To A. S. Suvorin, 29 August 1888. Sumy.
А. С. СУВОРИНУ, 29 августа 1888 г, Сумы.
Headnote
1 Written from Sumy on 29 August 1888 to Alexei Sergeyevich Suvorin, the publisher of "New Times" and Chekhov’s close friend and correspondent, as Chekhov’s summer at Luka draws to a close and he prepares to return to Moscow.
2 Chekhov gives his Moscow address and invites Suvorin to look in on him if he passes through the city. He asks to be kept informed about Suvorin’s planned encyclopedic dictionary. The bulk of the letter recounts a recent trip to Poltava province, where Chekhov toured the threshing on a farmstead he was considering buying – describing the steam thresher at length as though it were a living, almost seductive creature – and failed to agree on a price with the Cossack owner, though he leaves a power of attorney with a friend in case the deal still goes through. He asks Suvorin, if the purchase happens, for a loan of fifteen hundred roubles, and appends an unusually candid confession about his own touchiness over money and his reluctance to take a fixed, salaried position on Suvorin’s paper. He reports having told his brother (Alexander) to withhold part of his earnings toward the debt, passes on grim news about the death of the playwright Alexander Ostrovsky’s son and its aftermath, sends greetings to Suvorin’s household, and closes saying he means to set aside longer works for a while and return to short stories.
29 Aug.
29 авг.
On the 2nd of September, dear Alexei Sergeyevich, my summer comes to an end, and I am off to Moscow. My address stays the same as last year’s, that is, Moscow, Kudrinskaya-Sadovaya, Korneyev’s house. When you’re passing through Moscow on your way home, if you have time, look in on me, or at least let me know – I’ll come to see you and see you off at the station.
2-го сентября, уважаемый Алексей Сергеевич, лето мое кончается, и я еду в Москву. Адрес мой остается прошлогодний, т. е. Москва, Кудринская Садовая, д. Корнеева. Когда будете ехать домой через Москву, то, если будет время, побывайте у меня или же по крайней мере дайте мне знать – я приду повидаться и проводить Вас на вокзал.
All these days I’ve been occupied with the thought of your encyclopedic dictionary. If you really do mean to publish it, let me know in good time: I’ll pass along my thoughts on it, which may prove useful.
Все эти дни я занят мыслью о Вашем энциклопедическом словаре. Если Вы в самом деле будете издавать его, то своевременно дайте мне знать: я сообщу Вам свои соображения, которые, быть может, пригодятся.
The day before yesterday I got back from Poltava province. I looked over a farmstead, couldn’t agree on the price, and withdrew. I arrived just in time for the threshing. The harvest is splendid. Whoever sowed wheat, despite the poor prices, cleared 70 to 80 roubles a desyatina, and the rye is so heavy that, while I was there, a six-horsepower steam thresher threshed out 1,200 poods in a single day and the workers were worn out with exhaustion – the sheaves are that heavy! The work is exhausting, but merry, like a good ball. As a child, living at my grandfather’s on Count Platov’s estate, I had to sit by the steam engine from dawn to dusk, day after day, recording the poods and pounds of threshed grain; the whistles, the hissing, the deep, top-like drone the engine gives off at the height of the work, the creak of the wheels, the lazy gait of the oxen, the clouds of dust, the black, sweating faces of fifty men – all of it is engraved in my memory like the Lord’s Prayer. And now I spent whole hours at the threshing and felt myself in the highest degree happy. – The steam engine, when it’s at work, seems alive; its expression is sly, playful; whereas the men and the oxen, by contrast, seem like machines. – In the Mirgorod district hardly anyone owns a locomobile of his own, but anyone can hire one. The steam engine goes in for a kind of prostitution, that is, it travels the whole district drawn by six oxen, offering itself to anyone who wants it. It charges 4 kopecks a pood, that is, about 40 roubles a day. Today it drones in one place, tomorrow in another, and everywhere its arrival is an event on the order of a bishop’s visit.
Третьего дня я вернулся из Полтавской губ. Смотрел хутор, в цене не сошелся и удалился вспять. Попал я туда как раз на молотьбу. Урожай великолепный. Кто сеял пшеницу, тот, несмотря на плохие цены, получил чистых 70 – 80 руб. с десятины, а рожь так тяжела, что при мне в один день шестисильная паровая молотилка намолотила 1200 пудов и рабочие изнемогли от усталости – до такой степени тяжелы снопы! Работа утомительная, но веселая, как хороший бал. В детстве, живя у дедушки в именье гр. Платова, я но целым дням от зари до зари должен был просиживать около паровика и записывать пуды и фунты вымолоченного зерна; свистки, шипенье и басовой, волчко-образный звук, крый издается паровиком в разгар работы, скрип колес, ленивая походка волов, облака пыли, черные, потные лица полсотни человек – всё это врезалось в мою память, как "Отче наш". И теперь я целые часы проводил на молотьбе и чувствовал себя в высшей степени хорошо.– Паровик, когда он работает, кажется живым; выражение у него хитрое, игривое; люди же и волы, наоборот, кажутся машинами.– В Миргородском уезде редко кто имеет собственный локомобиль, но всякий может брать напрокат. Паровик занимается проституцией, т. е. ездит по всему уезду на шестерике волов и предлагает себя всякому желающему. Берет он по 4 коп. с пуда, т. е. около 40 руб. в день. Сегодня он гудит в одном месте, завтра в другом, и везде его приезд является событием на манер архиерейского приезда.
The farmstead I looked at, I liked. A very cozy, poetic little spot. Splendid land, a water-meadow, the Khorol, a pond, an orchard, and in the orchard an abundance of fruit, a fish-pond, and a lime avenue. It stands between two enormous villages, Khomutets and Bakumovka, where there isn’t a single doctor, so that it could make a fine medical post. Everything is very cheap. Jews without number, and such mangy ones as you’ve never seen even in your dreams. And the Jews are cowards, they love being doctored. I couldn’t come to terms with the owner, a Cossack, over three hundred roubles. I can’t and won’t offer more than I already have, since he’s asking an unfair price. In case he comes round, I’m leaving a power of attorney with a friend to complete the purchase, and it’s quite possible that before gloomy October arrives I’ll have joined the ranks of the Shponkas and Korobochkas. If the purchase goes through, I’ll take you up on your offer and borrow fifteen hundred from you, but please, on the firm condition that you treat my debt as a debt, that is, without letting kinship or friendship carry you away, you won’t stop me from paying it off, won’t grant any discounts or concessions – otherwise this debt will put me in a position you can well imagine. Up to now, whenever I’ve been in debt, I’ve fallen into a kind of hypocrisy – a thoroughly repellent, morbid state. In money matters generally I am excessively apprehensive and dishonest against my own will. I’ll tell you frankly, between the two of us: when I began working for "New Times," I felt as though I’d struck California (before "New Times" I never got more than 7 to 8 kopecks a line), and I gave myself my word to write as often as possible, so as to earn more – there’s nothing wrong in that; but once I’d come to know you better, and once you’d become a person close to me, my apprehensiveness rose up on its hind legs, and working for the paper, tied as it is to drawing a fee, lost its true value for me, and I began to talk and promise more than I did; I grew afraid that our relations might be clouded by anyone’s thought that I need you as a publisher and not as a person, and so on and so forth. All this is foolish, insulting, and proves only that I attach too much importance to money, but I can’t do anything with myself about it. I’ll decide to take up a fixed working and salaried position on the paper only when we’ve cooled toward each other, and until then I shall remain a useless man to you. As a good acquaintance I’ll hover about the paper and the encyclopedic dictionary, I’ll take on, pour plaisir for pleasure (French)., some department or other in the latter, I’ll now and then, once a month, write a Saturday piece, but I won’t resolve to settle into the paper for good, not for any thousands, even if you were to cut my throat for it. This doesn’t mean I feel more warmly or sincerely toward you than toward others; it means that I’m terribly spoiled by having been born, raised, educated, and having begun to write in a milieu where money plays a disgracefully large role. Forgive this unpleasant frankness; it needed saying once and for all, so as to explain what might otherwise seem puzzling.
Хутор, крый я смотрел, мне понравился. Очень уютное, поэтическое местечко. Великолепная земля, заливной луг, Хорол, пруд, сад, а в саду изобилие фруктов, садок для рыбы и липовая аллея. Стоит он между двумя громадными селами, Хомутцем и Бакумовкой, где нет ни одного врача, так что он может быть прекрасным медицинским пунктом. Всё очень дешево. Жидов тьма-тьмущая и такие пархатые, каких Вы и во сне никогда не видели. А жиды трусы, любят лечиться. Не сошелся я с хозяином казаком в трехстах рублях. Больше того, что я предлагаю ему, дать я не могу и не дам, ибо он просит несправедливое. На случай, если он согласится, я оставляю одному приятелю доверенность для совершения купчей, и, пожалуй, не успеет еще наступить октябрь, как я попаду в сонм Шпонек и Коробочек. Если купля состоится, то я воспользуюсь Вашим предложением и возьму у Вас полторы тысячи, но, пожалуйста, с непременным условием, что на мой долг Вы будете смотреть, как на долг, т. е., не увлекаясь ни родством ни дружбой, Вы не будете мне мешать уплачивать его, не будете делать скидок и уступок, иначе этот долг поставит меня в положение, которое Вы можете угадать. До сих пор, когда я бывал должен, то впадал в лицемерие – очень противное, психопатическое состояние. Вообще в денежных делах я до крайности мнителен и лжив против воли. Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать в "Новом времени", то почувствовал себя в Калифорнии (до "Нов вр(емени>" я не получал более 7–8 коп. со строки) и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену, и я стал больше говорить и обещать, чем делать; я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслей, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек и проч. и проч. Всё это глупо, оскорбительно и доказывает только, что я придаю большое значение деньгам, но ничего я с собою не поделаю. Занять в газете определенное рабочее и денежное положение я решусь разве только тогда, когда мы охладеем друг к другу, а пока останусь для Вас бесполезным человеком. В качестве хорошего знакомого я буду вертеться при газете и энциклопедическом словаре, возьму pour plaisir 1 для удовольствия (франц.) какой-нибудь отдел в последнем, буду изредка, раз в месяц писать субботники, но стать в газете прочно не решусь ни за какие тысячи, хоть Вы меня зарежьте. Это не значит, что я отношусь к Вам душевнее и искреннее, чем другие; это значит, что я страшно испорчен тем, что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль. Простите за эту неприятную откровенность; надо раз навсегда объяснить то, что может показаться непонятным.
Just in case, I’ve written to my brother telling him to hold back my book earnings and 25% of my fee. That way the debt might be covered in a year and a half to two years.
На всякий случай я написал брату, чтобы он удерживал мою книжную выручку и 25% гонорара. Этак долг может покрыться в 1 1/2 – 2 года.
Yesterday I read a dreadful piece of news in a letter. The son of the late A. N. Ostrovsky died of diphtheria on the eve of his wedding; his bride, after the funeral, poisoned herself with carbolic acid; the bride’s brother fell from his horse and was badly hurt.
Вчера прочел в письме ужасную новость. Сын покойного А. Н. Островского накануне своей свадьбы умер от дифтерита; его невеста после похорон отравилась карболовой кислотой; брат невесты упал с лошади и расшибся.
Farewell, keep well. Has the chemist made up the phenacetin yet? My regards to Anna Ivanovna, to Alexei Alexeyevich, to his family, to the Vinogradovs and the children. If I buy the farmstead, I’ll start sending out invitations to a health resort. I’ll send Alexei Alexeyevich a plan of the place.
Прощайте, будьте здоровы. Выписал ли аптекарь фенацетин? Поклон Анне Ивановне, Алексею Алексеевичу, его фамилии, Виноградовым и детям. Если куплю хутор, то начну рассылать приглашения в климатическую станцию. Алексею Алексеевичу пришлю план местности.
God grant you peace of mind and good spirits.
Дай бог Вам душевного покоя и бодрости.
Yours with all my heart,
Ваш сердечно
I’m giving up writing long pieces for a while and will go back to short stories. I’ve grown weary of the long ones.
Бросаю на некоторое время писать крупные вещи и займусь опять мелкими рассказами. Соскучился.
If Alexei Alexeyevich writes to me, have him write to my Moscow address.
Если Алексей Алексеевич будет писать мне, то пусть пишет по московскому адресу.