To M. V. Kiseleva, 3 February 1888. Moscow.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 3 февраля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on February 3, 1888, this letter goes to Maria Kiseleva, a family friend and fellow writer whose family owned the Babkino estate near Voskresensk, where the Chekhovs summered. Chekhov opens in mock fury: Kiseleva has agreed to write for a cut-rate editor at a bargain fee and farmed out one of her own stories through a third party instead of taking his advice, and he answers with an exaggerated show of wounded pride before turning to his own news – he has just finished and mailed off the novella that would become "The Steppe," due to appear in "Severny Vestnik" in March.
2 The letter then slides into the affectionate teasing typical of Chekhov’s correspondence with the Kiselevs: he needles Maria and her husband, Alexei Kiselev, over a joking gift – a glass engraved with a proverb about drunkards and fools – and insists it was he, not her husband, who kept Alexei out of trouble on his last visit to Moscow. He signs off, as he often did with this family, using their pet name for him, "Vasenka."
Feb. 3.
3 февр.
Much-esteemed
Многоуважаемая
Maria Vladimirovna!!
I put two exclamation marks there out of spite. You agreed to work for that Sysoikha woman for thirty rubles – and asked, on top of it, to have it deducted from your fee for the journal! You sent your (to judge by what Mikhaila says) charming little tale off to Vladimir Petrovich, to be passed along to some literary "Rylindrok"! My humblest thanks to you! I am most obliged! Go right ahead now, do as you like, cheapen literary work as much as you please, indulge fair-haired Istomins and honey-tongued Sysoikhas to your heart’s content, send your tales to "The Wanderer," even, or to the "Tula Gazette" – I, for my part, will refrain from advice and instructions. If my little store of experience is worth nothing, and my goodwill deserves no trust, then all that is left me is to sprinkle ashes on my head and keep a sepulchral silence.
Ставлю два восклицательных знака от злости. Вы согласились работать у Сысоихи за 30 рублей, да еще попросили вычесть из гонорара за журнал! Вы отослали свою (судя по словам Михаилы) прелестную повестушку Владимиру Петровичу для передачи в какой-то литературный "Рылиндрок"! Покорнейше Вас благодарю! Очень Вами благодарен! Делайте теперь, что хотите, обесценивайте литературный труд, сколько угодно, ублажайте белобрысых Истоминых и медоточивых Сысоих, посылайте свои повести хоть в "Странник" или в "Тульские ведомости", я же воздержусь от советов и указаний. Если моя маленькая опытность не имеет цены, а доброжелательство мое не заслуживает доверия, то мне остается только посыпать пеплом главу и хранить гробовое молчание.
I am worn out to the marrow of my bones. Yesterday I finished, and today I sent off, a novella that you will see in the March number of "Severny Vestnik." Much in it you will like, and much you will thoroughly dislike. In any case you will see how much sap and strain went into it. It’s been a long while since the thick journals had a novella like it; I come out in it as something original, but for that originality I’ll catch it just as I did for "Ivanov." There will be a great deal of talk. I wrote about five printer’s sheets. I asked two hundred a sheet and made it an absolute condition – money in advance! I wrote to the editorial office to have the journal sent to me, but I did not ask them to deduct the cost from my fee.
Я утомлен до мозга костей. Вчера окончил, а сегодня послал повесть, которую Вы увидите в мартовской книжке "Северного вестника". Многое Вам в ней понравится, а многое очень не понравится. Во всяком случае увидите, сколько сока и напряжения пошло на нее. Давно уж в толстых журналах не было таких повестей; выступаю я оригинально, но за оригинальность мне достанется так же, как за "Иванова". Разговоров будет много. Написал я около пяти печатных листов. Запросил по двести за лист и непременным условием поставил – деньги вперед! Написал в редакцию, чтобы мне выслали журнал, по не попросил, чтобы за него вычли из гонорара.
Как живут Василиса и Коклюш?
Lucky people, spring is coming soon!
Счастливцы, скоро весна!
After my convict’s labor over the novella, I am out walking today, and will be out walking again tomorrow.
После каторжной работы над повестью я гуляю сегодня и буду гулять завтра.
Frankly, I simply cannot make out what "prudence" of mine you mean in your letter to Ma-Pe. You and your husband have taken, of late, to making rather frequent remarks at the expense of my mental faculties. He presented me with a little glass inscribed: "A drunk man will sleep it off, but a fool never will," while you, for your part, pointedly underscore my prudence... Very well then, so noted!
Откровенно говоря, никак не могу понять, о каком таком благоразумии моем Вы упоминаете в письме к Ма-Пе. Вы и Ваш супруг стали в последнее время что-то очень часто прохаживаться насчет моих умственных способностей. Он подарил мне рюмку с надписью: "Пьяный проспится, а дурак никогда", Вы же намеренно подчеркиваете благоразумие... Хорошо-с, так и запишем!
While your husband was in Moscow, the two of us behaved ourselves well – I mean he and I: it was I who kept him from getting up to no good.
С Вашим супругом, когда он был в Москве, мы вели себя хорошо. Я его останавливал от нехороших поступков.
Greetings to everyone! To Alexei Sergeyevich, to Vasilisa, to Koklyush, to Elizaveta Alexandrovna, and to Babkino.
Поклон всем! Алексею Сергеевичу, Василисе, Коклюшу, Елизавете Александровне и Бабкину.
Thank you for the many name-day presents.
Спасибо за многочисленные именинные подарки.
Sincerely devoted,
Искренно преданный