To the Chekhovs, 7 June 1890. Irkutsk.
ЧЕХОВЫМ, 7 июня 1890 г. Иркутск.
Headnote
one continuous dispatch to the Chekhov household in Moscow, written from Irkutsk on the twelfth day or so of Chekhov’s overland journey across Siberia toward Sakhalin. It carries two datelines (1-2): a formal heading in the standard corpus form, then a second, more casual city-first heading ("Irkutsk, 7 June") immediately below it. This is consistent with Chekhov’s habit elsewhere in this leg of the correspondence of double-heading a letter (compare), not a sign of two spliced documents; the letter reads as a single unbroken sequence of topics – a quoted telegram, travel logistics, family errands, comic complaint, natural description, anecdote, and a stack of closing endearments and sign-offs (23-24) – entirely of a piece with Chekhov’s long family letters from the road. No structural or coherence concerns.
Content: Chekhov opens by quoting, verbatim, a comically compressed congratulatory telegram from his publisher Alexei Suvorin (3) – telegrams were billed by the word, producing this near-unparseable run-on style, preserved as received. He then works through financial instructions concerning royalties from "Gloomy People,Twilight," and "Stories," and suggests a Caucasus itinerary for his sister Masha (4); notes the weather and a public garden concert (5); frets about a five-day wait for the Sretensk steamer (6); announces a route change – Vladivostok and the Ussuri region before Sakhalin, rather than Nikolaevsk (7); describes the landscape south of Kansk, including bird-cherry jam (8); sketches two impecunious lieutenants and an army doctor traveling with him (9); gives bookkeeping and correspondence instructions (10); asks after the Lintvaryov family and sends a bow to Elena Ivanovna (11); reports seeing his first Siberian cat (12); complains of loneliness and asks for a longer reply, funded by a family whip-round (13); needles the household about their romantic lives and unfavorably compares Siberian women to the family’s circle of female friends and acquaintances (14); complains about his traveling companions’ chatter (15); asks after his mother’s health and his aunt and cousin (16); asks after several Sumy-area friends and acquaintances (17); gives an extended, closely observed description of the physical ordeal of long-distance travel by carriage – sleeplessness, the drivers’ garlic breath, sleeping upright through jolts (18); a brief, unsparing description of the Chinese laborers he has seen (19); recounts a visit from a star-struck provincial policeman who turns out to be a literary admirer, and asks that a trunk he entrusted to the man be watched for (20); muses on buying a farmstead and taking a further publisher’s advance (21); reports on his travel gear – the greased leather coat, the sheepskin jacket doubling as a mattress, the lack of pillows and sheets (22); and closes with brief farewells and the signature "Your A. Chekhov" (23-24).
Dateline note: has been normalized to the corpus’s pinned ‘D Month YYYY. City.‘ convention.’s second heading ("Иркутск, 7 июнь." – literally "Irkutsk, 7 June," city-first and grammatically informal) is kept as its own distinct line rather than forced into the template, since it is a genuinely different, casual phrasing in the source, not a duplicate dateline.
Irkutsk, 7 June.
Иркутск, 7 июнь.
Just received the following telegram from Suvorin: "Not boasting to Stanley far greets golden and copper poor house splendid we are sorry you are not here Gloomy People second edition envy of all you poor good we love you student Kazantsev now dull when will you be brought back. Suvorin."
Получил сейчас от Суворина такую телеграмму: "Не хвались до стенли далеко приветствует золотая и медные бедные дом прекрасный жалеем что Вас нет хмурые люди второе издание всем на зависть вы бедный хороший мы вас любим студента Казанцева ныне скучно когда вас принесет обратно. Суворин".
Wise Oedipus, solve it! In any case, if "Gloomy People" is going into a second edition, you’ll be getting 600–700 roubles, which spend as needed; if you save something, it’ll come in useful; I may ask to have money transferred from Moscow to Vladivostok. The Siberian Bank promises to arrange such a transfer for me. For "Twilight" and "Stories" you’ll also get a small sum. Has Masha gone to the Crimea? It would be good to go to the Caucasus too, along the Georgian Military Road; by stagecoach that road costs only 12 roubles. Let her go with Ivan! Vladikavkaz, Tiflis, Batum, Feodosia, Sevastopol, Sumy – that’s the route.
Мудрый Эдип, разреши! Во всяком разе, если "Хмурые люди" выходят вторым изданием, то вам придется получить рублей 600–700, которые тратьте по надобности; если что сбережете, то пригодится; быть может, я попрошу перевести из Москвы во Владивосток. Сибирский банк обещает мне устроить такой перевод. За "Сумерки" и "Рассказы" тоже получите малую толику. Поехала ли Маша в Крым? Хорошо бы и на Кавказ по Военно-Грузинской дороге; в дилижансе эта дорога только 12 руб. стоит. Пусть бы с Иваном ехала! Владикавказ, Тифлис, Батум, Феодосия, Севастополь, Сумы – таков маршрут.
Hot. Today there’s music and a promenade in the Commissariat Garden.
Жарко. Сегодня в "Интендантском саду" музыка и гулянье.
The steamer from Sretensk leaves on 20 June. Good Lord, what am I to do until the 20th? Where am I to put myself? The trip to Sretensk takes only 5–6 days.
Пароход из Сретенска идет 20 июня. Православные, что я буду делать до 20? Куда деваться? Езда до Сретенска требует только 5–6 дней.
I’ve changed my route considerably. From Khabarovka (look at the map) I won’t go to Nikolaevsk, but by the Ussuri to Vladivostok, and from there on to Sakhalin. One can’t not see the Ussuri territory. In Vladivostok I’ll bathe in the sea and eat oysters.
Я сильно изменил свой маршрут. Из Хабаровки (зри карту) я поеду не в Николаевск, а по Уссури во Владивосток, а оттуда уже на Сахалин. Нельзя не посмотреть Уссурийского края. Во Владивостоке буду купаться в море и есть устриц.
As far as Kansk it was cold; starting from Kansk (look at the map) we began to drop south. The greenery is as thick as it is with you, even the oaks have come out. The birch here is darker than in Russia, its green isn’t so sentimental. Masses of bird cherry, which takes the place here of both lilac and cherry blossom. They say bird cherry makes excellent jam. I ate it pickled: not bad.
До Канска было холодно; начиная от Канска (зри карту) стали спускаться к югу. Зелень такая же густая, как и у вас, даже дубы распустились. Береза здесь темнее, чем в России, зелень ее не так сентиментальна. Масса черемухи, которая заменяет здесь и сирень и вишню. Говорят, что из черемухи отличное варенье. Ел ее маринованную: ничего себе.
Traveling with me are two lieutenants and an army doctor. They were given triple travel allowances but have spent it all, though they’re riding in a single carriage. They sit without a kopeck to their name, waiting for the commissariat to send them money. Dear people. They got 1500–2000 roubles in travel allowances apiece, and the road, for each of them (not counting stops, of course), will cost less than a basket of mushrooms. What they occupy themselves with is bawling out everyone at the inns and the stations, so that people are afraid to charge them. Being with them, I pay less than usual myself.
Едут со мною два поручика и военный доктор. Они получили тройные прогоны, но всё прожили, хотя и едут в одном экипаже. Сидят без гроша, ожидая, когда интендантство даст им денег. Милые люди. Получили прогонов по 1500–2000 р., а дорога каждому из них (исключая, конечно, остановки) обойдется дешевле грибов. Занимаются тем, что распекают всех в гостиницах и на станциях, так что с них страшно деньги брать. Около них и я плачу меньше, чем обыкновенно.
The bill from the bookshop is best asked for in August, around the 10th–20th; the letter to Kondratyev should go off then too.
Счет из книжного магазина лучше всего потребовать в августе, этак числа 10–20; тогда же и письмо Кондратьеву послать.
Did the Lintvaryovs go to the Crimea? No? Just as I thought. If the Smagins come to Luka, give them my regards. An especially deep bow to Elena Ivanovna.
Ездили Линтваревы в Крым? Нет? Так и знал. Если приедут на Луку Смагины, то поклонитесь им. Особенно низкий поклон Елене Ивановне.
Today, for the first time in my life, I saw a Siberian cat. Long, soft fur, a gentle temper.
Сегодня первый раз в жизни видел сибирского кота. Шерсть длинная, мягкая, нрав кроткий.
I’ve grown bored and sent you a telegram today, in which I asked you to club together and answer me at some length. It wouldn’t have ruined any of you living at Luka to spend, say, five roubles.
Я соскучился и послал вам сегодня телеграмму, причем просил вас сделать складчину и ответить мне подлиннее. Ничего бы вам всем, обитающим на Луке, не стоило разориться рублей на пять.
How are things going with the dandies and the psychic effects? Who’s Mishka in love with, which lucky girl is Ivanenko telling about his uncle? And Vata? I must be in love with Zhamais, since I dreamed of her last night. Next to the Siberian Parashas, all those snouts who don’t know how to dress, sing, or laugh, our Zhamais, Drishkas, and Gundasikhas are simply queens. Siberian young ladies and women are frozen fish. You’d have to be a walrus or a seal to carry on courtships with them.
Как дела насчет шпаков и психического воздействия? В кого Мишка влюблен, какой счастливице Иваненко рассказывает про дядюшку? А Вата? Я, должно быть, влюблен в Жамэ, так как она мне вчера снилась. В сравнении с Парашами-сибирячками, со всеми этими рылами, не умеющими одеваться, петь и смеяться, наши Жамэ, Дришки и Гундасихи просто королевы. Сибирские барышни и женщины – это замороженная рыба. Надо быть моржом или тюленем, чтобы разводить с ними шпаков.
My traveling companions have worn me out. It’s far better to travel alone. On the road what I love most is silence, and my companions talk and sing without stopping, and talk only about women. They took 136 roubles from me until tomorrow and have already spent it. Bottomless barrels.
Мои спутники мне надоели. Одному ехать гораздо лучше. В дороге я больше всего люблю молчание, а мои спутники говорят и поют без умолку, и говорят только о женщинах. Взяли у меня до завтра 136 рублей и уж потратили. Бездонные бочки.
It would have been pleasant to see Professor Timofeyev and drink to Natalya Mikhailovna’s health, but alas! I’m in Siberia, he’s among the sausage-makers... Is Shapovalov alive? And my friend Koptev, that Sumy son of a bitch? Have things not gone shaky at Artemenko’s chocolate factory? If Countess Lida is at Luka, give her my regards.
Было бы желательно повидаться с проф. Тимофеевым и выпить с ним за здоровье Натальи Михайловны, но увы! Я в Сибири, он у колбасников... Жив ли Шаповалов? А мой друг Коптев, сей сумской сукин сын? Не пошатнулись ли дела в шоколатной фабрике Артеменко? Если графиня Лида на Луке, то ей поклон.
Along the Siberian highway there are Boromlyas of its own. You come upon stations 30–35 versts apart. You drive on through the night, on and on... you go numb, you go stupid, and still you drive on, and if you risk asking the driver how many versts are left to the station, he’s sure to say no fewer than 17. This is especially agonizing when you have to go at a walking pace along a muddy, rutted road and you want to drink. I’ve learned not to sleep; I’ve become entirely indifferent to being woken. Usually you go without sleep a day, a night, then toward dinner the next day you begin to feel a tension in your eyelids, and in the evening and at night, especially before dawn and on the morning of the third day, you doze in the carriage and sometimes, sitting up, fall asleep for a minute; at midday and after dinner at every station, while they harness the horses, you sprawl on the couches, and only in the evening does the inquisition begin. In the evening, after you’ve drunk some five glasses of tea, your face starts to burn and your whole body suddenly goes weak and wants to arch backward; your eyes stick together, your feet in their big boots itch, there’s a muddle in your brain... If you allow yourself to stop for the night, you fall asleep at once, like the dead; but if you have the will to go on, you fall asleep in the carriage, however hard the jolting; at the stations the drivers wake you, since you have to climb out of the carriage and pay the fare; they wake you not so much by voice and tugging at your sleeves as by the garlic stench coming from their mouths; they reek of onion and garlic to the point of nausea. I learned to sleep in the carriage only after Krasnoyarsk. Before Irkutsk I once slept through 58 versts, and was only woken once. But sleep in the carriage doesn’t restore you. It isn’t sleep but some sort of unconscious state, after which your head is muddled and your mouth is foul.
По Сибирскому тракту есть свои Боромли. Попадаются станции в 30–35 верст. Едешь ночью, едешь, едешь... балдеешь, чумеешь и всё едешь, а рискнешь спросить ямщика, сколько верст осталось до станции, он непременно скажет не меньше 17. Это особенно мучительно, когда приходится ехать шагом по грязной ухабистой дороге и когда хочется пить. Я научился не спать; совершенно бываю равнодушен, когда меня будят. Обыкновенно не спишь день, ночь, потом к обеду другого дня начинаешь чувствовать напряжение в веках, вечером и ночью, особенно перед рассветом и утром третьего дня, дремлешь в повозке и, случается, уснешь, сидя, на минутку; в обед и после обеда на каждой станции, пока запрягают лошадей, валяешься на диванах, и только вечером начинается инквизиция. Вечером, после того как выпьешь стаканов пять чаю, начинает гореть лицо и всё тело вдруг изнемогает и хочет гнуться назад; глаза слипаются, ноги в больших сапогах зудят, в мозгу путаница... Если позволишь себе остаться ночевать, то тотчас же засыпаешь, как убитый; если же хватает воли ехать дальше, то засыпаешь в повозке, как бы сильна ни была тряска; на станциях ямщики будят, так как нужно вылезать из повозки и платить прогоны; будят они не столько голосом и дерганьем за рукава, сколько чесночною вонью, исходящею из их уст; воняет от них луком и чесноком до тошноты. Я научился спать в повозке только после Красноярска. До Иркутска я однажды проспал 58 верст, причем был только раз разбужен. Но спанье в повозке не укрепляет. Это не сон, а какое-то бессознательное состояние, после которого и в голове мутно и во рту скверно.
The Chinese men here look like those decrepit old men the late Nikolai loved to paint. You come across some with splendid queues.
Китайцы похожи на тех дохлых старцев, которых любил изображать покойный Николай. Попадаются с великолепными косами.
In Tomsk I had a visit from the police. At eleven in the evening the manservant suddenly announces that the assistant police-master wishes to see me. What’s this?! Not politics, surely? Have they suspected me of being a Voltairean? I tell the manservant: show him in. In comes a man with a long moustache and introduces himself. It turns out he’s a lover of literature, writes himself, and has come to my room as to Mecca, to Mohammed, in order to pay his respects. I recall him now for this reason. Late in the autumn he’s traveling to Petersburg, and I foisted my trunk on him, asking him to deliver it to the office of "New Times." Keep this in mind in case any of ours or any acquaintance is going to Peter. The policeman’s surname is Arshaulov.
В Томске у меня была полиция. В 11-м часу вечера лакей вдруг докладывает мне, что меня желает видеть помощник полициймейстера. Что такое?! Уж не политика ли? Не заподозрили ли во мне волтерианца? Говорю лакею: проси. Входит мужчина с длинными усами и рекомендуется. Оказывается, что это любитель литературы, сам пишет и пришел ко мне в номер, как в Мекку к Магомету, дабы поклониться. Вспомнил я о нем вот почему. Позднею осенью он едет в Петербург, и я навязал ему свой чемодан, который просил доставить в редакцию "Нов времени". Имейте сие в виду на случай, если кто-нибудь из наших или знакомых поедет в Питер. Фамилия полиции – Аршаулов.
You might, by the way, look around for a farmstead. On my return to Russia I mean to rest for five years, that is, sit in one place and pour from empty into void. A farmstead would come in very handy. As for money, I think it will be found, since my affairs aren’t bad. If I work off the advance (I’ve already worked off half), then in spring I’ll certainly take a further 2–3 thousand in advance, paid off over five years. This won’t go against my conscience, since I’ve already let "New Times" bookshop earn more than 2–3 thousand off my little books, and I’ll let it earn more still. I mean not to take up anything serious before I’m 35; I want to try a personal life, which I did have, but which I never noticed on account of various circumstances.
Вы бы, между прочим, поискали хутор. По возвращении в Россию я пять лет буду отдыхать, т. е. сидеть на одном месте и переливать из пустого в порожнее. Хутор был бы очень кстати. Деньги же, думаю, найдутся, ибо дела мои неплохи. Если я отработаю аванс (половину уже отработал), то весною непременно возьму 2–3 тысячи аванса с рассрочкою на пять лет. Это не будет против совести, так как книжному магазину "Нов времени" я дал уже заработать своими книжками больше, чем 2–3 тысячи, и дам еще больше. Думаю до 35 лет не приниматься ни за что серьезное, хочется попробовать личной жизни, которая у меня была, но которой я не замечал по разным обстоятельствам.
Today I greased the leather coat with lard. A marvelous coat. It’s saved me from catching cold. The sheepskin jacket is also a fine fellow: it serves as both coat and mattress. In it, it’s warm as on a stove. Without pillows things are quite bad. Hay doesn’t replace them; after 5–6 stations the friction wears it to dust, which tickles the face and keeps you from dozing. Not a single sheet. That’s bad too. I should have taken more trousers along as well. The more baggage, the better – less jolting and more comfort.
Сегодня смазал кожаное пальто салом. Дивное пальто. Оно спасло меня от простуды. Полушубок тоже молодчина: служит и шубой и матрацем. В нем тепло, как на печке. Без подушек совсем плохо. Сено не заменяет их; оно через 5–6 станций от трения дает много пыли, которая щекочет лицо и мешает дремать. Простыни ни одной. Тоже скверно. Надо было бы также взять побольше брюк. Чем больше багажа, тем лучше – меньше тряски и больше удобств.
Well, keep well. There’s nothing more to write about. My regards to everyone.
Однако будьте здоровы. Писать уж больше не о чем. Кланяюсь всем.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.