To M. V. Kiseleva, 14 January 1887. Moscow.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 14 января 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 14 January 1887 to Maria Kiseleva, a family friend and amateur writer who owned the Babkino estate where the Chekhovs summered, this is Chekhov’s most sustained defense of literary realism. Kiseleva had written her own story, "Larka," which Chekhov praises briefly before turning to defend his own recent story "The Mire" ("Тина"), which she had sharply criticized as sordid and cynical; her letter is not preserved, so her objections survive only through Chekhov’s paraphrases and rebuttals here.
2 The letter’s core argument – that a writer must be as objective as a chemist, that "dungheaps" have a legitimate place in literature, and that depicting vice honestly is not the same as endorsing it – became one of Chekhov’s most frequently quoted statements of artistic principle. He also defends the "little people" of literature and journalism against Kiseleva’s dismissive naming of minor writers, reports on the reception of his story "On the Way," describes a very short play he wrote in just over an hour, and closes with family news and travel plans to Babkino.
14 January 1887. Moscow.
14 января 1887 г. Москва.
14th Jan.
14-го янв.
Your "Larka" is very charming, dear Maria Vladimirovna; there are some rough spots, but the brevity and the manly manner of the telling more than make up for them. Not wishing to set myself up as the sole judge of your offspring, I am sending it to Suvorin to be read, a man of considerable understanding. I shall let you know his opinion in due course... Now, allow me to snap back at your criticism... Even your praise of "On the Way" did not soften my authorial wrath, and I hasten to avenge "The Mire." Brace yourself, and to avoid fainting, take a firm hold of the back of your chair. Well, I begin...
Ваш "Ларька" очень мил, уважаемая Мария Владимировна; есть шероховатости, но краткость и мужская манера рассказа всё окупают. Не желая выступать единоличным судьею Вашего детища, я посылаю его для прочтения Суворину, человеку весьма понимающему. Мнение его сообщу Вам своевременно... Теперь же позвольте отгрызнуться на Вашу критику... Даже Ваша похвала "На пути" не смягчила моего авторского гнева, и я спешу отмстить за "Тину". Берегитесь и, чтобы не упасть в обморок, возьмитесь покрепче за спинку стула. Ну, начинаю...
Every critical article, even an abusively unjust one, is usually met with a silent bow – such is literary etiquette... It is not the done thing to answer, and all who do answer are justly reproached for excessive self-love. But since your criticism has the character of "an evening chat on the porch of the Babkino lodge, or on the terrace of the manor house, in the presence of Ma-Pa, the counterfeiter, and Levitan," and since it, bypassing the literary aspects of the story, carries the question onto common ground, I shall not be sinning against etiquette if I allow myself to continue our conversation.
Каждую критическую статью, даже ругательно-несправедливую, обыкновенно встречают молчаливым поклоном – таков литературный этикет... Отвечать не принято, и всех отвечающих справедливо упрекают в чрезмерном самолюбии. Но так как Ваша критика носит характер "беседы вечером на крылечке бабкинского флигеля или на террасе господского дома, в присутствии Ма-Па, фалын монетчика и Левитана", и так как она, минуя литературные стороны рассказа, переносит вопрос на общую почву, то я не согрешу против этикета, если позволю себе продолжить нашу беседу.
First of all, I, no less than you, do not love literature of the kind we have been discussing. As a reader and an ordinary citizen I gladly steer clear of it, but if you ask my honest and sincere opinion of it, I shall say that the question of its right to exist is still open and has been settled by no one, though Olga Andreyevna thinks she has settled it. Neither you, nor I, nor the critics of the whole world have any solid grounds on which to deny this literature its right. I do not know who is right: Homer, Shakespeare, Lope de Vega, the ancients in general, who were not afraid to dig about in the "dungheap," but who were far steadier than we are in moral matters, or the modern writers, prim on paper but coldly cynical in soul and in life? I do not know who has the worse taste: the Greeks, who were not ashamed to sing of love as it truly is amid beautiful nature, or the readers of Gaboriau, Marlitt, Pierre Bobo? Like the questions of non-resistance to evil, of free will, and so on, this question can only be settled in the future. We can only touch upon it; to settle it would be to step outside the bounds of our competence. To point to Turgenev and Tolstoy, who avoided the "dungheap," does not clarify the matter. Their fastidiousness proves nothing; after all, before them there was a generation of writers who considered it filth not only to write of "scoundrels, male and female," but even to describe peasants and officials below the rank of titular councillor. And one period, however flourishing, does not give us the right to draw a conclusion in favor of one direction or another. To point to the corrupting influence of the direction in question likewise does not settle the matter. Everything in this world is relative and approximate. There are people whom even children’s literature will corrupt, who read the Psalter and the Proverbs of Solomon with especial pleasure for their piquant little passages, and there are others who, the more they become acquainted with the filth of life, the purer they grow. Publicists, lawyers, and doctors, initiated into every secret of human sin, are not known to be immoral; realist writers are more often than not more moral than archimandrites. And in the end no literature can outdo actual life in cynicism; a single glass will not make drunk one who has already drunk a whole barrel.
Прежде всего, я так же, как и Вы, не люблю литературы того направления, о котором у нас с Вами идет речь. Как читатель и обыватель я охотно сторонюсь от нее, но если Вы спросите моего честного и искреннего мнения о ней, то я скажу, что вопрос о ее праве на существование еще открыт и не решен никем, хотя Ольга Андреевна и думает, что решила его. У меня, и у Вас, и у критиков всего мира нет никаких прочных данных, чтобы иметь право отрицать эту литературу. Я не знаю, кто прав: Гомер, Шекспир, Лопе де Вега, вообще древние, не боявшиеся рыться в "навозной куче", но бывшие гораздо устойчивее нас в нравственном отношении, или же современные писатели, чопорные на бумаге, но холодно-циничные в душе и в жизни? Я не знаю, у кого плохой вкус: у греков ли, крые не стыдились воспевать любовь такою, какова она есть на самом деле в прекрасной природе, или же у читателей Габорио, Марлита, Пьера Бобо? Подобно вопросам о непротивлении злу, свободе воли и проч., этот вопрос может быть решен только в будущем. Мы же можем только упоминать о нем, решать же его – значит выходить из пределов нашей компетенции. Ссылка на Тургенева и Толстого, избегавших "навозную кучу", не проясняет этого вопроса. Их брезгливость ничего не доказывает; ведь было же раньше них поколение писателей, считавшее грязью не только "негодяев с негодяйками", но даже и описание мужиков и чиновников ниже титулярного. Да и один период, как бы он ни был цветущ, не дает нам права делать вывод в пользу того или другого направления. Ссылка на развращающее влияние названного направления тоже не решает вопроса. Всё на этом свете относительно и приблизительно. Есть люди, крых развратит даже детская литература, которые с особенным удовольствием прочитывают в псалтири и в притчах Соломона пикантные местечки, есть же и такие, которые чем больше знакомятся с житейскою грязью, тем становятся чище. Публицисты, юристы и врачи, посвященные во все тайны человеческого греха, неизвестны за безнравственных; писатели-реалисты чаще всего бывают нравственнее архимандритов. Да и в конце концов никакая литература не может своим цинизмом перещеголять действительную жизнь; одною рюмкою Вы не напоите пьяным того, кто уже выпил целую бочку.
2) That the world "swarms with scoundrels, male and female," is true. Human nature is imperfect, and it would be strange indeed to see nothing but saints on this earth. To think that it is literature’s duty to dig the "grain" out of the heap of scoundrels is to deny literature itself. Artistic literature is called artistic precisely because it depicts life as it actually is. Its purpose is unconditional and honest truth. To narrow its function to such a specialty as the extraction of "grains" is as deadly to it as if you were to make Levitan paint a tree while forbidding him to touch the dirty bark and the yellowed leaves. I agree, "grain" is a fine thing, but a writer is not a confectioner, not a beautician, not an entertainer; he is a man under obligation, bound by contract to his sense of duty and his conscience; having put his hand to the plow, he must not say he is not strong enough, and however unpleasant it may be to him, he is obliged to overcome his squeamishness and sully his imagination with the filth of life... He is the same as any ordinary correspondent. What would you say if a correspondent, out of squeamishness or a desire to please his readers, were to describe only honest town mayors, exalted ladies, and virtuous railway officials?
2) Что мир "кишит негодяями и негодяйками", это правда. Человеческая природа несовершенна, а потому странно было бы видеть на земле одних только праведников. Думать же, что на обязанности литературы лежит выкапывать из кучи негодяев "зерно", значит отрицать самое литературу. Художественная литература потому и называется художественной, что рисует жизнь такою, какова она есть на самом деле. Ее назначение – правда безусловная и честная. Суживать ее функции такою специальностью, как добывание "зерен", так же для нее смертельно, как если бы Вы заставили Левитана рисовать дерево, приказав ему не трогать грязной коры и пожелтевшей листвы. Я согласен, "зерно" – хорошая штука, но ведь литератор не кондитер, не косметик, не увеселитель; он человек обязанный, законтрактованный сознанием своего долга и совестью; взявшись за гуж, он не должен говорить, что не дюж, и, как ему ни жутко, он обязан бороть свою брезгливость, марать свое воображение грязью жизни... Он то же, что и всякий простой корреспондент. Что бы Вы сказали, если бы корреспондент из чувства брезгливости или из желания доставить удовольствие читателям описывал бы одних только честных городских голов, возвышенных барынь и добродетельных железнодорожников?
For chemists there is nothing unclean on this earth. A writer must be just as objective as a chemist; he must renounce everyday subjectivity and know that dungheaps play a very respectable part in a landscape, and that evil passions are as much a part of life as good ones.
Для химиков на земле нет ничего не чистого. Литератор должен быть так же объективен, как химик; он должен отрешиться от житейской субъективности и знать, что навозные кучи в пейзаже играют очень почтенную роль, а злые страсти так же присущи жизни, как и добрые.
3) Writers are children of their age, and so, like the rest of the public, must submit to the external conditions of social life. Thus they must be unconditionally decent. That is the only thing we have the right to demand of realists. However, you say nothing against the execution and form of "The Mire"... So I was, it seems, decent.
3) Литераторы – сыны века своего, а потому, как и вся прочая публика, должны подчиняться внешним условиям общежития. Так, они должны быть безусловно приличны. Только это мы и имеем право требовать от реалистов. Впрочем, против исполнения и формы "Тины" Вы ничего не говорите... Стало быть, я был приличен.
4) I confess, I rarely converse with my conscience when I write. This is explained by habit and by the pettiness of the work. And so, when I set forth this or that opinion about literature, I do not take myself into account.
4) Я, каюсь, редко беседую со своею совестью, когда пишу. Объясняется это привычкою и мелкостью работы. А посему, когда я излагаю то или другое мнение о литературе, себя в расчет я не беру.
5) You write: "Were I an editor, I would, for your own good, have returned you this feuilleton." Then why not go further still? Why not haul the editors themselves over the coals for printing such stories? Why not issue a stern reprimand to the Chief Directorate for Press Affairs as well, for not banning immoral newspapers?
5) Вы пишете: "Будь я редактором, я для Вашей же пользы вернула бы Вам этот фельетон". Отчего же не идти и далее? Отчего не взять на цугундер и самих редакторов, печатающих такие рассказы? Почему бы не объявить строгий выговор и Главному управлению по делам печати, не запрещающему безнравственных газет?
Lamentable would be the fate of literature (both great and small) were it given over to the mercy of personal opinions. That is one thing. Secondly, there is no police force that could consider itself competent in matters of literature. I agree, one cannot do without curbing and the stick, for even into literature card-sharps creep in, but, think as you may, no better police for literature has ever been invented than criticism and the authors’ own conscience. Since the creation of the world people have gone on inventing, but nothing better has been invented...
Плачевна была бы судьба литературы (большой и мелкой), если бы ее отдали на произвол личных взглядов. Это раз. Во-вторых, нет той полиции, края считала бы себя компетентной в делах литературы. Я согласен, без обуздывания и палки нельзя, ибо и в литературу заползают шулера, но, как ни думайте, лучшей полиции не изобретете для литературы, как критика и собственная совесть авторов. Ведь с сотворения мира изобретают, но лучшего ничего не изобрели...
You, it seems, would wish me to suffer a loss of 115 roubles and have the editor land me in disgrace. Others, your own father among them, are in raptures over the story. Still others send Suvorin abusive letters, reviling the newspaper and me and so forth in every way. Who then is right? Who is the true judge?
Вы вот желали бы, чтобы я потерпел убытку на 115 рублей и чтобы редактор учинил мне конфуз. Другие, в том числе и Ваш отец, в восторге от рассказа. Четвертые шлют Суворину ругательные письма, понося всячески и газету, и меня, и т. д. Кто же прав? Кто истинный судья?
6) Further on you write: "leave the writing of such things to various poor in spirit and hard-fated hacks, such as Okreits, Pince-nez, Aloe..." May Allah forgive you, if you wrote those lines in earnest! A condescendingly contemptuous tone toward little people, simply because they are little, does no credit to the human heart. In literature the lower ranks are as necessary as they are in the army – so says the head, but the heart ought to say still more...
6) Далее Вы пишете: "предоставьте писать подобное разным нищим духом и обездоленным судьбою писакам, как-то: Окрейц, Pince-nez, Aloe..." Да простит Вам аллах, если Вы искренно писали эти строки! Снисходительно-презрительный тон по отношению к маленьким людям за то только, что они маленькие, не делает чести человеческому сердцу. В литературе маленькие чины так же необходимы, как и в армии, – так говорит голова, а сердце должно говорить еще больше...
Phew! I have worn you out with my long-winded stuff... Had I known my criticism would run on so long, I would not have begun to write... Forgive me, please!
Уф! Утомил я Вас своей тянучкой... Если б знал, что критика выйдет такой длинной, не стал бы писать... Простите, пожалуйста!
We shall come. We meant to set out on the 5th, but... the doctors’ congress got in the way; then Tatyana’s Day got in the way, and on the 17th we are having an evening party: "he" has his name-day!! A brilliant ball with Jewesses, turkey-hens, and little Yashas. After the 17th we shall fix a day for the trip to Babkino.
Мы приедем. Хотели ехать 5-го, но... помешал съезд врачей; за сим помешал Татьянин день, а 17-го у нас вечер: "он" именинник!! Блистательный бал с жидовками, индейками и Яшеньками. После 17-го назначим день для поездки в Бабкино.
You have read my "On the Way"... Well, how do you like my daring? I write about "clever" matters and am not afraid. In Petersburg it made a tremendous stir. A little earlier I dealt with "non-resistance to evil" and likewise astonished the public. In the New Year issues all the newspapers paid me a compliment, and in the December number of "Russkoye Bogatstvo," where Lev Tolstoy is published, there is an article by Obolensky (two printer’s sheets) entitled "Chekhov and Korolenko." The fellow is in raptures over me and undertakes to prove that I am more of an artist than Korolenko... No doubt he is lying, but all the same I am beginning to feel one merit belongs to me: I am the only one who, without ever having published in the thick journals, having written newspaper trash, has won the attention of the long-eared critics – there has been no such example before... "Nablyudatel" gave me a scolding – and how it caught it for that! By the end of ’86 I felt myself a bone that had been thrown to the dogs...
Вы читали мое "На пути"... Ну как Вам нравится моя храбрость? Пишу об "умном" и не боюсь. В Питере произвел трескучий фурор. Несколько ранее трактовал о "непротивлении злу" и тоже удивил публику. В новогодних нумерах все газеты поднесли мне комплимент, а в декабрьской книге "Русского богатства", где печатается Лев Толстой, есть статья Оболенского (два печатных листа) под заглавием "Чехов и Короленко". Малый восторгается мной и доказывает, что я больше художник, чем Короленко... Вероятно, он врет, но все-таки я начинаю чувствовать за собой одну заслугу: я единственный, не печатавший в толстых журналах, писавший газетную дрянь, завоевал внимание вислоухих критиков – такого примера еще не было... "Наблюдатель" выругал меня – и досталось же ему за это! В конце 86-го года я чувствовал себя костью, крую бросили собакам...
Vlad. Petrovich’s play is being printed in the "Theatrical Library," from where it will be sent out to all the large cities.
Пьеса Влад Петровича печатается в "Театральной библиотеке", откуда будет разослана по всем большим городам.
I have written a play on four quarter-sheets. It will play for 15–20 minutes. The smallest drama in the whole world. The part will be played by the well-known Davydov, now engaged at Korsh’s. It is being printed in "Sezon," and so it will be distributed everywhere. In general it is far better to write small things than large ones: little is expected, and there is success... what more does one need? I wrote my drama in 1 hour and 5 minutes. I began another, but did not finish it, for lack of time.
Я написал пьесу на 4-х четвертушках. Играться она будет 15–20 минут. Самая маленькая драма во всем мире. Играть в ней будет известный Давыдов, служащий теперь у Корша. Печатается она в "Сезоне", а посему всюду разойдется. Вообще маленькие вещи гораздо лучше писать, чем большие: претензий мало, а успех есть... что же еще нужно? Драму свою писал я 1 час и 5 минут. Начал другую, но не кончил, ибо некогда.
I shall write to Alexei Sergeyevich when he returns from Volokolamsk... My humblest regards to everyone. You will, of course, forgive me for writing you so long a letter. My hand ran away with me...
Алексею Сергеевичу напишу, когда он вернется из Волоколамска... Поклон всем нижайший. Вы, конечно, простите, что я пишу Вам такое длинное письмо. Рука разбежалась...
I congratulate Sasha and Sergei on the New Year.
Поздравляю Сашу и Сергея с Новым годом.
Is Seryozha getting "Vokrug Sveta"?
Получает Сережа "Вокруг света"?
Devotedly and with respect,
Преданный и уважающий
A. Chekhov.