To M. P. Chekhov, 16 March 1888. Petersburg.
М. П. ЧЕХОВУ, 14 и 15 ила 16 марта 1888 г. Петербург.
Headnote
1 Written from the offices of "New Times" during Chekhov’s March 1888 visit to Petersburg, this letter to his brother Mikhail is a rapid, diary-like sketch of his first days as Suvorin’s houseguest. It opens mid-scene, with Leskov walking in, and moves in short bursts through the discomforts and comforts of his new lodgings.
2 Chekhov recounts the tiresome journey with the writer Nikolai Leikin, his move into rooms provided by Suvorin’s household, news of the servant Alexander’s family, and the social buzz over his novella "The Steppe." He gives a comic account of daily life at the Suvorins’: philosophical pacing, talk of medicine and migraines, a footman more elegant than himself, and the Suvorin children hanging on his words because they consider him a genius for having written "Kashtanka." The letter closes late at night with billiard balls clicking and a glass of milk waiting by his bed.
March 14 and 15 or 16, 1888. Petersburg.
14 и 15 ила 16 марта 1888 г. Петербург.
I am writing this at the offices of "New Times." Leskov has just come in. If he doesn’t interrupt, the letter will get finished.
Пишу сие в редакции "Нов времени". Только что вошел Лесков. Если он не помешает, то письмо будет кончено.
I arrived safely, but the trip itself was wretched, thanks to the chattering Leikin. He kept me from reading, eating, sleeping... The whole way, the scoundrel, he bragged and pestered me with questions. No sooner would I start to doze off than he’d nudge my leg and ask:
Доехал я благополучно, но ехал скверно, благодаря болтливому Лейкину. Он мешал мне читать, есть, спать... Всё время, стерва, хвастал и приставал с вопросами. Только что начинаю засыпать, как он трогает меня за ногу и спрашивает:
– А вы знаете, что моя "Христова невеста" переведена на итальянский язык?
The rusks have been handed over to Alexander. His family is healthy, well fed, and neatly dressed. He isn’t drinking at all, which surprised me no end.
Сухари отданы Александру. Семья его здрава, сыта, одета чисто. Он не пьет абсолютно, чем немало удивил меня.
Snow is falling. It’s cold. Wherever I go, everyone is talking about my "Steppe." I called on Pleshcheyev, Shcheglov, and others, and this evening I’m off to Polonsky’s.
Идет снег. Холодно. Куда ни приду, всюду говорят о моей "Степи". Был у Плещеева, Щеглова и пр., а вечером еду к Полонскому.
—
—
I have moved into new quarters. A piano, a harmonium, a couch upholstered in a bustle pattern, a footman named Vasily, a bed, a fireplace, a splendid writing desk – these are my comforts. As for the discomforts, there’s no counting them. To begin with, I am deprived of the possibility of coming home tipsy and in company...
Я переехал на новую фатеру. Рояль, фисгармония, кушетка в турнюре, лакей Василий, кровать, камин, шикарный письменный стол – это мои удобства. Что касается неудобств, то их не перечтешь. Начать хоть с того, что я лишен возможности явиться домой в подпитии и с компанией...
Before dinner – a long conversation with Mademoiselle Suvorina about how she hates the human race, and about how today she bought some little jacket for 120 rubles.
До обеда – длинный разговор с m-mle Сувориной о том, как она ненавидит род человеческий, и о том, что сегодня она купила какую-то кофточку за 120 р.
At dinner, talk turned to migraines, while the children never took their eyes off me, waiting for me to say something extraordinarily clever. In their opinion I am a genius, since I wrote a story about Kashtanka. The Suvorins have one dog named Fyodor Timofeich, another Auntie, and a third Ivan Ivanych.
За обедом разговор о мигрени, причем детишки не отрывают от меня глаз и ждут, что я скажу что-нибудь необыкновенно умное. А по их мнению, я гениален, так как написал повесть о Каштанке. У Сувориных одна собака называется Федором Тимофеичем, другая Теткой, третья Иваном Иванычем.
From dinner till tea, pacing from corner to corner in Suvorin’s study, and philosophizing; his wife breaks into the conversation, out of place, and speaks in a bass voice or does an impression of a barking dog.
От обеда до чая хождение из угла в угол в суворин-ском кабинете и философия; в разговор вмешивается, невпопад, супруга и говорит басом или изображает лающего пса.
Tea. Over tea, talk about medicine. At last I am free, sitting in my own room and not hearing any voices. Tomorrow I run off for the whole day: I’ll be at Pleshcheyev’s, at the Sabashnikov Herald, at Polonsky’s, at Palkin’s, and I’ll come back late at night dead on my feet. By the way: I have my own privy and my own separate exit – without that one might as well lie down and die. My Vasily is dressed more decently than I am, has a noble sort of face, and it feels somehow strange to have him go about near me on tiptoe, reverently, trying to anticipate my wishes.
Чай. За чаем разговор о медицине. Наконец я свободен, сижу в своем кабинете и не слышу голосов. Завтра убегаю на целый день: буду у Плещеева, в Сабашниковском вестнике, у Полонского, у Палкина и вернусь поздно ночью без задних ног. Кстати: у меня особый сортир и особый выход – без этого хоть ложись да умирай. Мой Василий одет приличнее меня, имеет благородную физиономию, и мне как-то странно, что он ходит возле меня благоговейно на цыпочках и старается предугадать мои желания.
On the whole it’s inconvenient to be a man of letters.
Вообще неудобно быть литератором.
I want to sleep, but my hosts don’t go to bed till three. No one has supper here, and I’m too lazy to go to Palkin’s.
Хочется спать, а мои хозяева ложатся в 3 часа. Здесь не ужинают, а к Палкину идти лень.
I have the honor to bow to you. Regards to everyone.
Честь имею кланяться. Поклоны всем.
Votre a tous, A. Chekhov.
Votre a tous А. Чехов.
I’m too lazy to write, and besides, they keep interrupting.
Писать лень, да и мешают.
Night. I can hear the click of billiard balls: that’s Gay and my Vasily playing. Going up to my bed, I find a glass of milk and a piece of bread; I’m hungry. I lie down and read the tear-off calendar of the "Dragonfly."
Ночь. Слышен стук бильярдных шаров: это играют Гей и мой Василий. Подойдя к своей постели, я нахожу стакан молока и кусок хлеба; голоден. Ложусь и читаю отрывной календарь "Стрекозы".
So much for all the clever and great things I’ve managed to accomplish since arriving in St. Petersburg.
Вот и всё умное и великое, что успел я совершить по приезде в С.-Петербург.