To M. V. Kiseleva, 13 September 1887. Moscow.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 13 сентября 1887 г, Москва.
Headnote
1 Maria Vladimirovna Kiseleva was the mistress of Babkino, the estate near Voskresensk where the Chekhov family summered from 1885 to 1887, and became one of Chekhov’s steadiest literary correspondents – herself a writer of children’s stories, and unsparing enough in her opinions of his work that he took her criticism seriously. This letter, written from Moscow shortly after the family’s return from that final Babkino summer, catches Chekhov back in his city routine: reading the reviews of his new collection "In the Twilight," fending off Korsh’s requests for a play, and haggling over the sale of a batch of early comic stories to the publisher Werner.
2 The letter is written in the bantering, self-mocking register Chekhov reserved for Kiseleva, full of household nicknames, in-jokes about their menagerie of pets, and a running joke about "broken dolls" – a coy allusion to women he has been seeing. Section 8 breaks abruptly into a florid, purple-prose description of a woman’s neck and shoulders, almost certainly a parody of the sentimental fiction of the day rather than sincere description, immediately undercut by the next section’s refusal to say more.
13th of September. An unlucky number.
13 сентябрь. Несчастливое число.
I have a new lamp, most esteemed Maria Vladimirovna, but everything else is dull, grey, and old, like Ekaterina Vasilyevna’s remarks. I would gladly kill your boredom, but – alas – I have no powder for it. There are no new thoughts, and the old ones have gotten tangled up in my head and look like worms in a green box that have sat five days in the sun. What is there to write about? That I am penniless and deaf? You know that already...
У меня новая лампа, многоуважаемая Мария Владимировна, всё же остальное скучно, серо и старо, как реплики Екатерины Васильевны. Рад бы убить Вашу скуку, но – увы – нет пороха. Новых мыслей нет, а старые перепутались в голове и похожи на червей в зеленой коробке, постоявших деньков пять на припеке. О чем же писать? О том, что я безденежен и глух? Это Вам уже известно...
Well then, let me describe to you my vile conduct. Life has settled into a rut. I dine at 7 o’clock, go to bed at 2 in the morning. I take no notice of the weather and feel nothing of it. I write and read reviews. There have been many reviews, among them one in the "Severny Vestnik." I read it and simply cannot make out whether they are praising me or weeping over my lost soul. "Talent! talent! but nonetheless, God rest his soul" – such is the sense of the reviews. "In the Twilight" is doing not badly.
Вот что, опишу-ка я Вам свое гнусное поведение. Жизнь вошла в колею. Обедаю в 7 часов, ложусь в 2 ночи. Погоды не замечаю и не чувствую. Пишу и читаю рецензии. Рецензий было много, и между прочим в "Северном вестнике". Читаю и никак не могу понять, хвалят меня или же плачут о моей погибшей душе? "Талант! талант! но тем не менее упокой господи его душу" – таков смысл рецензий. "В сумерках" идет недурно.
I was twice at Korsh’s theatre, and both times Korsh urged me most persuasively to write him a play. I answered: with pleasure. The actors assure me I would write a good play, since I know how to play on the nerves. I answered: merci. And, of course, I shall not write the play. Let Golokhvostikova write it; as for me, I want decidedly nothing to do with either the theatre or mankind... To the devil with them!
Два раза был в театре Корша, и в оба раза Корш убедительно просил меня написать ему пьесу. Я ответил: с удовольствием. Актеры уверяют, что я хорошо напишу пьесу, так как умею играть на нервах. Я отвечал: merci. И, конечно, пьесы не напишу. Пусть Голохвостикова пишет, а мне решительно нет никакого дела ни до театров, ни до человечества... Ну их к лешему!
The other day I sold a little piece of my soul to the demon called commerce. Crows flock to carrion, publishers to men of genius. There appeared before me Werner, a dog-collar of a man, who publishes little books in the French-cafe-chantant style, and asked me to count him out a dozen or so of my funnier stories. I rummaged in my reticule, picked out a dozen of my youthful sins, and handed them over. He tipped out 150 little silver pieces for me and left. By the terms of the agreement, the stories go only into one edition (1,200 copies), which, by the terms of the agreement, must sell out within half a year., while for a second edition the payment is separate... Were I not penniless, the dog-collar would have gotten a fig with butter on it, but alas! I am poorer than your donkey. Won’t you buy some stories from me? For you I’d let them go at a rouble the hundred. I have more of them than there are minnows in the bathing-pool.
На днях я продал кусочек своей души бесу, именуемому коммерцией. На падаль слетаются вороны, на гениев издатели. Явился ко мне Вернер, собачий воротник, издающий книжки на французско-кафешантанный манер, и попросил меня отсчитать ему десяточек каких-нибудь рассказов посмешнее. Я порылся в своем ридикюле, выбрал дюжину юношеских грехов и вручил ему. Он вывалил мне 150 целкашей и ушел. По условию, рассказы идут только на одно издание (1200 экземпляров), крые, по условию, должны продаться в 1/2 года., за второе же издание плата особая... Не будь я безденежен, собачий воротник получил бы кукиш с маслом, но увы! я беднее, чем Ваш осел. Не купите ли Вы у меня рассказов? Для Вас я уступил бы по рублю за сотню. У меня их больше, чем в купальне малявок.
Yesterday Tyshechka sat with us from dinner till late night without his little cap, and today, for the first time since our arrival, Efros came, nose and all, in a new little hat. The Yashenkas haven’t been yet. Bustle-less Zinochka comes every day. I still haven’t seen Mlle Syrout, but her image does not leave me for a moment.
Вчера у нас от обеда до поздней ночи сидел Тышечка без шапочки, а сегодня в первый раз после нашего приезда была Эфрос с носом, в новой шляпке. Яшеньки еще не приходили. Бестурнюрная Зиночка бывает ежедневно. M-lle Syrout я еще не видел, но образ ее не покидает меня ни на минуту.
Further on there rose a full back, softly outlined by rounded lines that merged into the slender, gentle contours of a marble neck, glowing with a wondrous matte whiteness, strongly set off by ash-blond silky little hairs curling saucily.
Далее возвышалась полная спина, нежно очерченная округленными линиями, которые сливались с тонкими мягкими контурами мраморной шеи, отливавшей чудной матовой белизной, сильно оттеняемой задорно вившимися пепельными шелковистыми волосками.
Of my other broken dolls, permit me to say nothing.
Об остальных моих поломанных куклах позвольте умолчать.
The little dog without a back, whom our Korneev calls the hyena, is thriving. The cat Fyodor Timofeich comes home now and then to gorge himself, but spends all the rest of his time strolling on the roofs and gazing dreamily at the sky. He has evidently come to the realization that life is without content. Today the most amiable Ma-Pa and I went to have our pictures taken: I, so as to sell my photographs to admirers of my talent, and she, to hand hers out to suitors. You shall most certainly receive my little book... Please give the rouble to Alexei Sergeich, to whom I have the misfortune of being in debt. I will send your anecdotes to Leikin at once, as soon as I stop being in debt to Leikin, for otherwise he’ll take them against my debt.
Собачка без спины, которую наш Корнеев зовет гиеной, здравствует. Кот Федор Тимофеич изредка приходит домой пожрать, всё же остальное время гуляет по крышам и мечтательно поглядывает на небо. Очевидно, пришел к сознанию, что жизнь бессодержательна. Сегодня я и милейшая Ма-Па ходили сниматься: я – для того, чтобы продавать свои карточки почитателям моего таланта, а она для раздачи женихам. Мою книжку Вы получите непррременно... Рубль прошу отдать Алексею Серг, которому я имею несчастье быть должным. Ваши анекдоты пошлю Лейкину тотчас же, когда перестану быть должен Лейкину, иначе он возьмет их в счет моего долга.
The green trees of the Sadovaya remind me of Babkino, where I spent three unnoticed years as a hermit (if a man may be called a hermit who writes little, drinks vodka of an evening, and suffers from nervous yawning).
Зеленые деревья Садовой напоминают мне Бабкино, в котором я отшельником провел три года незаметных (если только отшельником называется человек, к-рый мало пишет, пьет по вечерам водку и страдает нервной зевотой).
Bows to everyone: to Alexei Sergeyevich, to Vasilisa with her five-franc coin, to Sergei with his dolls, and to Elizaveta Alexandrovna. Merci for Ekaterina Vasilyevna’s kiss. I shall stick it on someone else in place of a mustard-plaster. All our people are thriving. The boredom is crushing. Shall I get married, or what?
Поклоны всем: Алексею Сергеевичу, Василисе с ее пятифранковой монетой, Сергею с его куклами и Елизавете Александровне. За поцелуй Екатерины Васильевны merci. Я влеплю его кому-нибудь вместо мушки. Наши все здравствуют. Скука удручающая. Жениться, что ли?
Well, keep well, and may Allah keep you all! Your respectful and devoted
Ну, будьте здоровы и да хранит Вас всех аллах! Уважающий и преданный