The medical student Mayer and Rybnikov, a pupil at the Moscow School of Painting, Sculpture and Architecture, came one evening to see their friend the law student Vasilyev and proposed that he go with them to S– Lane. Vasilyev held out for a long time, but at last he dressed and went with them.

Студент-медик Майер и ученик московского училища живописи, ваяния и зодчества Рыбников пришли как-то вечером к своему приятелю студенту-юристу Васильеву и предложили ему сходить с ними в С-в переулок. Васильев сначала долго не соглашался, но потом оделся и пошел с ними.

He knew fallen women only by hearsay and from books, and had never once in his life been in the houses where they live. He knew that there existed such immoral women who, under the pressure of fatal circumstances – environment, bad upbringing, poverty, and so on – were forced to sell their honor for money. They knew nothing of pure love, had no children, had no civil rights; mothers and sisters mourned them as though they were dead, science treated them as an evil, men addressed them with the familiar “thou.” But in spite of all this, they did not lose the image and likeness of God. All of them were conscious of their sin and hoped for salvation. They might avail themselves, on the broadest scale, of the means that lead to salvation. It was true that society did not forgive people their past, but in the eyes of God Saint Mary of Egypt was accounted no lower than the other saints. Whenever Vasilyev happened, by her dress or her manner, to recognize a fallen woman on the street, or saw her likeness in a comic paper, he would every time recall a certain story he had read somewhere, at some time: some young man, pure and self-sacrificing, had fallen in love with a fallen woman and offered to make her his wife, and she, considering herself unworthy of such happiness, had poisoned herself.

Падших женщин он знал только понаслышке и из книг, и в тех домах, где они живут, не был ни разу в жизни. Он знал, что есть такие безнравственные женщины, которые под давлением роковых обстоятельств – среды, дурного воспитания, нужды и т. п. вынуждены бывают продавать за деньги свою честь. Они не знают чистой любви, не имеют детей, не правоспособны; матери и сестры оплакивают их, как мертвых, наука третирует их, как зло, мужчины говорят им ты. Но, несмотря на всё это, они не теряют образа и подобия божия. Все они сознают свой грех и надеются на спасение. Средствами, которые ведут к спасению, они могут пользоваться в самых широких размерах. Правда, общество не прощает людям прошлого, но у бога святая Мария Египетская считается не ниже других святых. Когда Васильеву приходилось по костюму или по манерам узнавать на улице падшую женщину или видеть ее изображение в юмористическом журнале, то всякий раз он вспоминал одну историю, где-то и когда-то им вычитанную: какой-то молодой человек, чистый и самоотверженный, полюбил падшую женщину и предложил ей стать его женою, она же, считая себя недостойною такого счастия, отравилась.

Vasilyev lived in one of the side streets opening onto Tverskoy Boulevard. When he left the house with his friends it was about eleven o’clock. The first snow had recently fallen, and everything in nature was under the sway of this young snow. There was a smell of snow in the air; the snow crunched softly underfoot; the earth, the roofs, the trees, the benches on the boulevards – everything was soft, white, young, and because of this the houses looked different than they had the day before, the lamps burned brighter, the air was more transparent, the carriages rattled more dully, and into the soul, together with the fresh, light, frosty air, there crept a feeling akin to the white, young, downy snow itself.

Васильев жил в одном из переулков, выходящих на Тверской бульвар. Когда он вышел с приятелями из Дому, было около 11 часов. Недавно шел первый снег, и всё в природе находилось под властью этого молодого снега. В воздухе пахло снегом, под ногами мягко хрустел снег, земля, крыши, деревья, скамьи на бульварах – всё было мягко, бело, молодо, и от этого дома выглядывали иначе, чем вчера, фонари горели ярче, воздух был прозрачней, экипажи стучали глуше, и в душу вместе со свежим, легким морозным воздухом просилось чувство, похожее на белый, молодой, пушистый снег.

“Against my will, to these sorrowful shores” – the medical student began to sing in a pleasant tenor – “an unknown power draws me...”

– "Невольно к этим грустным берегам, – запел медик приятным тенором, – меня влечет неведомая сила..."

“There stands the mill...” the painter took it up. “It has long since fallen to ruin...”

– "Вот мельница... – подтянул ему художник. – Она уж развалилась..."

“There stands the mill... It has long since fallen to ruin...” the medical student repeated, raising his eyebrows and shaking his head mournfully.

– "Вот мельница... Она уж развалилась...", – повторил медик, поднимая брови и грустно покачивая головою.

He fell silent, rubbed his forehead, trying to recall the words, and then burst out singing so loudly and so well that passersby turned to look at him:

Он помолчал, потер лоб, припоминая слова, и запел громко и так хорошо, что на него оглянулись прохожие:

“Here once, when I was free, free love came out to meet me...”

– "Здесь некогда меня встречала свободного свободная любовь..."

All three went into a restaurant and, without taking off their coats, drank two glasses of vodka apiece at the bar. Before drinking the second, Vasilyev noticed a bit of cork in his vodka, held the glass up to his eyes, peered into it for a long time, and frowned nearsightedly. The medical student did not understand his expression and said:

Все трое зашли в ресторан и, не снимая пальто, выпили у буфета по две рюмки водки. Перед тем, как выпить по второй, Васильев заметил у себя в водке кусочек пробки, поднес рюмку к глазам, долго глядел в нее и близоруко хмурился. Медик не понял его выражения и сказал:

“Now, what are you staring at? Please, none of your philosophy! Vodka is given us to drink, sturgeon to eat, women to visit, snow to walk on. Live like a human being, if only for one evening!”

– Ну, что глядишь? Пожалуйста, без философии! Водка дана, чтобы пить ее, осетрина – чтобы есть, женщины – чтобы бывать у них, снег – чтобы ходить по нем. Хоть один вечер поживи по-человечески!

“Oh, it’s nothing...” said Vasilyev, laughing. “Am I refusing?”

– Да я ничего... – сказал Васильев, смеясь. – Разве я отказываюсь?

The vodka had brought a warmth to his chest. He looked at his friends with tenderness, admired them, envied them. How balanced everything was in these healthy, strong, cheerful people, how finished and smooth everything was in their minds and souls! They sang, and loved the theater passionately, and drew, and talked a great deal, and drank, and their heads did not ache the next day for it; they were poetic, and dissolute, and tender, and insolent; they knew how to work, and how to be indignant, and how to laugh for no reason, and how to talk nonsense; they were ardent, honest, self-sacrificing, and as men they were in no way worse than he, Vasilyev, who watched over his every step and every word, who was suspicious, cautious, and ready to raise the smallest trifle to the level of a question. And he wanted, if only for one evening, to live as his friends lived, to let himself go, to free himself from his own control. Would it be necessary to drink vodka? He would drink it, though tomorrow his head should split with the pain. Were they leading him to women? He would go. He would laugh, play the fool, answer cheerfully the banter of passersby...

От водки у него потеплело в груди. Он с умилением глядел на своих приятелей, любовался ими и завидовал. Как у этих здоровых, сильных, веселых людей всё уравновешено, как в их умах и душах всё законченно и гладко! Они и поют, и страстно любят театр, и рисуют, и много говорят, и пьют, и голова у них не болит на другой день после этого; они и поэтичны, и распутны, и нежны, и дерзки; они умеют и работать, и возмущаться, и хохотать без причины, и говорить глупости; они горячи, честны, самоотверженны и как люди ничем не хуже его, Васильева, который сторожит каждый свой шаг и каждое свое слово, мнителен, осторожен и малейший пустяк готов возводить на степень вопроса. И ему захотелось хоть один вечер пожить так, как живут приятели, развернуться, освободить себя от собственного контроля. Понадобится водку пить? Он будет пить, хотя бы завтра у него лопнула голова от боли. Его ведут к женщинам? Он идет. Он будет хохотать, дурачиться, весело отвечать на затрогивания прохожих...

He came out of the restaurant laughing. He liked his friends – one in a crumpled broad-brimmed hat affecting an artistic disorder, the other in a sealskin cap, a man not poor but affecting to belong to the learned bohemia; he liked the snow, the pale lamplight, the sharp black tracks left in the fresh snow by the soles of passersby; he liked the air and especially that transparent, tender, naive, almost virginal tone which in nature can be observed only twice a year: when everything is covered with snow, and in spring on clear days or moonlit evenings, when the ice breaks up on the river.

Вышел он из ресторана со смехом. Ему нравились его приятели – один в помятой широкополой шляпе с претензией на художественный беспорядок, другой в котиковой шапочке, человек не бедный, но с претензией на принадлежность к ученой богеме; нравился ему снег, бледные фонарные огни, резкие, черные следы, какие оставляли по первому снегу подошвы прохожих; нравился ему воздух и особенно этот прозрачный, нежный, наивный, точно девственный тон, какой в природе можно наблюдать только два раза в году: когда всё покрыто снегом и весною в ясные дни или в лунные вечера, когда на реке ломает лед.

“Against my will, to these sorrowful shores,” he began to sing under his breath, “an unknown power draws me...”

– "Невольно к этим грустным берегам, – запел он вполголоса, – меня влечет неведомая сила..."

And all the way, for some reason, neither he nor his friends could get this tune out of their heads, and all three of them hummed it mechanically, out of time with one another.

И всю дорогу почему-то у него и у его приятелей не сходил с языка этот мотив, и все трое напевали его машинально, не в такт друг другу.

Vasilyev’s imagination pictured how, in ten minutes or so, he and his friends would knock at a door, how they would creep through dark corridors and dark rooms toward the women, how he, taking advantage of the darkness, would strike a match and suddenly light up and see a suffering face and a guilty smile. Some unknown blonde or brunette would surely have her hair loose and be wearing a white nightjacket; she would be frightened by the light, terribly embarrassed, and would say: “For God’s sake, what are you doing! Put it out!” All this was frightening, but curious and new.

Воображение Васильева рисовало, как минут через десять он и его приятели постучатся в дверь, как они по темным коридорчикам и по темным комнатам будут красться к женщинам, как он, воспользовавшись потемками, чиркнет спичкой и вдруг осветит и увидит страдальческое лицо и виноватую улыбку. Неведомая блондинка или брюнетка наверное будет с распущенными волосами и в белой ночной кофточке; она испугается света, страшно сконфузится и скажет: "Ради бога, что вы делаете! Потушите!" Всё это страшно, но любопытно и ново.

The friends turned from Trubnaya Square into Grachyovka and soon entered the lane that Vasilyev knew only by hearsay. Seeing two rows of houses with brightly lit windows and doors flung wide open, hearing the merry sounds of pianos and violins – sounds that flew out of every door and mingled into a strange confusion, as though somewhere in the darkness, above the roofs, an invisible orchestra were tuning up – Vasilyev was astonished and said:

Приятели с Трубной площади повернули на Грачевку и скоро вошли в переулок, о котором Васильев знал только понаслышке. Увидев два ряда домов с ярко освещенными окнами и с настежь открытыми дверями, услышав веселые звуки роялей и скрипок – звуки, которые вылетали из всех дверей и мешались в странную путаницу, похожую на то, как будто где-то в потемках, над крышами, настраивался невидимый оркестр, Васильев удивился и сказал:

“What a lot of houses!”

– Как много домов!

“This is nothing!” said the medical student. “In London there are ten times as many. There are about a hundred thousand such women there.”

– Это что! – сказал медик. – В Лондоне в десять раз больше. Там около ста тысяч таких женщин.

The cabmen sat on their boxes as calmly and indifferently as in any other lane; passersby walked along the pavements just as they did on other streets. No one was in a hurry, no one hid his face in his collar, no one shook his head reproachfully... And in this indifference, in the tangle of sounds of pianos and violins, in the bright windows, in the wide-open doors, there was something very candid, insolent, dashing and sweeping. It must have been just as merry and noisy in the slave markets of old, and people’s faces and gait must have expressed the same indifference.

Извозчики сидели на козлах так же покойно и равнодушно, как и во всех переулках; по тротуарам шли такие же прохожие, как и на других улицах. Никто не торопился, никто не прятал в воротник своего лица, никто не покачивал укоризненно головой... И в этом равнодушии, в звуковой путанице роялей и скрипок, в ярких окнах, в настежь открытых дверях чувствовалось что-то очень откровенное, наглое, удалое и размашистое. Должно быть, во время оно на рабовладельческих рынках было так же весело и шумно и лица и походка людей выражали такое же равнодушие.

“Let’s begin at the beginning,” said the painter. The friends went into a narrow corridor lit by a lamp with a reflector. When they opened the door, a man in a black frock coat, with an unshaven, lackey’s face and sleepy eyes, rose lazily from a yellow sofa in the entryway. There was a smell here as in a laundry, and besides that, of vinegar. A door led from the entryway into a brightly lit room. The medical student and the painter stopped in this doorway and, craning their necks, both peered into the room at once.

– Начнем с самого начала, – сказал художник. Приятели вошли в узкий коридорчик, освещенный лампою с рефлектором. Когда они отворили дверь, то в передней с желтого дивана лениво поднялся человек в черном сюртуке, с небритым лакейским лицом и с заспанными глазами. Тут пахло, как в прачечной, и кроме того еще уксусом. Из передней вела дверь в ярко освещенную комнату. Медик и художник остановились в этой двери и, вытянув шеи, оба разом заглянули в комнату.

“Buona sera, signori, Rigoletto-Huguenots-Traviata!” began the painter, bowing theatrically.

– Бона-сэра, сеньеры, риголетто-гугеноты-травиата! – начал художник, театрально раскланиваясь.

“Havana-cucaracha-pistolero!” said the medical student, pressing his cap to his chest and bowing low.

– Гаванна-таракано-пистолето! – сказал медик, прижимая к груди свою шапочку и низко кланяясь.

Vasilyev stood behind them. He too wanted to bow theatrically and say something foolish, but he only smiled, feeling an awkwardness akin to shame, and waited impatiently to see what would happen next. In the doorway appeared a small blonde girl of about seventeen or eighteen, with cropped hair, in a short blue dress with a white aiguillette on her breast.

Васильев стоял позади них. Ему тоже хотелось театрально раскланяться и сказать что-нибудь глупое, но он только улыбался, чувствовал неловкость, похожую на стыд, и с нетерпением ждал, что будет дальше. В дверях показалась маленькая блондинка лет 17 – 18, стриженая, в коротком голубом платье и с белым аксельбантом на груди.

“Why are you standing in the doorway?” she said. “Take off your coats and come into the parlor.”

– Что ж вы в дверях стоите? – сказала она. – Снимите ваши пальты и входите в залу.

The medical student and the painter, still talking in Italian, went into the parlor. Vasilyev followed them irresolutely.

Медик и художник, продолжая говорить по-итальянски, вошли в залу. Васильев нерешительно пошел за ними.

“Gentlemen, take off your coats!” the lackey said sternly. “That won’t do.”

– Господа, снимайте ваши пальты! – сказал строго лакей. – Так нельзя.

Besides the blonde, there was one other woman in the parlor, a very stout, tall woman with a non-Russian face and bare arms. She sat by the piano laying out a game of patience on her knees. She paid no attention whatever to the guests.

Кроме блондинки, в зале была еще одна женщина, очень полная и высокая, с нерусским лицом и с обнаженными руками. Она сидела около рояля и раскладывала у себя на коленях пасьянс. На гостей она не обратила никакого внимания.

“Where are the other young ladies?” asked the medical student.

– Где же остальные барышни? – спросил медик.

“They’re having tea,” said the blonde. “Stepan,” she cried, “go tell the young ladies the students have come!”

– Они чай пьют, – сказала блондинка. – Степан, – крикнула она, – пойди скажи барышням, что студенты пришли!

A little while later a third young lady came into the parlor. She was wearing a bright red dress with blue stripes. Her face was thickly and clumsily rouged, her forehead was hidden behind her hair, her eyes looked out unblinking and frightened. As she came in she at once began to sing, in a strong, coarse contralto, some song or other. Behind her appeared a fourth young lady, and behind her a fifth...

Немного погодя в залу вошла третья барышня. Эта была в ярко-красном платье с синими полосами. Лицо ее было густо и неумело накрашено, лоб прятался за волосами, глаза глядели не мигая и испуганно. Войдя, она тотчас же запела сильным, грубым контральто какую-то песню. За нею показалась четвертая барышня, за нею пятая...

In all this Vasilyev saw nothing either new or curious. It seemed to him that he had already seen this parlor, this piano, the mirror in its cheap gilt frame, the aiguillette, the dress with the blue stripes, and the dull, indifferent faces, somewhere before, and more than once. But of the darkness, the silence, the mystery, the guilty smile – everything that he had expected to meet here and that had frightened him – he saw not even a shadow.

Во всем этом Васильев не видел ничего ни нового, ни любопытного. Ему казалось, что эту залу, рояль, зеркало в дешевой золотой раме, аксельбант, платье с синими полосами и тупые, равнодушные лица он видел уже где-то и не один раз. Потемок же, тишины, тайны, виноватой улыбки, всего того, что ожидал он здесь встретить и что пугало его, он не видел даже тени.

Everything was ordinary, prosaic and uninteresting. Only one thing mildly stirred his curiosity – a hideous, as though deliberately contrived, want of taste that showed itself in the cornices, in the absurd pictures, in the dresses, in the aiguillette. There was something characteristic, peculiar, in this want of taste.

Всё было обыкновенно, прозаично и неинтересно. Одно только слегка раздражало его любопытство – это страшная, словно нарочно придуманная безвкусица, какая видна была в карнизах, в нелепых картинах, в платьях, в аксельбанте. В этой безвкусице было что-то характерное, особенное.

“How poor and stupid it all is!” thought Vasilyev. “What is there in all this nonsense I see before me now that could tempt a normal man, could drive him to commit the terrible sin of buying a living human being for a rouble? I can understand any sin committed for the sake of splendor, beauty, grace, passion, taste – but what is there here to sin for? However... one had better not think about it!”

"Как всё бедно и глупо! – думал Васильев. – Что во всей этой чепухе, которую я теперь вижу, может искусить нормального человека, побудить его совершить страшный грех – купить за рубль живого человека? Я понимаю любой грех ради блеска, красоты, грации, страсти, вкуса, но тут-то что? Ради чего тут грешат? Впрочем... не надо думать!"

“Beard, treat me to a porter!” the blonde said, turning to him.

– Борода, угостите портером! – обратилась к нему блондинка.

Vasilyev suddenly grew embarrassed.

Васильев вдруг сконфузился.

“With pleasure...” he said, bowing politely. “Only forgive me, madam, I... I won’t drink with you. I don’t drink.”

– С удовольствием... – сказал он, вежливо кланяясь. – Только извините, сударыня, я... я с вами пить не буду. Я не пью.

Five minutes later the friends were already walking to another house.

Минут через пять приятели шли уже в другой дом.

“Now why did you order the porter?” the medical student grumbled. “Some millionaire you are! Threw away six roubles just like that, for nothing!”

– Ну, зачем ты потребовал портеру? – сердился медик. – Миллионщик какой! Бросил шесть рублей, так, здорово-живешь, на ветер!

“If she wanted it, why not give her that pleasure?” Vasilyev said in his own defense.

– Если она хочет, то отчего же не сделать ей этого удовольствия? – оправдывался Васильев.

“You gave the pleasure not to her but to the madam. It’s the madams who order the girls to demand treats from the guests – it’s profitable for them.”

– Ты доставил удовольствие не ей, а хозяйке. Требовать от гостей угощения приказывают им хозяйки, которым это выгодно.

“There stands the mill...” the painter began to sing. “It has long since fallen to ruin...”

– "Вот мельница... – запел художник. – Она уж развалилась..."

Coming to another house, the friends stood only in the entryway and did not go into the parlor. Just as in the first house, a figure in a frock coat, with a sleepy lackey’s face, rose from a sofa in the entryway. Looking at this lackey, at his face and his shabby coat, Vasilyev thought: “What must an ordinary, simple Russian man have to live through before fate throws him here, into service as a lackey? Where was he before, and what did he do? What awaits him? Is he married? Where is his mother, and does she know that he serves here as a lackey?” And from then on Vasilyev, in every house, found himself involuntarily turning his attention first of all to the lackey. In one of the houses, the fourth, I believe, there was a small, puny, dry lackey with a watch chain on his waistcoat. He was reading the Listok and paid no attention whatever to those who entered. Looking at his face, Vasilyev thought for some reason that a man with such a face might steal, and murder, and swear a false oath. And indeed the face was an interesting one: a large forehead, gray eyes, a flattened little nose, small, tightly pressed lips, and an expression both dull and insolent at once, like that of a young hound overtaking a hare. Vasilyev thought it would be good to touch this lackey’s hair – was it coarse or soft? It must be coarse, like a dog’s.

Придя в другой дом, приятели постояли только в передней, но в залу не входили. Так же, как и в первом доме, в передней с дивана поднялась фигура в сюртуке и с заспанным лакейским лицом. Глядя на этого лакея, на его лицо и поношенный сюртук, Васильев подумал: "Сколько должен пережить обыкновенный, простой русский человек, прежде чем судьба забрасывает его сюда в лакеи? Где он был раньше и что делал? Что ждет его? Женат ли он? Где его мать и знает ли она, что он служит тут в лакеях?" И уж Васильев невольно в каждом доме обращал свое внимание прежде всего на лакея. В одном из домов, кажется, в четвертом по счету, был лакей маленький, тщедушный, сухой, с цепочкой на жилетке. Он читал "Листок" и не обратил никакого внимания на вошедших. Поглядев на его лицо, Васильев почему-то подумал, что человек с таким лицом может и украсть, и убить, и дать ложную клятву. А лицо в самом деле было интересное: большой лоб, серые глаза, приплюснутый носик, мелкие, стиснутые губы, а выражение тупое и в то же время наглое, как у молодой гончей собаки, когда она догоняет зайца. Васильев подумал, что хорошо бы потрогать этого лакея за волосы: жесткие они или мягкие? Должно быть, жесткие, как у собаки.

III

The painter, because he had drunk two glasses of porter, suddenly grew somehow drunk and became unnaturally lively.

Художник оттого, что выпил два стакана портеру, как-то вдруг опьянел и неестественно оживился.

“Let’s go on to another!” he commanded, waving his arms. “I’ll take you to the very best one!”

– Пойдемте в другой! – командовал он, размахивая руками. – Я вас поведу в самый лучший!

Having brought his friends to the house which, in his opinion, was the very best, he announced an insistent wish to dance a quadrille. The medical student began grumbling that they would have to pay the musicians a rouble, but agreed to be his vis-a-vis. They began to dance.

Приведя приятелей в тот дом, который, по его мнению, был самым лучшим, он изъявил настойчивое желание танцевать кадриль. Медик стал ворчать на то, что музыкантам придется платить рубль, но согласился быть vis-a-vis. Начали танцевать.

The very best house was just as bad as the very worst. Here were exactly the same mirrors and pictures, the same hairstyles and dresses. Looking over the furnishings and the costumes, Vasilyev already understood that this was not simply a want of taste but something one might call a taste, even a style, of S– Lane, something not to be found anywhere else, a thing whole in its own ugliness, not accidental, but wrought by time. After he had been in eight houses, he was no longer surprised by the colors of the dresses, nor by the long trains, nor by the bright bows, nor the sailor costumes, nor the thick violet color of the rouged cheeks; he understood that all this was here as it had to be, that if even one of the women were to dress like a normal human being, or if a decent engraving were hung on the wall, it would spoil the general tone of the whole lane.

В самом лучшем было так же нехорошо, как и в самом худшем. Тут были точно такие же зеркала и картины, такие же прически и платья. Осматривая обстановку и костюмы, Васильев уже понимал, что это не безвкусица, а нечто такое, что можно назвать вкусом и даже стилем С-ва переулка и чего нельзя найти нигде в другом месте, нечто цельное в своем безобразии, не случайное, выработанное временем. После того, как он побывал в восьми домах, его уж не удивляли ни цвета платьев, ни длинные шлейфы, ни яркие банты, ни матросские костюмы, ни густая фиолетовая окраска щек; он понимал, что всё это здесь так и нужно, что если бы хоть одна из женщин оделась по-человечески или если бы на стене повесили порядочную гравюру, то от этого пострадал бы общий тон всего переулка.

“How clumsily they sell themselves!” he thought. “Can they really not understand that vice is charming only when it is beautiful and hides itself, when it wears the cloak of virtue? Modest black dresses, pale faces, sorrowful smiles, and darkness work far more powerfully than this gaudy tinsel. Fools! If they do not understand this themselves, then the guests ought to teach them...”

"Как неумело они продают себя! – думал он. – Неужели они не могут понять, что порок только тогда обаятелен, когда он красив и прячется, когда он носит оболочку добродетели? Скромные черные платья, бледные лица, печальные улыбки и потемки сильнее действуют, чем эта аляповатая мишура. Глупые! Если они сами не понимают этого, то гости бы их поучили, что ли..."

A young lady in a Polish costume trimmed with white fur came up to him and sat down beside him.

Барышня в польском костюме с белой меховой опушкой подошла к нему и села рядом с ним.

“Nice dark-haired fellow, why don’t you dance?” she asked. “Why are you so glum?”

– Симпатичный брюнет, что ж вы не танцуете? – спросила она. – Отчего вы такой скучный?

“Because I’m bored.”

– Потому что скучно.

“Then treat me to some claret. You won’t be bored then.”

– А вы угостите лафитом. Тогда не будет скучно.

Vasilyev made no answer. He was silent for a while, and then asked:

Васильев ничего не ответил. Он помолчал и спросил:

“What time do you go to bed?”

– Вы в котором часу ложитесь спать?

“At six.”

– В шестом.

“And when do you get up?”

– А встаете когда?

“Sometimes at two, sometimes at three.”

– Когда в два, а когда и в три.

“And once you’re up, what do you do?”

– А вставши, что делаете?

“We drink coffee, and dine around seven.”

– Кофий пьем, в седьмом часу обедаем.

“And what do you have for dinner?”

– А что вы обедаете?

“The usual... Soup or cabbage soup, beefsteak, dessert. Our madam keeps the girls well. But why are you asking all this?”

– Обыкновенно... Суп или щи, биштекс, дессерт. Наша мадам хорошо содержит девушек. Да для чего вы всё это спрашиваете?

“Oh, just to talk...”

– Так, чтоб поговорить...

Vasilyev wanted very much to talk with the young lady about many things. He felt a strong desire to know where she was from, whether her parents were living and whether they knew she was here, how she had come to this house, whether she was cheerful and content or sad and oppressed by gloomy thoughts, whether she hoped ever to leave her present position... But he could not for the life of him think how to begin or what form to give the question so as not to seem indiscreet. He thought about it for a long time and asked:

Васильеву хотелось поговорить с барышней о многом. Он чувствовал сильное желание узнать, откуда она родом, живы ли ее родители и знают ли они, что она здесь, как она попала в этот дом, весела ли и довольна или же печальна и угнетена мрачными мыслями, надеется ли выйти когда-нибудь из своего настоящего положения... Но никак он не мог придумать, с чего начать и какую форму придать вопросу, чтоб не показаться нескромным. Он долго думал и спросил:

“How old are you?”

– Вам сколько лет?

“Eighty,” the young lady quipped, watching with laughter the antics the dancing painter was performing with his arms and legs.

– Восемьдесят, – сострила барышня, глядя со смехом на фокусы, какие выделывал руками и ногами плясавший художник.

Suddenly she burst out laughing at something and said loudly, so that everyone could hear, a long cynical phrase. Vasilyev was taken aback and, not knowing what expression to give his face, smiled tensely. He alone smiled; all the rest – his friends, the musicians, and the women – did not even glance at his neighbor, as though they had not heard.

Вдруг она чему-то захохотала и сказала громко, так, что все слышали, длинную циническую фразу. Васильев оторопел и, не зная, какое выражение придать своему лицу, напряженно улыбнулся. Улыбнулся только один он, все же остальные – его приятели, музыканты и женщины даже и не взглянули на его соседку, точно не слышали.

“Treat me to some claret!” his neighbor said again. Vasilyev felt a revulsion at her white fur trimming and at her voice, and moved away from her. It already seemed close and hot to him, and his heart began to beat slowly but heavily, like a hammer: one!-two!-three!

– Угостите лафитом! – опять сказала соседка. Васильев почувствовал отвращение к ее белой опушке и к голосу и отошел от нее. Ему уж казалось душно и жарко, и сердце начинало биться медленно, но сильно, как молот: раз!-два!-три!

“Let’s get out of here!” he said, tugging the painter by the sleeve.

– Пойдем отсюда! – сказал он, дернув художника за рукав.

“Wait, let me finish.”

– Погоди, дай кончить.

While the painter and the medical student were finishing the quadrille, Vasilyev, in order not to look at the women, examined the musicians. At the piano sat a respectable-looking old man in spectacles, whose face resembled Marshal Bazaine’s; on the violin, a young man with a light brown beard, dressed in the latest fashion. The young man’s face was not stupid, not haggard, but on the contrary intelligent, young, fresh. He was dressed elaborately and with taste, and played with feeling. The question was: how had he, and this decent, respectable old man, come to be here? Why weren’t they ashamed to sit here? What did they think about as they looked at the women?

Пока художник и медик кончали кадриль, Васильев, чтобы не глядеть на женщин, осматривал музыкантов. На рояли играл благообразный старик в очках, похожий лицом на маршала Базена; на скрипке – молодой человек с русой бородкой, одетый по последней моде. У молодого человека было лицо не глупое, не испитое, а наоборот, умное, молодое, свежее. Одет он был прихотливо и со вкусом, играл с чувством. Задача: как он и этот приличный, благообразный старик попали сюда? отчего им не стыдно сидеть здесь? о чем они думают, когда глядят на женщин?

If ragged, hungry, gloomy, drunken people with haggard or dull faces had been playing the piano and the violin, then their presence, perhaps, would have been understandable. But as it was, Vasilyev could make nothing of it. He remembered the story of the fallen woman that he had once read, and found now that this image of a human being with a guilty smile had nothing in common with what he now saw. It seemed to him that he was seeing not fallen women but some other, altogether special world, alien and incomprehensible to him; if he had seen this world before, on a stage in the theater, or read of it in a book, he would not have believed it...

Если бы на рояли и на скрипке играли люди оборванные, голодные, мрачные, пьяные, с испитыми или тупыми лицами, тогда присутствие их, быть может, было бы понятно. Теперь же Васильев ничего не понимал. Ему вспоминалась история падшей женщины, прочитанная им когда-то, и он находил теперь, что этот человеческий образ с виноватой улыбкой не имеет ничего общего с тем, что он теперь видит. Ему казалось, что он видит не падших женщин, а какой-то другой, совершенно особый мир, ему чуждый и непонятный; если бы раньше он увидел этот мир в театре на сцене или прочел бы о нем в книге, то не поверил бы...

The woman with the white fur trimming burst out laughing again and loudly pronounced a repulsive phrase. A feeling of loathing took hold of him; he flushed and went out.

Женщина с белой опушкой опять захохотала и громко произнесла отвратительную фразу. Гадливое чувство овладело им, он покраснел и вышел.

“Wait, we’re coming too!” the painter shouted after him.

– Постой, и мы идем! – крикнул ему художник.

“Just now, while we were dancing, I had a conversation with my lady,” the medical student was recounting when all three had come out into the street. “It was about her first romance. The hero was some bookkeeper in Smolensk, with a wife and five children. She was seventeen at the time and lived with her papa and mama, who traded in soap and candles.”

– Сейчас у меня с моей дамой, пока мы плясали, был разговор, – рассказывал медик, когда все трое вышли на улицу. – Речь шла об ее первом романе. Он, герой – какой-то бухгалтер в Смоленске, имеющий жену и пятерых ребят. Ей было 17 лет и жила она у папаши и мамаши, торгующих мылом и свечами.

“And how did he win her heart?” asked Vasilyev.

– Чем же он победил ее сердце? – спросил Васильев.

“By buying her fifty roubles’ worth of underclothes. The devil knows what goes on!”

– Тем, что купил ей белья на пятьдесят рублей. Чёрт знает что!

“And yet he managed to draw out his lady’s whole romance,” Vasilyev thought about the medical student, “while I cannot manage it...” “Gentlemen, I’m going home!” he said aloud.

"Однако же, вот он сумел выпытать у своей дамы ее роман, – подумал Васильев про медика. – А я не умею..." – Господа, я ухожу домой! – сказал он.

“Why?”

– Почему?

“Because I don’t know how to behave myself here. Besides, I’m bored and disgusted. What’s merry about any of this? If only there were people here – but there are only savages and animals. I’m going, say what you like.”

– Потому, что я не умею держать себя здесь. К тому же мне скучно и противно. Что тут веселого? Хоть бы люди были, а то дикари и животные. Я ухожу, как угодно.

“Now, Grisha, Grigory, my dear fellow...” the painter said in a tearful voice, pressing himself against Vasilyev. “Come on! Let’s go to just one more, and damn them all... Please! Grigorianz!”

– Ну, Гриша, Григорий, голубчик... – сказал плачущим голосом художник, прижимаясь к Васильеву. – Пойдем! Сходим еще в один, и будь они прокляты... Пожалуйста! Григорианц!

They talked Vasilyev round and led him up a staircase. In the carpet and the gilded banister, in the doorman who opened the door, and in the panels adorning the entryway, one felt the same style of S– Lane, but improved, more imposing.

Васильева уговорили и повели вверх по лестнице. В ковре и в золоченых перилах, в швейцаре, отворившем дверь, и в панно, украшавших переднюю, чувствовался всё тот же стиль С-ва переулка, но усовершенствованный, импонирующий.

“Really, I’m going home!” said Vasilyev, taking off his coat.

– Право, я пойду домой! – сказал Васильев, снимая пальто.

“Now, now, my dear fellow...” said the painter, and kissed him on the neck. “Don’t be capricious... Gri-Gri, be a comrade! We came together, we’ll leave together. What a brute you are, really.”

– Ну, ну, голубчик... – сказал художник и поцеловал его в шею. – Не капризничай... Гри-Гри, будь товарищем! Вместе пришли, вместе и уйдем. Какой ты скот, право.

“I can wait for you outside. Honestly, I find it disgusting here!”

– Я могу подождать вас на улице. Ей-богу, мне здесь противно!

“Now, now, Grisha... Disgusting, so observe! You understand? Observe!”

– Ну, ну, Гриша... Противно, а ты наблюдай! Понимаешь? Наблюдай!

“One must look at things objectively,” the medical student said seriously.

– Надо смотреть объективно на вещи, – сказал серьезно медик.

Vasilyev went into the parlor and sat down. Besides himself and his friends, there were many other guests in the parlor: two infantry officers, a gray-haired, bald gentleman in gold spectacles, two mustacheless students from the Land Survey Institute, and a very drunk man with an actor’s face. All the young ladies were occupied with these guests and paid no attention to Vasilyev. Only one of them, dressed as Aida, glanced sidelong at him, smiled at something, and said with a yawn:

Васильев вошел в залу и сел. Кроме него и приятелей, в зале было еще много гостей: два пехотных офицера, какой-то седой и лысый господин в золотых очках, два безусых студента из межевого института и очень пьяный человек с актерским лицом. Все барышни были заняты этими гостями и не обратили на Васильева никакого внимания. Только одна из них, одетая Аидой, искоса взглянула на него, чему-то улыбнулась и проговорила, зевая:

“The dark one’s come...”

– Брюнет пришел...

Vasilyev’s heart was pounding and his face burned. He felt ashamed before the guests of his own presence there, and disgusted, and tormented. He was tormented by the thought that he, a decent and loving man (as he had until now considered himself), hated these women and felt nothing for them but revulsion. He felt no pity either for these women, or for the musicians, or for the lackeys.

У Васильева стучало сердце и горело лицо. Ему было и стыдно перед гостями за свое присутствие здесь, и гадко, и мучительно. Его мучила мысль, что он, порядочный и любящий человек (таким он до сих пор считал себя), ненавидит этих женщин и ничего не чувствует к ним, кроме отвращения. Ему не было жаль ни этих женщин, ни музыкантов, ни лакеев.

“That’s because I’m not trying to understand them,” he thought. “They are all more like animals than people, but still, they are people, they have souls. One must understand them, and only then judge them...”

"Это оттого, что я не стараюсь понять их, – думал он. – Все они похожи на животных больше, чем на людей, но ведь они все-таки люди, у них есть души. Надо их понять и тогда уж судить..."

“Grisha, don’t leave, wait for us!” the painter shouted to him and vanished somewhere.

– Гриша, ты же не уходи, нас подожди! – крикнул ему художник и исчез куда-то.

Soon the medical student vanished too.

Скоро исчез и медик.

“Yes, I must try to understand – one cannot go on like this...” Vasilyev went on thinking.

"Да, надо постараться понять, а так нельзя..." – продолжал думать Васильев.

And he began peering intently into the face of every woman, searching for the guilty smile. But – either he did not know how to read faces, or not one of these women felt herself guilty – on every face he read only the dull expression of everyday, vulgar boredom and contentment. Stupid eyes, stupid smiles, harsh, stupid voices, insolent movements – and nothing more. It appeared that every one of them had, in her past, had a romance with a bookkeeper and fifty roubles’ worth of underclothes, and that in the present there was no other charm in life besides coffee, a three-course dinner, wine, the quadrille, and sleeping until two...

И он стал напряженно вглядываться в лицо каждой женщины и искать виноватой улыбки. Но – или он не умел читать на лицах, или же ни одна из этих женщин не чувствовала себя виноватою – на каждом лице он читал только тупое выражение обыденной, пошлой скуки и довольства. Глупые глаза, глупые улыбки, резкие, глупые голоса, наглые движения – и ничего больше. По-видимому, у каждой в прошлом был роман с бухгалтером и с бельем на пятьдесят рублей, а в настоящем нет другой прелести в жизни, кроме кофе, обеда из трех блюд, вина, кадрили, спанья до двух часов...

Having found not one guilty smile, Vasilyev set himself to look for an intelligent face. And his attention settled on one pale, somewhat sleepy, weary face... This was a brunette, no longer young, dressed in a costume strewn with sequins; she sat in an armchair, looking at the floor and thinking of something. Vasilyev walked from corner to corner and, as though by chance, sat down beside her.

Не найдя ни одной виноватой улыбки, Васильев стал искать: нет ли умного лица. И внимание его остановилось на одном бледном, немножко сонном, утомленном лице... Это была немолодая брюнетка, одетая в костюм, усыпанный блестками; она сидела в кресле, глядела в пол и о чем-то думала. Васильев прошелся из угла в угол и точно нечаянно сел рядом с нею.

“I must begin with something trivial,” he thought, “and then gradually move on to something serious...” “What a pretty little costume you have!” he said, and touched with a finger the gold fringe on her kerchief.

"Нужно начать с чего-нибудь пошлого, – думал он, – а потом постепенно перейти к серьезному..." – А какой у вас хорошенький костюмчик! – сказал он и коснулся пальцем золотой бахромы на косынке.

“It’s what there is...” the brunette said listlessly.

– Какой есть... – сказала вяло брюнетка.

“What province are you from?”

– Вы из какой губернии?

“Me? Far away... From Chernigov.”

– Я? Дальняя... Из Черниговской.

“A good province. It’s good there.”

– Хорошая губерния. Там хорошо.

“It’s good where we aren’t.”

– Там хорошо, где нас нет.

“A pity I don’t know how to describe nature,” Vasilyev thought. “I might have touched her with a description of the Chernigov countryside. She’s bound to love it, having been born there.”

"Жаль, что я не умею природу описывать, – подумал Васильев. – Можно было бы тронуть ее описаниями черниговской природы. Небось, ведь любит, коли родилась там".

“Are you bored here?” he asked.

– Вам здесь скучно? – спросил он.

“Of course I’m bored.”

– Известно, скучно.

“Then why don’t you leave, if you’re bored?”

– Отчего же вы не уходите отсюда, если вам скучно?

“And go where? Beg for alms, is that it?”

– Куда ж я уйду? Милостыню просить, что ли?

“Begging for alms is easier than living here.”

– Милостыню просить легче, чем жить здесь.

“And how would you know? Have you ever begged?”

– А вы откуда знаете? Нешто вы просили?

“I have, when I had nothing to pay for my studies. Even if I hadn’t, it’s plain enough. A beggar, however things stand, is a free man, but you are a slave.”

– Просил, когда нечем было платить за ученье. Хотя бы даже не просил, это так понятно. Нищий, как бы ни было, свободный человек, а вы раба.

The brunette stretched and followed with sleepy eyes a lackey carrying a tray of glasses and seltzer water.

Брюнетка потянулась и проводила сонными глазами лакея, который нес на подносе стаканы и сельтерскую воду.

“Treat me to a porter,” she said, and yawned again.

– Угостите портером, – сказала она и опять зевнула.

“A porter...” thought Vasilyev. “And what if your brother or your mother walked in here right now? What would you say? And what would they say? There’d be a porter then, I imagine...”

"Портером... – подумал Васильев. – А что, если бы сейчас вошел сюда твой брат или твоя мать? Что бы ты сказала? А что сказали бы они? Был бы тогда портер, воображаю..."

Suddenly the sound of weeping was heard. Out of the next room, where the lackey had carried the seltzer water, a fair-haired man with a red face and angry eyes came out quickly. Behind him walked the tall, stout madam, crying out in a shrill voice:

Вдруг послышался плач. Из соседней комнаты, куда лакей понес сельтерскую, быстро вышел какой-то блондин с красным лицом и сердитыми глазами. За ним шла высокая, полная хозяйка и кричала визгливым голосом:

“No one gave you leave to slap girls in the face! We have better guests than you here, and they don’t fight! Charlatan!”

– Никто вам не позволял бить девушек по щекам! У нас бывают гости получше вас, да не дерутся! Шарлатан!

An uproar arose. Vasilyev took fright and turned pale. In the next room someone was sobbing bitterly, sincerely, as the insulted weep. And he understood that real people did indeed live here, actual people who, like people everywhere, were insulted, suffered, wept, asked for help... The heavy hatred and the loathing feeling gave way to a sharp feeling of pity and anger at the offender. He rushed into the room where the weeping was coming from; through the rows of bottles standing on the marble tabletop he made out a suffering face, wet with tears, stretched out his hands toward it, took a step toward the table, but at once sprang back in horror. The weeping woman was drunk.

Поднялся шум. Васильев испугался и побледнел. В соседней комнате плакали навзрыд, искренно, как плачут оскорбленные. И он понял, что в самом деле тут живут люди, настоящие люди, которые, как везде, оскорбляются, страдают, плачут, просят помощи... Тяжелая ненависть и гадливое чувство уступили свое место острому чувству жалости и злобы на обидчика. Он бросился в ту комнату, где плакали; сквозь ряды бутылок, стоявших на мраморной доске стола, он разглядел страдальческое, мокрое от слез лицо, протянул к этому лицу руки, сделал шаг к столу, но тотчас же в ужасе отскочил назад. Плачущая была пьяна.

Pushing his way through the noisy crowd gathered around the fair-haired man, he lost heart, took fright like a boy, and it seemed to him that in this alien world, incomprehensible to him, they wanted to chase him down, beat him, shower him with filthy words... He tore his coat from the hook and rushed headlong down the stairs.

Пробираясь сквозь шумную толпу, собравшуюся вокруг блондина, он пал духом, струсил, как мальчик, и ему казалось, что в этом чужом, непонятном для него мире хотят гнаться за ним, бить его, осыпать грязными словами... Он сорвал с вешалки свое пальто и бросился опрометью вниз по лестнице.

Pressed against a fence, he stood by the house and waited for his comrades to come out. The sounds of pianos and violins, merry, dashing, insolent and sad, mingled in the air into a kind of chaos, and this confusion still seemed as though somewhere in the darkness, above the roofs, an invisible orchestra were tuning up. If one looked up into that darkness, the whole black background was strewn with moving white points: it was snowing. The flakes, catching the light, whirled lazily in the air like down, and fell still more lazily to the ground. Snowflakes whirled in a crowd around Vasilyev and hung on his beard, his eyelashes, his eyebrows... The cabmen, the horses and the passersby were all white.

Прижавшись к забору, он стоял около дома и ждал, когда выйдут его товарищи. Звуки роялей и скрипок, веселые, удалые, наглые и грустные, путались в воздухе в какой-то хаос, и эта путаница по-прежнему походила на то, как будто в потемках над крышами настраивался невидимый оркестр. Если взглянуть вверх на эти потемки, то весь черный фон был усыпан белыми движущимися точками: это шел снег. Хлопья его, попав в свет, лениво кружились в воздухе, как пух, и еще ленивее падали на землю. Снежинки кружились толпой около Васильева и висли на его бороде, ресницах, бровях... Извозчики, лошади и прохожие были белы.

“And how can the snow fall on this lane!” Vasilyev thought. “Curse these houses!”

"И как может снег падать в этот переулок! – думал Васильев. – Будь прокляты эти дома!"

From having run down the stairs, his legs were giving way with weariness; he was gasping for breath, as though he were climbing a mountain, and his heart was pounding so that it could be heard. He was tormented by a longing to get out of the lane as quickly as possible and go home, but he wanted still more to wait for his comrades and vent his heavy feeling on them.

Оттого, что он сбежал вниз по лестнице, ноги подгибались от усталости; он задыхался, точно взбирался на гору, сердце стучало так, что было слышно. Его томило желание скорее выбраться из переулка и идти домой, но еще сильнее хотелось дождаться товарищей и сорвать на них свое тяжелое чувство.

He had not understood much of what went on in those houses; the souls of the perishing women remained a mystery to him as before, but it was clear to him that matters were far worse than one might have thought. If that guilty woman who had poisoned herself was called a fallen woman, then for all these women, who now danced to that jumble of sounds and spoke long, repulsive phrases, it was hard to find a fitting name. These were not women perishing – they had already perished.

Он многого не понял в домах, души погибающих женщин остались для него по-прежнему тайной, но для него ясно было, что дело гораздо хуже, чем можно было думать. Если та виноватая женщина, которая отравилась, называлась падшею, то для всех этих, которые плясали теперь под звуковую путаницу и говорили длинные отвратительные фразы, трудно было подобрать подходящее название. Это были не погибающие, а уже погибшие.

“Vice exists,” he thought, “but there is neither consciousness of guilt nor hope of salvation. They are sold, bought, drowned in wine and in foulness, and they, like sheep, are dull, indifferent, and do not understand. My God, my God!”

"Порок есть, – думал он, – но нет ни сознания вины, ни надежды на спасение. Их продают, покупают, топят в вине и в мерзостях, а они, как овцы, тупы, равнодушны и не понимают. Боже мой, боже мой!"

It was also clear to him that everything called human dignity, personhood, the image and likeness of God, was defiled here to its very foundation, “utterly,” as drunkards say, and that the blame for this lay not with the lane alone, nor with the dull women alone.

Для него также ясно было, что всё то, что называется человеческим достоинством, личностью, образом и подобием божиим, осквернено тут до основания, "вдрызг", как говорят пьяницы, и что виноваты в этом не один только переулок да тупые женщины.

A crowd of students, white with snow, talking merrily and laughing, passed him by. One of them, tall and thin, stopped, peered into Vasilyev’s face, and said in a drunken voice:

Толпа студентов, белых от снега, весело разговаривая и со смехом, прошла мимо него. Один из них, высокий и тонкий, остановился, заглянул Васильеву в лицо и сказал пьяным голосом:

“One of ours! Got yourself lit up, brother? Aha-ha, brother! Never mind, have your fun! Go on! Don’t be downhearted, old man!”

– Наш! Налимонился, брат? Ага-га, брат! Ничего, гуляй! Валяй! Не унывай, дядя!

He took Vasilyev by the shoulders and pressed his wet, cold mustache against his cheek, then slipped, staggered, and, flinging up both arms, shouted:

Он взял Васильева за плечи и прижался к его щеке мокрыми холодными усами, потом поскользнулся, покачнулся и, взмахнув обеими руками, крикнул:

“Hold on! Don’t fall!”

– Держись! Не падай!

And, bursting into laughter, ran off to catch up with his comrades.

И засмеявшись, побежал догонять своих товарищей.

Through the noise came the painter’s voice:

Сквозь шум послышался голос художника:

“You have no right to beat women! I won’t allow it, damn you! You scoundrels!”

– Вы не смеете бить женщин! Я вам не позволю, чёрт вас подери! Негодяи вы этакие!

The medical student appeared in the doorway of the house. He looked about him and, seeing Vasilyev, said anxiously:

В дверях дома показался медик. Он поглядел по сторонам и, увидев Васильева, сказал встревоженно:

“You’re here? Listen, honestly, it’s simply impossible to go anywhere with Yegor! What sort of man is he, I don’t understand! He’s started a scandal! Do you hear? Yegor!” he shouted into the doorway. “Yegor!”

– Ты здесь? Послушай, ей-богу, с Егором положительно невозможно никуда ходить! Что это за человек, не понимаю! Скандал затеял! Слышишь? Егор! – крикнул он в дверь. – Егор!

“I won’t allow you to beat women!” came the painter’s shrill voice from above.

– Я вам не позволю бить женщин! – раздался наверху пронзительный голос художника.

Something heavy and bulky came rolling down the stairs. It was the painter, tumbling head over heels. He had evidently been thrown out.

Что-то тяжелое и громоздкое покатилось вниз по лестнице. Это художник летел кубарем вниз. Его, очевидно, вытолкали.

He got up from the ground, brushed off his hat, and, with an angry, indignant face, shook his fist upward and shouted:

Он поднялся с земли, отряхнул шляпу и со злым, негодующим лицом погрозил вверх кулаком и крикнул:

“Scoundrels! Butchers! Bloodsuckers! I won’t let you beat – beat a weak, drunk woman! Oh, you...”

– Подлецы! Живодеры! Кровопийцы! Я не позволю вам бить! Бить слабую, пьяную женщину! Ах, вы...

“Yegor... Now, Yegor...” the medical student began to plead. “I give you my word of honor, I’ll never go anywhere with you again. My word of honor!”

– Егор... Ну, Егор... – начал умолять медик. – Даю тебе честное слово, уж больше никогда не пойду с тобой в другой раз. Честное слово!

The painter gradually calmed down, and the friends set off for home.

Художник мало-помалу успокоился, и приятели пошли домой.

“Against my will, to these sorrowful shores,” the medical student began to sing, “an unknown power draws me...”

– "Невольно к этим грустным берегам, – запел медик, – меня влечет неведомая сила..."

“There stands the mill...” the painter took it up a little later. “It has long since fallen to ruin...” “What snow, holy mother! Grishka, why did you leave? You’re a coward, a woman, and nothing more.”

– "Вот мельница... – подтянул, немного погодя, художник. – Она уж развалилась..." Экий снег валит, мать пресвятая! Гришка, отчего ты ушел? Трус ты, баба и больше ничего.

Vasilyev walked behind his friends, looking at their backs, and thought:

Васильев шел позади приятелей, глядел им в спины и думал:

“One of two things: either it only seems to us that prostitution is an evil, and we exaggerate, or, if prostitution really is such an evil as it is thought to be, then these dear friends of mine are just such slaveowners, ravishers and murderers as those inhabitants of Syria and Cairo one sees pictured in Niva. They are singing now, laughing, reasoning soberly – but was it not they who, just now, exploited hunger, ignorance, and dullness? They – I was a witness to it. What, then, of their humaneness, their medicine, their painting? The sciences, the arts, and the exalted feelings of these murderers of souls remind me of the lard in a certain joke. Two robbers murdered a beggar in the forest; they began dividing his clothes among themselves and found a piece of pork fat in his bag. ‘How convenient,’ said one of them, ‘let’s have a bite.’ ‘What are you saying, how could we?’ the other was horrified. ‘Have you forgotten it’s Wednesday today?’ And they did not eat it. Having cut a man’s throat, they came out of the forest with the certainty that they were keeping the fast. So it is with these two: having bought women, they walk along now thinking that they are artists and men of science...”

"Что-нибудь из двух: или нам только кажется, что проституция – зло, и мы преувеличиваем, или же, если проституция в самом деле такое зло, как принято думать, то эти мои милые приятели такие же рабовладельцы, насильники и убийцы, как те жители Сирии и Каира, которых рисуют в "Ниве". Они теперь поют, хохочут, здраво рассуждают, но разве не они сейчас эксплоатировали голод, невежество и тупость? Они – я был свидетелем. При чем же тут их гуманность, медицина, живопись? Науки, искусства и возвышенные чувства этих душегубов напоминают мне сало в одном анекдоте. Два разбойника зарезали в лесу нищего; стали делить между собою его одежду и нашли в сумке кусок свиного сала. "Очень кстати, – сказал один из них, – давай закусим". – "Что ты, как можно? – ужаснулся другой. – Разве ты забыл, что сегодня среда?" И не стали есть. Они, зарезавши человека, вышли из лесу с уверенностью, что они постники. Так и эти, купивши женщин, идут и думают теперь, что они художники и ученые..."

“Listen here, both of you!” he said, angrily and sharply. “Why do you go to such places? Do you really, really not understand how terrible this is? Your medicine says that every one of these women dies prematurely, of consumption or something else; the arts say that morally she dies still earlier. Each of them dies because, in the course of her life, she receives, let us say, five hundred men on average. Each is killed by five hundred men. Among that five hundred – you! Now, if the two of you, over the whole course of your lives, come here and to other such places two hundred and fifty times each, that means that between the two of you, you will account for one murdered woman! Do you not understand that? Is it not terrible? To kill, between two, three, five of you, one foolish, hungry woman! Oh, is that not terrible, my God?”

– Послушайте, вы! – сказал он сердито и резко. – Зачем вы сюда ходите? Неужели, неужели вы не понимаете, как это ужасно? Ваша медицина говорит, что каждая из этих женщин умирает преждевременно от чахотки или чего-нибудь другого; искусства говорят, что морально она умирает еще раньше. Каждая из них умирает оттого, что на своем веку принимает средним числом, допустим, пятьсот человек. Каждую убивает пятьсот человек. В числе этих пятисот – вы! Теперь, если вы оба за всю жизнь побываете здесь и в других подобных местах по двести пятьдесят раз, то значит на обоих вас придется одна убитая женщина! Разве это не понятно? Разве не ужасно? Убить вдвоем, втроем, впятером одну глупую, голодную женщину! Ах, да разве это не ужасно, боже мой?

“Just as I thought it would end,” said the painter, frowning. “We shouldn’t have gotten mixed up with this fool and blockhead! Do you think you’ve got great thoughts, ideas, in your head now? No, the devil knows what, but not ideas! You’re looking at me now with hatred and disgust, but in my opinion, you’d do better to build twenty more such houses than to look like that. There’s more vice in that look of yours than in the whole lane! Let’s go, Volodya, to the devil with him! A fool, a blockhead, and nothing more...”

– Так и знал, что этим кончится, – сказал художник, морщась. – Не следовало бы связываться с этим дураком и болваном! Ты думаешь, что теперь у тебя в голове великие мысли, идеи? Нет, чёрт знает что, а не идеи! Ты сейчас смотришь на меня с ненавистью и с отвращением, а по-моему, лучше бы ты построил еще двадцать таких домов, чем глядеть так. В этом твоем взгляде больше порока, чем по всем переулке! Пойдем, Володя, чёрт с ним! Дурак, болван и больше ничего...

“We human beings kill one another mutually,” said the medical student. “This is, of course, immoral, but philosophy won’t help matters here. Farewell!”

– Мы, люди, убиваем взаимно друг друга, – сказал медик. – Это, конечно, безнравственно, но философией тут не поможешь. Прощай!

At Trubnaya Square the friends said goodbye and parted. Left alone, Vasilyev walked quickly along the boulevard. He was afraid of the darkness, afraid of the snow, which fell in flakes upon the earth and seemed to want to bury the whole world; afraid of the lamplight, glimmering pale through the snow clouds. An unaccountable, faint-hearted fear took possession of his soul. Passersby met him now and then, but he shrank from them timidly. It seemed to him that from every side women were coming, and from every side women were looking at him – only women...

На Трубной площади приятели простились и разошлись. Оставшись один, Васильев быстро зашагал по бульвару. Ему было страшно потемок, страшно снега, который хлопьями валил на землю и, казалось, хотел засыпать весь мир; страшно было фонарных огней, бледно мерцавших сквозь снеговые облака. Душою его овладел безотчетный, малодушный страх. Попадались изредка навстречу прохожие, но он пугливо сторонился от них. Ему казалось, что отовсюду идут и отовсюду глядят на него женщины, только женщины...

“It’s starting,” he thought. “The attack is starting...”

"Начинается у меня, – думал он. – Припадок начинается..."

At home he lay on his bed and said, shuddering all over:

Дома лежал он на кровати и говорил, содрогаясь всем телом:

“They’re alive! Alive! My God, they’re alive!”

– Живые! Живые! Боже мой, они живые!

He strained his imagination every way he could, picturing himself now as the brother of a fallen woman, now as her father, now as the fallen woman herself with her painted cheeks, and all this filled him with horror.

Он всячески изощрял свою фантазию, воображал себя самого то братом падшей женщины, то отцом ее, то самою падшею женщиною с намазанными щеками, и всё это приводило его в ужас.

For some reason it seemed to him that he must resolve the question immediately, whatever it cost, and that this question was not a stranger’s but his own. He gathered his strength, overcame his despair, and, sitting up on the bed, clasping his head in his hands, set himself to decide: how was he to save all those women he had seen today? The order in which one goes about resolving any question was, as a man of learning, well known to him. And, agitated as he was, he strictly adhered to that order. He recalled the history of the question, its literature, and by four o’clock he was pacing from corner to corner, trying to remember all the experiments currently being practiced for the saving of women. He had a great many good acquaintances and friends who lived in the rooming houses of Falzfein, Galyashkin, Nechayev, Yechkin... Among them were not a few honest and self-sacrificing people. Some of them had tried to save women...

Ему почему-то казалось, что он должен решить вопрос немедленно, во что бы то ни стало, и что вопрос этот не чужой, а его собственный. Он напряг силы, поборол в себе отчаяние и, севши на кровать, обняв руками голову, стал решать: как спасти всех тех женщин, которых он сегодня видел? Порядок решения всяких вопросов ему, как человеку ученому, был хорошо известен. И он, как ни был возбужден, строго держался этого порядка. Он припомнил историю вопроса, его литературу, а в четвертом часу шагал из угла в угол и старался вспомнить все те опыты, какие в настоящее время практикуются для спасения женщин. У него было очень много хороших приятелей и друзей, живших в нумерах Фальцфейн, Галяшкина, Нечаева, Ечкина... Между ними немало людей честных и самоотверженных. Некоторые из них пытались спасать женщин...

“All these few attempts,” Vasilyev thought, “can be divided into three groups. Some, having bought a woman out of the den, rented rooms for her, bought her a sewing machine, and she became a seamstress. And the one who had bought her out, willingly or not, made her his kept mistress; then, finishing his course, he would go away and hand her over into the keeping of another respectable man, like some object. And the fallen woman remained fallen. Others, having bought her out, likewise rented her a separate room, bought the inevitable sewing machine, brought literacy, sermons, the reading of books into play. The woman lived and sewed as long as it was interesting and new to her, and then, growing bored, began secretly, unknown to her preachers, to receive men again, or ran back to where one could sleep until three o’clock, drink coffee, and dine well. The third group, the most ardent and self-sacrificing, took a bold, decisive step. They married. And when an insolent, spoiled, or dull, downtrodden animal became a wife, a mistress of a household, and then a mother, it turned her life and her outlook upside down, so thoroughly that afterward, in the wife and mother, it was hard to recognize the former fallen woman. Yes, marriage is the best, and perhaps the only, means.”

"Все эти немногочисленные попытки, – думал Васильев, – можно разделить на три группы. Одни, выкупив из притона женщину, нанимали для нее нумер, покупали ей швейную машинку, и она делалась швеей. И выкупивший, вольно или невольно, делал ее своей содержанкой, потом, кончив курс, уезжал и сдавал ее на руки другому порядочному человеку, как какую-нибудь вещь. И падшая оставалась падшею. Другие, выкупив, тоже нанимали для нее отдельный нумер, покупали неизбежную швейную машинку, пускали в ход грамоту, проповеди, чтение книжек. Женщина жила и шила, пока это для нее было интересно и ново, потом же, соскучившись, начинала тайком от проповедников принимать мужчин или же убегала назад туда, где можно спать до трех часов, пить кофе и сытно обедать. Третьи, самые горячие и самоотверженные, делали смелый, решительный шаг. Они женились. И когда наглое, избалованное или тупое, забитое животное становилось женою, хозяйкой и потом матерью, то это переворачивало вверх дном ее жизнь и мировоззрение, так что потом в жене и в матери трудно было узнать бывшую падшую женщину. Да, женитьба лучшее и, пожалуй, единственное средство".

“But it’s impossible!” Vasilyev said aloud, and fell back onto the bed. “I myself could not marry! For that one must be a saint, must not know how to hate, must not know disgust. But suppose that I, the medical student, and the painter overcame ourselves and married, that all three of them married. But what would be the conclusion? What conclusion? Why, only this: that while these women here in Moscow were getting married, the Smolensk bookkeeper would corrupt a new batch, and that batch would come pouring in here to fill the vacant places, along with women from Saratov, Nizhny Novgorod, Warsaw... And where is one to put the hundred thousand of London? Where to put those of Hamburg?”

– Но невозможное! – сказал вслух Васильев и повалился в постель. – Я первый не мог бы жениться! Для этого надо быть святым, не уметь ненавидеть и не знать отвращения. Но допустим, что я, медик и художник пересилили себя и женились, что все они выйдут замуж. Но какой же вывод? Вывод какой? А тот вывод, что пока здесь, в Москве, они будут выходить замуж, смоленский бухгалтер развратит новую партию, и эта партия хлынет сюда на вакантные места с саратовскими, нижегородскими, варшавскими... А куда девать сто тысяч лондонских? Куда девать гамбургских?

The lamp, its kerosene burned out, began to smoke. Vasilyev did not notice it. He resumed his pacing, still thinking. Now he had put the question differently: what must be done so that fallen women would cease to be needed? For that it was necessary that the men who bought and killed them should feel the whole immorality of their slaveholder’s role, and be horrified. Men must be saved.

Лампа, в которой выгорел керосин, стала чадить. Васильев не заметил этого. Он опять зашагал, продолжая думать. Теперь уж он поставил вопрос иначе: что нужно сделать, чтобы падшие женщины перестали быть нужны? Для этого необходимо, чтобы мужчины, которые их покупают и убивают, почувствовали всю безнравственность своей рабовладельческой роли и ужаснулись. Надо спасать мужчин.

“Science and the arts, evidently, can do nothing here...” Vasilyev thought. “The only way out here is apostleship.”

"Наукой и искусствами, очевидно, ничего не поделаешь... – думал Васильев. – Тут единственный выход – это апостольство".

And he fell to dreaming of how, tomorrow evening, he would stand at the corner of the lane and say to every passerby:

И он стал мечтать о том, как завтра же вечером он будет стоять на углу переулка и говорить каждому прохожему:

“Where are you going, and why? Have some fear of God!”

– Куда и зачем вы идете? Побойтесь вы бога!

He would turn to the indifferent cabmen and say to them:

Он обратится к равнодушным извозчикам и им скажет:

“Why are you standing here? Why do you not rise up in indignation, in outrage? You believe in God and know that this is sinful, that for it people will go to hell – why then do you keep silent? True, they are strangers to you, but they too have fathers, brothers, just like you...”

– Зачем вы тут стоите? Отчего же вы не возмущаетесь, не негодуете? Ведь вы веруете в бога и знаете, что это грешно, что за это люди пойдут в ад, отчего же вы молчите? Правда, они вам чужие, но ведь и у них есть отцы, братья, точно такие же, как вы...

One of his friends once said of Vasilyev that he was a talented man. There are talents for writing, for the stage, for painting; his was a peculiar talent – a talent for humanity. He possesses a fine, magnificent instinct for pain in general. As a good actor reflects in himself the movements and voice of others, so Vasilyev knows how to reflect another’s pain in his own soul. Seeing tears, he weeps; near a sick man he himself grows sick and groans; if he sees violence, it seems to him that the violence is being done to him, he takes fright like a boy, and, frightened, runs to help. Another’s pain irritates him, excites him, brings him to a state of ecstasy, and so on.

Кто-то из приятелей сказал однажды про Васильева, что он талантливый человек. Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще. Как хороший актер отражает в себе чужие движения и голос, так Васильев умеет отражать в своей душе чужую боль. Увидев слезы, он плачет; около больного он сам становится больным и стонет; если видит насилие, то ему кажется, что насилие совершается над ним, он трусит, как мальчик, и, струсив, бежит на помощь. Чужая боль раздражает его, возбуждает, приводит в состояние экстаза и т. п.

Whether his friend was right, I do not know, but what Vasilyev went through, when it seemed to him that the question had been resolved, was very like inspiration. He wept, he laughed, he spoke aloud the words he would say tomorrow, felt a burning love for those people who would listen to him and stand beside him at the corner of the lane to preach; he sat down to write letters, made vows to himself...

Прав ли приятель – не знаю, но то, что переживал Васильев, когда ему казалось, что вопрос решен, было очень похоже на вдохновение. Он плакал, смеялся, говорил вслух те слова, какие он скажет завтра, чувствовал горячую любовь к тем людям, которые послушаются его и станут рядом с ним на углу переулка, чтобы проповедовать; он садился писать письма, давал себе клятвы...

All this was like inspiration also because it did not last long. Vasilyev soon grew tired. The hundred thousand of London, of Hamburg, of Warsaw pressed down on him with their mass, as mountains press upon the earth; he grew timid before this mass, lost himself; he remembered that he had no gift for speech, that he was cowardly and faint-hearted, that indifferent people would scarcely wish to listen to and understand him, a third-year law student, a timid and insignificant man, and that true apostleship consists not in preaching alone, but in deeds...

Всё это было похоже на вдохновение уж и потому, что продолжалось недолго. Васильев скоро устал. Лондонские, гамбургские, варшавские своею массою давили его, как горы давят землю; он робел перед этой массой, терялся; вспоминал он, что у него нет дара слова, что он труслив и малодушен, что равнодушные люди едва ли захотят слушать и понимать его, студента-юриста третьего курса, человека робкого и ничтожного, что истинное апостольство заключается не в одной только проповеди, но и в делах...

By the time it grew light and carriages were already rattling in the street, Vasilyev lay motionless on the sofa, staring at one point. He no longer thought of the women, nor of the men, nor of apostleship. All his attention was fixed on the anguish of soul that tormented him. It was a dull, objectless, indefinite pain, resembling at once anguish, and fear raised to the highest degree, and despair. He could point to where it was: in his chest, beneath his heart; but he could compare it with nothing. Before this he had had severe toothaches, had had pleurisy and neuralgias, but all this was nothing in comparison with this anguish of soul. Under this pain, life appeared hateful. His dissertation, the excellent essay he had already written, the people he loved, the saving of perishing women – everything that only yesterday he had loved, or been indifferent to, now, at the mere memory of it, irritated him just as did the noise of carriages, the running of hall porters, the daylight... If someone had, before his very eyes, at that moment performed an act of mercy or committed an outrageous act of violence, either the one or the other would have produced upon him the same equally repulsive impression. Of all the thoughts drifting lazily through his head, only two did not irritate him: one, that at any moment he had the power to kill himself; the other, that the pain would not last more than three days. The second he knew from experience.

Когда было светло и на улице уже стучали экипажи, Васильев лежал неподвижно на диване и смотрел в одну точку. Он уже не думал ни о женщинах, ни о мужчинах, ни об апостольстве. Всё внимание его было обращено на душевную боль, которая мучила его. Это была боль тупая, беспредметная, неопределенная, похожая и на тоску, и на страх в высочайшей степени, и на отчаяние. Указать, где она, он мог: в груди, под сердцем; но сравнить ее нельзя было ни с чем. Раньше у него бывала сильная зубная боль, бывали плеврит и невралгии, но всё это в сравнении с душевной болью было ничтожно. При этой боли жизнь представлялась отвратительной. Диссертация, отличное сочинение, уже написанное им, любимые люди, спасение погибающих женщин – всё то, что вчера еще он любил или к чему был равнодушен, теперь при воспоминании раздражало его наравне с шумом экипажей, беготней коридорных, дневным светом... Если бы теперь кто-нибудь на его глазах совершил подвиг милосердия или возмутительное насилие, то на него то и другое произвело бы одинаково отвратительное впечатление. Из всех мыслей, лениво бродивших в его голове, только две не раздражали его: одна – что он каждую минуту имеет власть убить себя, другая – что боль не будет продолжаться дольше трех дней. Второе он знал по опыту.

Having lain there a while, he got up and, wringing his hands, paced not from corner to corner as usual but around the square of the room, along the walls. In passing he glanced at himself in the mirror. His face was pale and drawn, his temples were sunken, his eyes were larger, darker, more fixed, as though they were someone else’s, and expressed an unbearable suffering of soul.

Полежав, он встал и, ломая руки, прошелся не из угла в угол, как обыкновенно, а по квадрату, вдоль стен. Мельком он поглядел на себя в зеркало. Лицо его было бледно и осунулось, виски впали, глаза были больше, темнее, неподвижнее, точно чужие, и выражали невыносимое душевное страдание.

At noon the painter knocked at his door.

В полдень в дверь постучался художник.

“Grigory, are you home?” he asked.

– Григорий, ты дома? – спросил он.

Getting no answer, he stood a minute, thought it over, and answered himself in a mock Ukrainian accent:

Не получив ответа, он постоял минуту, подумал и ответил себе по-хохлацки:

“Nema. Gone off to the university, the cursed fellow.”

– Нема. В нивырситет пийшов, треклятый хлопец.

And he left. Vasilyev lay down on the bed and, burying his head under the pillow, began to weep from the pain, and the more copiously the tears flowed, the more terrible the anguish of soul became. When it grew dark he remembered the tormenting night that awaited him, and a terrible despair took hold of him. He dressed quickly, ran out of his room, and, leaving his door wide open, went out into the street without any need or purpose. Not asking himself where he was going, he walked quickly along Sadovaya Street.

И ушел. Васильев лег на кровать и, спрятав голову под подушку, стал плакать от боли, и чем обильней лились слезы, тем ужаснее становилась душевная боль. Когда потемнело, он вспомнил о той мучительной ночи, которая ожидает его, и страшное отчаяние овладело им. Он быстро оделся, выбежал из номера и, оставив свою дверь настежь, без всякой надобности и цели вышел на улицу. Не спрашивая себя, куда идти, он быстро пошел по Садовой улице.

The snow was falling as it had the day before; there was a thaw. Thrusting his hands into his sleeves, trembling and starting at every knock, at the horse-tram bells, and at passersby, Vasilyev walked along Sadovaya to the Sukharev Tower, then to the Red Gates, and from there turned onto Basmannaya. He went into a tavern and drank a large glass of vodka, but it did not make him feel any easier. Reaching Razgulyay, he turned right and walked on through lanes where he had never once been in his life. He came to the old bridge where the Yauza roars, and from which one could see the long rows of lights in the windows of the Red Barracks. To distract his anguish of soul with some new sensation, or with some other pain, not knowing what to do, weeping and trembling, Vasilyev unbuttoned his coat and jacket and bared his chest to the damp snow and wind. But this too did not lessen the pain. Then he leaned over the railing of the bridge and looked down at the black, seething Yauza, and he felt a wish to throw himself down headfirst, not out of disgust with life, not for the sake of suicide, but only to hurt himself, so that one pain might drive out the other. But the black water, the darkness, the deserted, snow-covered banks, were terrible. He shuddered and walked on. He walked along the Red Barracks, then back again, and went down into some grove, and out of the grove back onto the bridge again...

Снег валил, как вчера; была оттепель. Засунув руки в рукава, дрожа и пугаясь стуков, звонков конки и прохожих, Васильев прошел по Садовой до Сухаревой башни, потом до Красных ворот, отсюда свернул на Басманную. Он зашел в кабак и выпил большой стакан водки, но от этого не стало легче. Дойдя до Разгуляя, он повернул вправо и зашагал по переулкам, в каких не был раньше ни разу в жизни. Он дошел до того старого моста, где шумит Яуза и откуда видны длинные ряды огней в окнах Красных казарм. Чтобы отвлечь свою душевную боль каким-нибудь новым ощущением или другою болью, не зная, что делать, плача и дрожа, Васильев расстегнул пальто и сюртук и подставил свою голую грудь сырому снегу и ветру. Но и это не уменьшило боли. Тогда он нагнулся через перила моста и поглядел вниз, на черную, бурливую Яузу, и ему захотелось броситься вниз головой, не из отвращения к жизни, не ради самоубийства, а чтобы хотя ушибиться и одною болью отвлечь другую. Но черная вода, потемки, пустынные берега, покрытые снегом, были страшны. Он содрогнулся и пошел дальше. Прошелся он вдоль Красных казарм, потом назад и спустился в какую-то рощу, из рощи опять на мост...

“No, home, home!” he thought. “It seems easier at home...”

"Нет, домой, домой! – думал он. – Дома, кажется, легче..."

And he turned back. Coming home, he tore off his wet coat and hat, and paced along the walls, tirelessly, until morning.

И он пошел назад. Вернувшись домой, он сорвал с себя мокрое пальто и шапку, зашагал вдоль стен и неутомимо шагал до самого утра.

VII

When the painter and the medical student came to see him the next morning, he was pacing about the room in a torn shirt, his hands bitten, groaning with pain.

Когда на другой день утром пришли к нему художник и медик, он в разодранной рубахе и с искусанными руками метался по комнате и стонал от боли.

“For God’s sake!” he sobbed, seeing his friends. “Take me wherever you like, do whatever you know how, but for God’s sake, save me, quickly! I’ll kill myself!”

– Ради бога! – зарыдал он, увидев приятелей. – Ведите меня, куда хотите, делайте, что знаете, но, бога ради, скорее спасайте меня! Я убью себя!

The painter turned pale and lost his composure. The medical student too very nearly wept, but, holding that doctors must in every circumstance of life be cool and serious, said coldly:

Художник побледнел и растерялся. Медик тоже едва не заплакал, но, полагая, что медики во всех случаях жизни обязаны быть хладнокровны и серьезны, сказал холодно:

“This is a nervous attack of yours. But it’s nothing. Let’s go to the doctor at once.”

– Это у тебя припадок. Но это ничего. Пойдем сейчас к доктору.

“Wherever you like, only, for God’s sake, quickly!”

– Куда хотите, только, ради бога, скорей!

“Don’t excite yourself. You must fight it in yourself.”

– Ты не волнуйся. Нужно бороться с собой.

The painter and the medical student, with trembling hands, dressed Vasilyev and led him out into the street.

Художник и медик дрожащими руками одели Васильева и вывели его на улицу.

“Mikhail Sergeich has long wanted to make your acquaintance,” the medical student said on the way. “He’s a very nice man and knows his business excellently. He finished in ’82, and already has an enormous practice. He treats students in a comradely way.”

– Михаил Сергеич давно уже хочет с тобой познакомиться, – говорил дорогою медик. – Он очень милый человек и отлично знает свое дело. Кончил он в 82 году, а практика уже громадная. Со студентами держит себя по-товарищески.

“Quicker, quicker...” Vasilyev urged.

– Скорее, скорее... – торопил Васильев.

Mikhail Sergeich, a stout, fair-haired doctor, received the friends politely, solidly, coldly, and smiled with only one cheek.

Михаил Сергеич, полный белокурый доктор, встретил приятелей учтиво, солидно, холодно и улыбнулся одной только щекой.

“The painter and Mayer have already told me of your illness,” he said. “Very glad to be of service. Well then? Sit down, if you please...”

– Мне художник и Майер говорили уже о вашей болезни, – сказал он. – Очень рад служить. Ну-с? Садитесь, покорнейше прошу...

He seated Vasilyev in a large armchair by the table and pushed a box of cigarettes toward him.

Он усадил Васильева в большое кресло около стола и придвинул к нему ящик с папиросами.

“Well then?” he began, stroking his knees. “Let us get to business... How old are you?”

– Ну-с? – начал он, поглаживая колени. – Приступим к делу... Сколько вам лет?

He put his questions, and the medical student answered. He asked whether Vasilyev’s father had suffered from any particular illnesses, whether he had drunk to excess, whether he had been noted for cruelty or any peculiarities. He asked the same of his grandfather, his mother, his sisters and brothers. Learning that his mother had an excellent voice and had sometimes acted on the stage, he suddenly grew animated and asked:

Он задавал вопросы, а медик отвечал. Он спросил, не был ли отец Васильева болен какими-нибудь особенными болезнями, не пил ли запоем, не отличался ли жестокостью или какими-либо странностями. То же самое спросил о его деде, матери, сестрах и братьях. Узнав, что его мать имела отличный голос и играла иногда в театре, он вдруг оживился и спросил:

“Forgive me, but do you recall – was the theater a passion with your mother?”

– Виноват-с, а не припомните ли, не был ли театр у вашей матушки страстью?

Twenty minutes passed. Vasilyev grew weary of the doctor stroking his knees and talking always of the same thing.

Прошло минут двадцать. Васильеву наскучило, что доктор поглаживает колени и говорит всё об одном и том же.

“As far as I understand your questions, doctor,” he said, “you wish to know whether my illness is hereditary or not. It is not hereditary.”

– Насколько я понимаю ваши вопросы, доктор, – сказал он, – вы хотите знать, наследственна моя болезнь или нет. Она не наследственна.

Further, the doctor asked whether Vasilyev, in his youth, had had any secret vices, blows to the head, infatuations, peculiarities, unusual attachments. Half the questions that conscientious doctors usually ask might go unanswered without the slightest harm to one’s health, but Mikhail Sergeich, the medical student, and the painter wore such faces as though, should Vasilyev fail to answer even one question, everything would be lost. Receiving the answers, the doctor wrote them down for some reason on a piece of paper. Learning that Vasilyev had already finished one course of study in the natural sciences faculty and was now in the law faculty, the doctor fell to thinking...

Далее доктор спросил, не было ли у Васильева в молодости каких-либо тайных пороков, ушибов головы, увлечений, странностей, исключительных пристрастий. На половину вопросов, какие обыкновенно задаются старательными докторами, можно не отвечать без всякого ущерба для здоровья, но у Михаила Сергеича, у медика и художника были такие лица, как будто если бы Васильев не ответил хотя бы на один вопрос, то всё бы погибло. Получая ответы, доктор для чего-то записывал их на бумажке. Узнав, что Васильев кончил уже на естественном факультете и теперь на юридическом, доктор задумался...

“Last year he wrote an excellent essay...” said the medical student.

– В прошлом году он написал отличное сочинение... – сказал медик.

“Forgive me, do not interrupt me, you’re preventing me from concentrating,” said the doctor, and smiled with one cheek. “Yes, of course, this too plays a role in the case history. Forced mental labor, overwork... Yes, yes... And do you drink vodka?” he turned to Vasilyev.

– Виноват, не перебивайте меня, вы мешаете мне сосредоточиться, – сказал доктор и улыбнулся одной щекой. – Да, конечно, и это играет роль в анамнезе. Форсированная умственная работа, переутомление... Да, да... А водку вы пьете? – обратился он к Васильеву.

“Very rarely.”

– Очень редко.

Another twenty minutes passed. The medical student began, in an undertone, to express his opinion of the immediate causes of the attack, and told how, the day before yesterday, he, the painter, and Vasilyev had gone to S– Lane.

Прошло еще двадцать минут. Медик стал вполголоса высказывать свое мнение о ближайших причинах припадка и рассказал, как третьего дня он, художник и Васильев ходили в С – в переулок.

The indifferent, restrained, cold tone in which his friends and the doctor spoke of the women and the unfortunate lane struck him as exceedingly strange...

Равнодушный, сдержанный, холодный тон, каким его приятели и доктор говорили о женщинах и о несчастном переулке, показался ему в высшей степени странным...

“Doctor, tell me just one thing,” he said, restraining himself so as not to be rude, “is prostitution an evil, or is it not?”

– Доктор, скажите мне только одно, – сдерживая себя, чтобы не быть грубым, сказал он, – проституция зло или нет?

“My dear fellow, who disputes that?” said the doctor, with an expression as though he had long since settled all such questions for himself. “Who disputes it?”

– Голубчик, кто ж спорит? – сказал доктор с таким выражением, как будто давно уже решил для себя все эти вопросы. – Кто спорит?

“Are you a psychiatrist?” Vasilyev asked rudely.

– Вы психиатр? – спросил грубо Васильев.

“Yes, sir, a psychiatrist.”

– Да-с, психиатр.

“Perhaps you are all right!” Vasilyev said, rising and beginning to pace from corner to corner. “Perhaps! But all this seems astonishing to me! That I studied at two faculties – in this they see a feat of endurance; for writing an essay that in three years will be thrown away and forgotten, I am praised to the skies; but because I cannot speak of fallen women as coolly as of these chairs, I am given treatment, called mad, pitied!”

– Может быть, все вы и правы! – сказал Васильев, поднимаясь и начиная ходить из угла в угол. – Может быть! Но мне всё это кажется удивительным! Что я был на двух факультетах – в этом видят подвиг; за то, что я написал сочинение, которое через три года будет брошено и забудется, меня превозносят до небес, а за то, что о падших женщинах я не могу говорить так же хладнокровно, как об этих стульях, меня лечат, называют сумасшедшим, сожалеют!

Vasilyev suddenly, for some reason, felt an unbearable pity for himself, and for his comrades, and for all those he had seen the day before yesterday, and for this doctor too; he burst into tears and sank into the armchair. His friends looked questioningly at the doctor. The latter, with an expression as though he perfectly understood both the tears and the despair, as though he felt himself a specialist in this line, went up to Vasilyev and silently gave him some drops to drink, and then, when he had calmed down, undressed him and began examining the sensitivity of his skin, his knee reflexes, and so on.

Васильеву почему-то вдруг стало невыносимо жаль и себя, и товарищей, и всех тех, которых он видел третьего дня, и этого доктора, он заплакал и упал в кресло. Приятели вопросительно глядели на доктора. Тот с таким выражением, как будто отлично понимал и слезы, и отчаяние, как будто чувствовал себя специалистом по этой части, подошел к Васильеву и молча дал ему выпить каких-то капель, а потом, когда он успокоился, раздел его и стал исследовать чувствительность его кожи, коленные рефлексы и проч.

And Vasilyev grew easier. As he was leaving the doctor’s, he already felt ashamed; the noise of the carriages no longer seemed irritating, and the heaviness beneath his heart grew lighter and lighter, as though it were melting away. In his hands were two prescriptions: on one, potassium bromide; on the other, morphine... All of this he had taken before!

И Васильеву полегчало. Когда он выходил от доктора, ему уже было совестно, шум экипажей не казался раздражительным и тяжесть под сердцем становилась всё легче и легче, точно таяла. В руках у него было два рецепта: на одном был бромистый калий, на другом морфий... Всё это принимал он и раньше!

Out on the street he stood a while, thought it over, and, taking leave of his friends, plodded off lazily toward the university.

На улице он постоял немного, подумал и, простившись с приятелями, лениво поплелся к университету.

A Nervous Breakdown

Cite this passage

Support this project