk on the evening of the 15th of May. In the last two days I made only 70 versts – you can judge for yourselves what the road is like!
Скоро я разъехался с заседателем и по отвратительной дороге вечером 15-го мая доехал до Томска. В последние 2 дня я сделал только 70 верст – можете судить, какова дорога!
In Tomsk the mud is impassable. About the town and life here I’ll write in the next few days, and for now, goodbye. I’m worn out with writing. Bow to Papa, Ivan, Auntie, Alyosha, Alexandra Vasilyevna, Zinaida Mikhailovna, the Doctor, Trosha the great pianist, Maryushka. If you know the address of the most charming Gundasikha, write to that extraordinary, astonishing young lady that I send her my greeting. My heartfelt regards to the splendid Jamais. If she’s staying with you this summer, I’ll be very glad of it. She’s very good. Tell Trosha that I’ve just drunk from her little glass. Though as for clinking glasses, that was with Kartamyshev.
В Томске невылазная грязь. О городе и о здешнем житье буду писать на днях, а теперь до свиданья. Утомился писать. Поклон Папаше, Ивану, тетке, Алеше, Александре Васильевне, Зинаиде Михайловне, Доктору, Троше, великому пианисту, Марьюшке. Если знаете адрес милейшей Гундасихи, то напишите этой необыкновенной, удивительной девице, что я ей кланяюсь. Славной Жамэ привет от души. Если летом она будет гостить у Вас, то я буду очень рад. Она очень хорошая. Скажите Троше, что я сейчас пил из ее стаканчика. Чокался, впрочем, с Картамышевым.
No poplars. The Kuvshinnikov general lied. No nightingales. There are magpies and cuckoos.
Тополей нет. Кувшинниковский генерал соврал. Соловьев нет. Сороки и кукушки есть.
Today I received an 80-word telegram from Suvorin.
Сегодня получил телеграмму от Суворина в 80 слов.
I embrace, kiss, and bless you all.
Всех обнимаю, целую и благословляю.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Misha’s letter received. Thank you.
Мишино письмо получено. Спасибо.
Forgive me, the letter reads like a hodgepodge. Clumsy. Well, what’s to be done? Sitting in a hotel room, you can’t write any better. Excuse its length. It’s not my fault. My hand ran away with me, and besides I wanted to go on talking with you a while longer. It’s past two in the morning. My hand is tired. The wick’s grown a snuff on the candle, it’s hard to see. Write to me on Sakhalin every 4–5 days. It turns out the post goes there not only by sea but also through Siberia. So I’ll be getting mail promptly and often.
Простите, что письмо похоже на винегрет. Нескладно. Ну, да что делать? Сидя в номере, лучше не напишешь. Извините, что длинно. Я не виноват. Рука разбежалась, да и к тому же хочется подольше поговорить с вами. 3-й час ночи. Рука утомилась. На свечке нагорел фитиль, плохо видно. Пишите мне на Сахалин в каждые 4–5 дней. Оказывается, что почта туда идет не только морем, но и через Сибирь. Значит, буду получать своевременно и часто.
Tomorrow I’ll go to Vladislavlev and Florinsky. The money’s intact. I haven’t opened the stitches yet. What of Artemenko? Kharitonenko got his star. Congratulate Sumy for me.
Завтра пойду к Владиславлеву и Флоринскому. Деньги целы. Швов еще не распарывал. Что Артеменко? Харитоненко получил звезду. Поздравляю Сумы.
In Tomsk every fence is decked out with "The Proposal."
В Томске на всех заборах красуется "Предложение".
The people of Tomsk say a spring as cold and rainy as this year’s hasn’t been seen since 1842. Half of Tomsk was flooded then. My luck!
Томичи говорят, что такая холодная и дождливая весна, как в этом году, была в 1842 г. Половину Томска затопило. Мое счастье!
I’m eating sweets.
Ем конфекты.
If Masha’s throat troubles her again this summer too, then when she gets to Moscow in September, have Professor Kuzmin cut off a small piece from each of her tonsils. It’s an innocent, painless operation. Without this operation Masha won’t be rid of follicular and other sore throats till old age. If Elena Mikhailovna will agree to perform the operation, so much the better. While the glands are still not very large, it’s enough to cut off a very small piece.
Если у Маши будет болеть горло и летом, то по приезде в Москву в сентябре пусть проф. Кузьмин отрежет ей по кусочку от каждой миндалевидной железы. Это невинная безболезненная операция. Без этой операции Маша до старости не избавится от фолликулярных и прочих жаб. Если Елена Михайловна согласится сделать операцию сию, то еще лучше. Пока железы еще не очень велики, достаточно отрезать по очень маленькому кусочку.
In Tomsk I’ll have to wait until the rains stop. They say the road to Irkutsk is outrageous. There’s a "Slavyansky Bazaar" here. The dinners are good, but it’s no easy matter getting to this "Bazaar" – the mud is impassable.
В Томске нужно будет дождаться того времени, когда прекратятся дожди. Говорят, что дорога до Иркутска возмутительна. Здесь есть "Славянский базар". Обеды хорошие, но добраться до этого "Базара" нелегко – грязь невылазная.
Today (17 May) I’ll go to the bathhouse. They say the whole of Tomsk has only a single bathhouse attendant – Arkhip.
Сегодня (17 мая) пойду в баню. Говорят, что на весь Томск имеется один только банщик – Архип.