To the Chekhovs, 11 May 1887. Taganrog.
ЧЕХОВЫМ, 11 мая 1887 г. Таганрог.
Headnote
1 Written on 11 May 1887 from Taganrog, Chekhov’s home town, to which he had returned that spring for the first time in years – a trip that also produced the story "The Steppe." This letter, addressed to the family back in Moscow, is a travelogue-in-miniature: it picks up mid-anecdote ("Continuing about the woodcock") and carries the reader from a tangle of branch rail lines near Debaltsevo, through a night in Slavyansk, to the Svyatogorsk (Holy Mountains) monastery on the Donets, and back to Taganrog, closing with scenes of provincial social life.
2 The letter is unusually visual and performative for a private note: it includes a rough diagram description of the railway junction ("the central little ball is Debaltsevo station..."), reported dialogue (a monk’s cry summoning pilgrims to services, a young woman’s catty remark about an old woman’s walk), a mock shop-sign transcription ("artifishal frut waters"), and even instructions for a coded telegram. The prose is dense with the comic exaggeration, mock-erudite asides, and piling-up of concrete detail typical of Chekhov’s letters home in this period, alongside real reportage on monastery life and the crush of pilgrims for St. Nicholas’s Day.
11 May 1887. Taganrog.
11 мая 1887 г. Таганрог.
11 May. Taganrog.
11 май. Таганрог.
Continuing about the woodcock. From Kravtsov’s I went on to the Holy Mountains. To reach the Azov line I had to travel the Donets line from Krestnaya station to Kramatorovka. The Donets line, now, presents itself as the following sort of sauce:
Стрепетом продолжаю. От Кравцова я поехал в Святые горы. До Азовской дороги пришлось ехать по Донецкой от ст. Крестная до Краматоровки. Донецкая же дорога изображает из себя следующий соус:
The central little ball is Debaltsevo station. The other little balls are assorted Bakhmuts, Izyums, Lisichanskys, Luganskys and other such nasty bits. All the branch lines resemble one another exactly like little shrimp, so that at Debaltsevo it is as easy to board somebody else’s train instead of your own as it is to mistake, in the dark, a Vesta match for a counterfeit coin. I turned out resourceful and quick-witted enough not to mix up the trains, and reached Kramatorovka safely at 7 in the evening. Here: stuffiness, the smell of coal, a Jewish lady with sour little Jewish brats, and an hour and a half of waiting. From Kramatorovka I travel the Azov line on to Slavyansk. A dark evening. The cabmen refuse to drive by night to the Holy Mountains and advise spending the night in Slavyansk, which I do quite willingly, since I feel done in and limp with pain like 40,000 Leikins. From the station to the town is four versts, for 30 kopecks by open cart. The town is something like Gogol’s Mirgorod; there is a barber’s shop and a watchmaker, so one may reckon that in another thousand years or so Slavyansk will even have a telephone. Posters for a menagerie hang on the walls and fences, under the fences are excrement and burdock, and along the dusty green streets stroll pigs, cows, and other domestic creatures. The houses look out affably and kindly, in the manner of good-natured grandmothers, the roadways are soft, the streets wide, the air smells of lilac and acacia; from a distance come the song of a nightingale, the croaking of frogs, barking, an accordion, some woman’s shriek... I put up at the Kulikov hotel, where I took a room for 75 kopecks. After sleeping on wooden benches and troughs it was sweet to see a bed with a mattress, a washstand, and – oh, the generosity of fate! – a most agreeable chamber-pot. (Traveling about the world, I have come to the conclusion that a chamber-pot is far more useful and pleasant than a night out under the stars, or than an evening at the Orlovsky’s, or even than little Yasha M.!) Green branches push in through the window flung wide open, a zephyr blows... Stretching and squinting like a cat, I demand something to eat, and for 30 kopecks I am served a most enormous portion of roast beef, bigger than the biggest chignon, which might with equal right be called roast beef, or a cutlet, or a beefsteak, or a meat cushion, which I would certainly have tucked under my side if I had not been as hungry as a dog, or as Levitan out hunting.
Центральный шарик –это ст. Дебальцево. Остальные шарики – это всяческие Бахмуты, Изюмы, Лисичански, Лугански и прочие пакости. Все ветви похожи друг на друга, как камбурята, так что попасть в Дебальцеве вместо своего поезда в чужой так же легко, как в потемках принять Весту за фальшивого монетчика. Я оказался настолько находчивым и сообразительным, что поездов не смешал и благополучно доехал до Краматоровки в 7 часов вечера. Здесь духота, угольный запах, дама жидовка с кислыми жиденятами и 1 1/2 часа ожидания. Из Крамат по Азов дороге еду в Славянск. Темный вечер. Извозчики отказываются везти ночью в Св горы и советуют переночевать в Славянске, что я и делаю весьма охотно, ибо чувствую себя разбитым и хромаю от боли, как 40 000 Лейкиных. От вокзала до города 4 версты за 30 коп. на линейке. Город – нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. На стенах и заборах развешаны афиши зверинца, под заборами экскременты и репейник, на пыльных и зеленых улицах гуляют свинки, коровки и прочая домашняя тварь. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносятся пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармонийка, визг какой-то бабы... Остановился я в гостинице Куликова, где взял No за 75 коп. После спанья на деревянных диванах и корытах сладостно было видеть кровать с матрасом, рукомойник и – о великодушие судьбы!– милейшего Якова Андреича. (Путешествуя по миру, я пришел к заключению, что Яков Андреич гораздо полезнее и приятнее Якова Алексеича, Якова Сергеича Орловского и даже Яшеньки М.!) В открытое настежь окно прут зеленые ветки, веет зефир... Потягиваясь и жмурясь, как кот, я требую поесть, и мне за 30 коп. подают здоровеннейшую, больше, чем самый большой шиньон, порцию ростбифа, который с одинаковым правом может быть назван и ростбифом, и отбивной котлетой, и бифштексом, и мясной подушечкой, крую я непременно подложил бы себе под бок, если бы не был голоден, как собака и Левитан на охоте.
In the morning, a glorious day. Owing to the holiday (6 May) there is bell-ringing in the local cathedral. Mass is letting out. I see coming out of the church the district police officers, the magistrates, the military commanders and other ranks of the angelic host. I buy two kopecks’ worth of sunflower seeds and hire, for six roubles, a spring-carriage to the Holy Mountains and (in two days) back. I drive out of town through little lanes literally drowning in the greenery of cherry, apricot, and apple trees. The birds sing without ceasing. The peasants I meet, taking me, apparently, for Turgenev, doff their caps; my driver Grigory Polenichka keeps leaping down from the box to fix the harness or to lash out at the boys running after the carriage... Along the road stream pilgrims. On every side are hills and mounds of white stone, the horizon a bluish white, the rye stands tall, oak groves turn up here and there – only crocodiles and rattlesnakes are wanting.
Утром чудный день. Благодаря табельному дню (6 мая) в местном соборе звон. Выпускают из обедни. Вижу, как выходят из церкви квартальные, мировые, воинские начальники и прочие чины ангельстии. Покупаю на 2 коп. семечек и нанимаю за 6 рублей рессорную коляску в Св г и (через 2 дня) обратно. Еду из города переулочками, буквально тонущими в зелени вишен, жерделей и яблонь. Птицы поют неугомонно. Встречные хохлы, принимая меня, вероятно, за Тургенева, снимают шапки, мой возница Григорий Поленичка то и дело прыгает с козел, чтобы поправить сбрую или стегнуть по мальчишкам, бегущим за коляской... По дороге тянутся богомольцы. Всюду горы и холмы белого цвета, горизонт синевато-бел, рожь высока, попадаются дубовые леса — недостает только крокодилов и гремучих змей.
I arrived at the Holy Mountains at 12 o’clock. The place is extraordinarily beautiful and singular: a monastery on the bank of the river Donets at the foot of a huge white cliff, on which, crowding and leaning over one another, cling little gardens, oaks, and age-old pines. It seems the trees have no room on the cliff and that some force is pushing them up and up... The pines fairly hang in the air and look as though they might tumble down any moment. Cuckoos and nightingales fall silent neither day nor night...
В Св горы приехал в 12 часов. Место необыкновенно красивое и оригинальное: монастырь на берегу реки Донца у подножия громадной белой скалы, на которой, теснясь и нависая друг над другом, громоздятся садики, дубы и вековые сосны. Кажется, что деревьям тесно на скале и что какая-то сила выпирает их вверх и вверх... Сосны буквально висят в воздухе и, того гляди, свалятся. Кукушки и соловьи не умолкают ни днем, ни ночью...
The monks, very likeable people, gave me a very unlikeable room with a pancake of a mattress. I spent two nights in the monastery and carried away a mass of impressions. While I was there, on account of St. Nicholas’s Day, some 15,000 pilgrims gathered, eight-ninths of them old women. Until now I did not know there were so many old women in the world; had I known, I would long since have shot myself... About the monks, my acquaintance with them, and how I doctored the monks and the old women, I will report in the New Times and in person. The services are endless: at midnight the bell rings for matins, at 5 for the early liturgy, at 9 for the late one, at 3 for the akathist, at 5 for vespers, at 6 for the rule. Before each service a little bell can be heard weeping in the corridors, and a running monk cries out in the voice of a creditor imploring his debtor to pay him even five kopecks on the rouble:
Монахи, весьма симпатичные люди, дали мне весьма несимпатичный No с блинообразным матрасиком. Ночевал я в монастыре 2 ночи и вынес тьму впечатлений. При мне, ввиду Николина дня, стеклось около 15 000 богомольцев, из коих 8/9 старухи. До сих пор я не знал, что на свете так много старух, иначе я давно бы уже застрелился... О монахах, моем знакомстве с ними, о том, как я лечил монахов и старух, сообщу в "Нов времени" и при свидании. Служба нескончаемая: в 12 часов ночи звонят к утрене, в 5 – к ранней обедне, в 9 – к поздней, в 3 – к акафисту, в 5 – к вечерне, в 6 – к правилам. Перед каждой службой в коридорах слышится плач колокольчика и бегущий монах кричит голосом кредитора, умоляющего своего должника заплатить ему хотя бы по пятаку за рубль:
"Lord Jesus Christ, have mercy on us! Come to matins!"
– Господи И Х, помилуй нас! Пожалуйте к утрене!
It is awkward to stay in one’s room, and so one gets up and goes... I picked out for myself a spot on the bank of the Donets and sat through all the services there. I bought Auntie F. Ya. an icon.
Оставаться в No неловко, а потому встаешь и идешь... Я облюбовал себе местечко на берегу Донца и просиживал там все службы. Купил тетке Ф Я икону.
The food is the monastery’s own, free to all 15,000: cabbage soup with dried gudgeon and buckwheat gruel. Both, as well as the rye bread, are tasty.
Еда монастырская, даровая для всех 15 000: щи с сушеными пескарями и кулеш. То и другое, равно как и ржаной хлеб, вкусно.
The bell-ringing is remarkable. The choir is poor. I took part in a religious procession on boats.
Звон замечательный. Певчие плохи. Участвовал в крестном ходе на лодках.
I am cutting short my description of the Holy Mountains, for one cannot describe everything, one can only crumple it.
Прекращаю описание Св гор, ибо всего не опишешь, а только скомкаешь.
On the way back I had to wait six hours at the station. Tedium. On one of the trains I saw Sonya Khodakovskaya: she paints and rouges herself in every color of the rainbow and has grown thoroughly haggard.
На обратном пути пришлось на вокзале ждать 6 часов. Тоска. На одном из поездов видел Созю Ходаковскую: мажется, красится во все цвета радуги и сильно окошкодохлилась.
All night in third class on a dead-slow, vile, dragging mixed freight-and-passenger train. I was worn out like a son of a bitch,
Всю ночь в III классе дохлого, гнусного, тянучего товаро-пассажирского поезда. Утомился, как сукин сын,
Now I am in Taganrog. Again "eta... eta... eta...", again the short little sofa, Coates, the stinking water in the washstand... I ride out to Dubki, to the Quarantine, and stroll in the gardens. Many bands and a million young ladies. Yesterday I was sitting with one young lady, a local aristocrat, in the Alferaki garden; she points out to me a certain old woman and says:
Теперь я в Таганроге. Опять "ета... ета... ета..." опять короткий диванчик, Коатс, вонючая вода в рукомойнике... Езжу в Дубки, в Карантин и гуляю в садах. Много оркестров и миллион девиц. Вчера сижу с одной девицей, местной аристократкой, в Алферакинском саду; она показывает мне на одну старуху и говорит:
"What a bitch that one is! Just look: even her walk is bitchy."
– Это такая стерва! Поглядите: у нее даже походка стервячая.
Among the young ladies there are pretty ones, but I have decided not to be unfaithful to the Yashenkas.
Между девицами попадаются хорошенькие, но я решил не изменять Яшенькам.
I am studying local life. I have been to the post office, the bathing houses, to Kasperovka... Discovery: Taganrog has a Myasnitskaya Street.
Изучаю местную жизнь. Был на почте, в купальнях, на Касперовке,.. Открытие: в Таганроге есть Мясницкая улица.
On the main street there is a sign: "Sale of artifishal frut waters." Meaning: he had heard the word "artificial," the bitch, but did not quite catch it and wrote "artifishal."
На большой улице есть вывеска? "Продажа искусминных фрухтовых вод". Значит, слыхал, стерва, слово "искусственный", но не расслышал как следует и написал "искусминный".
If I send you a telegram at the dacha of the following kind: "Tuesday suburban Alexei," it will mean that I am arriving on Tuesday by the suburban train and ask that Alexei be sent to meet me. Tuesday, of course, is not binding, since I do not know on what day or at what hour I shall return home and sit down to work.
Если я пришлю к Вам на дачу телеграмму такого рода: "Вторник дачным Алексея", то это значит, что приеду во вторник с дачным поездом и прошу выслать Алексея. Вторник, конечно, не обязателен, ибо я не знаю ни дня, ни часа, когда вернусь домой и сяду за работу.
When I write, I feel sick. I have no money, and if it were not for my capacity to live at other people’s expense, I should not know what to do.
Когда пишу, тошнит. Денег у меня нет, и если б не способность жить на чужой счет, то я не знал бы, что делать.
It smells of acacia. Lyudmila Pavlovna has grown fat and looks very much like a Jewess. No mind can fathom the full depth of her mind. When I listen to her I am utterly lost before the inscrutable fates that sometimes produce such rare pearls. Incomprehensible creature! I have not yet forgotten my anatomy, but, looking at her skull, I am beginning to disbelieve in the existence of the substance called the brain.
Пахнет акацией. Людмила Павловна растолстела и очень похожа на жидовку. Никакой ум не может постигнуть всей глубины ее ума. Я когда слушаю ее, то решительно теряюсь перед неисповедимыми судьбами, создающими иногда такие редкие перлы. Непостижимое создание! Я еще не забыл анатомии, но, глядя на ее череп, начинаю не верить в существование вещества, именуемого мозгом.
Uncle is charming and very nearly the best man in town.
Дядя прелестен и чуть ли не лучше всех в городе.
Received a letter from M. V.
Получил от М В письмо.