To the Chekhovs, 13 June 1890. Listvenichnaya.
ЧЕХОВЫМ, 13 июня 1890 г. Лиственичная.
Headnote
three days into the leg of the Siberian journey between Irkutsk and the lake, and roughly a month into the overland crossing that would end at Sakhalin in July. The letter carries a double dateline (1–2, the formal head and a working slug-note), which is typical of Chekhov’s travel letters home and is not a sign of two separate documents; the piece is a single continuous letter to the family, addressed collectively but turning to his sister Maria Pavlovna (Masha) by name in. She and the rest of the household were that summer at the Lintvaryov estate near Sumy.
Chekhov reports being stranded at Baikal: delayed by a lack of relay horses out of Irkutsk, then told at the landing that the lake steamer will not sail before the 15th, which threatens to cost him the connecting steamer down the Amur from Sretensk on the 20th (3). He describes the drive along the Angara and the first sight of Baikal, repeatedly likening the shoreline and the station itself to the Crimea and to Yalta (4). He details the privation of the layover – poor lodging, no meat or fish to be had, overpriced bread, a search for a chicken that turns up nothing, and a wry aside on the ready availability of vodka where food is scarce (5). A night trip to look at an arriving steamer yields a false hope of a meal and the discovery that the boat is departing again before dawn; they drink sour beer and see omul roe in the buffet, then return to another night on the floor (6). The next day is rained out; he introduces his traveling companions – two lieutenants and an army doctor, whose chatter he finds tiresome, plus a student, Innokenty Alekseyevich, being escorted as far as Chita (7). He mentions selling his own carriage in Irkutsk (8), gives instructions for where letters should reach him and asks for his Moscow address by telegraph (9), turns to family news – a telegram sent to Masha in Yalta via the Karaite merchant Sinani, and a dismissive note on the journalist Gorodetsky and the newsworthiness of Vyshnegradsky’s travels (10) – sends greetings to Ivan Chekhov and others (11), closes with a final weather observation and a joking comparison to the Caucasus (12), a goodbye (13), and signs himself "Homo Sachaliensis" with the Latin gloss supplied in the source text itself (14–15).
13 June 1890. Listvenichnaya.
13 июня 1890 г. Лиственичная.
13 June, Listvenichnaya station, on the shore of Baikal.
13 июнь, ст. Лиственичная, на берегу Байкала.
I am living through idiotic days. On the evening of the 11th of June, that is, the day before yesterday, we drove out of Irkutsk hoping to catch the Baikal steamer, which was to leave at four in the morning. From Irkutsk to Baikal it is only three stages. At the first stage we were told that all the horses were out on hire, so that it was quite impossible to go on. We had to stay the night. Yesterday morning we drove on from that stage and by midday reached Baikal. We went down to the landing and were told, in answer to our question, that the steamer would not go before Friday the 15th of June. So until Friday we must sit on the shore, look at the water, and wait. Since there is nothing that does not come to an end, I have nothing against waiting, and I always wait patiently, but the trouble is that on the 20th a steamer goes down the Amur from Sretensk; if we do not catch it, we shall have to wait for the next one, which goes on the 30th. Merciful lords, when am I ever going to get to Sakhalin?
Я переживаю дурацкие дни. 11-го июня, т. е. позавчера, вечером мы выехали из Иркутска в чаянии попасть к байкальскому пароходу, который отходил в 4 часа утра. От Иркутска до Байкала только три станции. На первой станции нам заявили, что все лошади в разгоне, что ехать поэтому никак невозможно. Пришлось остаться ночевать. Вчера утром выехали из этой станции и к полудню прибыли к Байкалу. Пошли на пристань и на наш вопрос получили ответ, что пароход пойдет не раньше пятницы 15-го июня. Значит, до пятницы нужно сидеть на берегу, глядеть на воду и ждать. Так как не бывает ничего такого, что бы не кончалось, то я ничего не имею против ожиданий и ожидаю всегда терпеливо, но дело в том, что 20-го из Сретенска идет пароход вниз по Амуру; если мы не попадем на него, то придется ждать следующего парохода, который пойдет 30-го. Господа милосердные, когда же я попаду на Сахалин?
We drove to Baikal along the bank of the Angara, which rises out of Baikal and flows into the Yenisei. Look at the map. The banks are picturesque. Mountains and mountains, and on the mountains forest, unbroken. The weather was glorious, still, sunny, warm; I drove along and felt, for some reason, extraordinarily well; I felt so good it cannot be described. This is probably after the sitting-about in Irkutsk, and because the bank of the Angara looks like Switzerland. Something new and original. We drove along the bank, came to its mouth, and turned left; here begins the shore of Baikal, which in Siberia is called a sea. A mirror. The far shore, of course, is not to be seen: 90 versts. The banks are high, steep, rocky, wooded; to right and left capes are visible, jutting into the sea like Ayu-Dag or the Tokhtabel near Feodosia. It looks like the Crimea. Listvenichnaya station stands right at the water’s edge and is strikingly like Yalta; if the houses were white, it would be Yalta entirely. Only there are no buildings on the mountains, since the mountains are too sheer and one cannot build on them.
Ехали мы к Байкалу по берегу Ангары, которая берет начало из Байкала и впадает в Енисей. Зрите карту. Берега живописные. Горы и горы, на горах всплошную леса. Погода была чудная, тихая, солнечная, теплая; я ехал и чувствовал почему-то, что я необыкновенно здоров; мне было так хорошо, что и описать нельзя. Это, вероятно, после сиденья в Иркутске и оттого, что берег Ангары на Швейцарию похож. Что-то новое и оригинальное. Ехали по берегу, доехали до устья и повернули влево; тут уже берег Байкала, который в Сибири называется морем. Зеркало. Другого берега, конечно, не видно: 90 верст. Берега высокие, крутые, каменистые, лесистые; направо и налево видны мысы, которые вдаются в море вроде Аю-Дага или феодосийского Тохтабеля. Похоже на Крым. Станция Лиственичная расположена у самой воды и поразительно похожа на Ялту; будь дома белые, совсем была бы Ялта. Только на горах нет построек, так как горы слишком отвесны и строиться на них нельзя.
We took a lodging – a shed, really – that recalls any of the dachas at Kraskovo. From the windows, two or three arshins from the foundation, Baikal begins. We pay a ruble a day. The mountains, the forests, the mirror-smoothness of Baikal – all of it is poisoned by the thought that we shall have to sit here until Friday. What are we to do here? On top of that we still do not know what we are to eat. The population lives on nothing but wild garlic. There is neither meat nor fish; they did not give us milk, only promised it. For a little loaf of white bread they skinned us for 16 kopecks. I bought some buckwheat groats and a scrap of smoked pork, and had a thin porridge cooked; it is not tasty, but there is nothing to be done, one must eat. The whole evening we went about the village asking whether anyone would sell us a chicken, and found none... But there is vodka! The Russian is a great swine. If you ask him why he does not eat meat or fish, he excuses himself with the absence of supply, of roads, and so on, while vodka meanwhile is to be had even in the remotest villages, and in whatever quantity you like. And yet, one would think, meat and fish are far easier to come by than vodka, which is both dearer and harder to carry... No, it must be that drinking vodka is a great deal more interesting than laboring to catch fish in Baikal or to raise cattle.
Заняли мы квартиру-сарайчик, напоминающий любую из Красковских дач. У окон, аршина на 2–3 от фундамента, начинается Байкал. Платим рубль в сутки. Горы, леса, зеркальность Байкала – всё отравляется мыслью, что нам придется сидеть здесь до пятницы. Что мы будем здесь делать? Вдобавок еще не знаем, что нам есть. Население питается одной только черемшой. Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. За маленький белый хлебец содрали 16 коп. Купил я гречневой крупы и кусочек копченой свинины, велел сварить размазню; невкусно, но делать нечего, надо есть. Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли... Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. А между тем, казалось бы, достать мясо и рыбу гораздо легче, чем водку, которая и дороже и везти ее труднее... Нет, должно быть, пить водку гораздо интереснее, чем трудиться ловить рыбу в Байкале или разводить скот.
At midnight a wretched little steamer came in; we went to look at it, and, incidentally, to ask whether there was anything to eat. We were told that tomorrow it would be possible to get dinner, but that now it was night, the kitchen was not lit, and so on. We thanked them for "tomorrow" – still, it was a hope! But alas! the captain came in and said that at four in the morning the wretched little steamer was leaving for Kultuk. Much obliged! In the buffet, where you cannot turn around, so small is it, we drank a bottle of sour beer (35 kopecks) and saw on a plate an amber caviar – this is omul roe. We went back home – and to bed. I have come to loathe sleeping. Every day you spread a sheepskin on the floor, wool side up, put a balled-up coat and a little pillow at the head, and sleep on these hummocks in your trousers and waistcoat... Civilization, where are you?
В полночь пришел пароходишко; ходили смотреть его и кстати спросить, нет ли чего поесть. Нам сказали, что завтра можно будет получить обед, но теперь ночь, кухня не топится и проч. Мы поблагодарили за "завтра" – все-таки надежда! Но увы! вошел капитан и сказал, что в 4 часа утра пароходишко уходит в Култук. Благодарим! В буфете, где повернуться нельзя – так он мал, выпили мы бутылку кислого пива (35 коп.) и видели на тарелке янтарный бисер – это омулёвая икра. Вернулись домой – и спать. Опротивело мне спать. Каждый день постилаешь себе на полу полушубок шерстью вверх, в головы кладешь скомканное пальто и подушечку, спишь на этих буграх в брюках и в жилетке... Цивилизация, где ты?
Today it is raining and Baikal has drowned in fog. "Most interesting!" Semashko would say. Dull. One ought to sit down and write, but in bad weather the work will not come. A merciless boredom is in prospect; were I alone this would still be nothing, but with me are lieutenants and an army doctor, fond of talking and arguing. They understand little, but they talk about everything. One of the lieutenants, besides, is a bit of a Khlestakov, and a braggart. On the road one absolutely must be alone. To sit in a carriage or a room with one’s own thoughts is far more interesting than with people. Besides the military men, traveling with us is also a student of the Irkutsk Technical School, Innokenty Alekseyevich, a boy who resembles that Neapolitan who used to say dyetsem, but is cleverer and kinder. We took him along to see him as far as Chita.
Сегодня идет дождь и Байкал утонул в тумане. "Занимательно!" – сказал бы Семашко. Скучно. Надо бы сесть писать, да в дурную погоду не работается. Скука предвидится немилосердная; будь я один, это бы еще ничего, но со мною поручики и военный доктор, любящие поговорить и поспорить. Понимают мало, но говорят обо всем. Один из поручиков к тому же еще немножко Хлестаков и хвастун. В дороге надо быть непременно одному. Сидеть в повозке или в комнате со своими мыслями гораздо интереснее, чем с людьми. Кроме военных, с нами едет еще ученик Иркутского технического училища Иннокентий Алексеевич, мальчик, похожий на того Неаполитанского, который говорил децэм, но умнее и добрее. Взяли мы его, чтобы довезти до Читы.
Congratulate me: I have sold my own carriage in Irkutsk. How much I profited by it I will not say, or Mamasha will faint and not sleep for five nights.
Поздравьте: свой собственный экипаж я продал в Иркутске. Сколько я взял пользы, не скажу, иначе мамаша в обморок упадет и пять ночей не будет спать.
This letter you will receive, I suppose, on the 20th–25th of July, or even later. One or two more letters I will still address to Sumy, and after that I will begin sending them to Moscow. But to what address? I shall have to think of something. Be sure to wire me your Moscow address. Where to? You will be told.
I am very glad, Masha, that you got to the Crimea. I sent you a telegram in Yalta, addressed to Asmolov’s shop, to the Karaite Sinani who sits in it. Did you get it? There was an answer from Gorodetsky, who treated me to the longest of telegrams. It is hardly likely that Gorodetsky will cook up anything worthwhile. In the first place he does not know how to write and is altogether without talent, like all baptized shmuls, and in the second, Vyshnegradsky’s journey to Asia is not interesting enough to be worth "commissioning" (that is, paying travel money, per diem, and so on) a correspondent for it.
Я очень рад, Маша, что ты побывала в Крыму. Я послал тебе в Ялту телеграмму на имя магазина Асмолова и сидящего в нем караима Синани. Получила ли? Там был ответ Городецкому, который угостил меня длиннейшей телеграммой. Едва ли Городецкий сварит кашу. Во-первых, он писать не умеет и вообще бездарен, как все крещеные шмули, а во-вторых, путешествие Вышнеградского в Азию не так уж интересно, чтобы стоило "командировать" (т. е. давать прогонные, суточные и проч.) корреспондента.
Keep well and don’t be bored. Where is Ivan? My regards to him. To Ivanenko and Semashko too, to Jamais too. My deep bow to the Lintvaryovs for the telegram.
Будьте здоровехоньки и не скучайте. Где Иван? Ему поклон. Иваненко и Семашке тоже, Жамэ тоже. Линтваревым кланяюсь в ножки за телеграмму.
The fog has cleared. I see clouds on the mountains. Ah, the devil take it! The Caucasus, one might almost think...
Туман рассеялся. Вижу облака на горах. Ах, волк те заешь! Кавказ, подумаешь...
Goodbye.
До свиданья.
Your Homo Sachaliensis a Sakhalin man (Latin).
Ваш Homo Sachaliensis сахалинец (лат.).