A Tragedian in Spite of Himself
Трагик поневоле
Headnote
1 "A Tragedian in Spite of Himself" ("Трагик поневоле"), subtitled "A Scene from Dacha Life" and, on the title page, "A Joke in One Act," is a short farce Chekhov wrote in 1889, in the same vein of quick one-scene comic monologue-plays as "The Bear" and "The Proposal" from the year before. It is built almost entirely as a single extended comic tirade delivered by one exhausted man to a friend who came to visit him, rather than as an exchange of shorter dramatic beats – a structural cousin, in miniature, of "On the Harmfulness of Tobacco."
2 The premise is minimal: Ivan Ivanovich Tolkachov bursts in on his friend Alexei Alexeyevich Murashkin, gasping for breath, and begs to borrow a revolver "for tonight," refusing at first to explain why. Pressed to explain himself, he delivers a long, mounting monologue about the summer torments of a middle-class Russian family man living at a dacha (a country cottage outside the city, from which the householder still commutes daily to a clerical job in town): his office is short-staffed and chaotic; his wife and every neighbor pile him with shopping errands to run in town before the train home; amateur theatricals, forced dance-partnering, biting mosquitoes, and his wife’s late-night singing lessons with a chorus of "tenors" all rob him of rest; he has begun to suffer heart-pounding fits in which he wants to scream "I thirst for blood!" The friend, half-sympathetic and half-incredulous, only realizes near the end that Tolkachov’s tirade is not exaggeration for effect: as soon as the friend, in total obliviousness, tries to load him down with one more errand (a sewing machine and a caged canary to deliver to a lady acquaintance), Tolkachov actually snaps, and the play ends with him chasing his terrified friend around the room shouting for blood while servants are called to help. The joke of the title is literal: an ordinary, put-upon paterfamilias is driven, by nothing more than the cumulative comic drudgery of dacha life and unpaid domestic errands, into briefly playing out melodrama’s stock tragic-madman scene.
(A Scene from Dacha Life)
(Из дачной жизни)
A Joke in One Act
Шутка в одном действии
CHARACTERS
Действующие лица
Murashkin. Good day, Ivan Ivanych! How glad I am! Where have you sprung from?
. Здравствуй, Иван Иваныч! Как я рад! Откуда ты?
(breathing heavily)
(тяжело дыша)
Tolkachov. My dear fellow, my good friend... I have a request for you... I beg you... lend me your revolver till tomorrow. Be a friend!
. Голубчик, милый мой... У меня к тебе просьба... Умоляю... одолжи до завтрашнего дня револьвера. Будь другом!
Murashkin. What do you want a revolver for?
. На что тебе револьвер?
Tolkachov. I need it... Oh, good heavens!.. Give me some water... Quick, water!.. I need it... At night I’ll have to drive through a dark wood, so I... just in case. Lend it to me, do me the kindness!
. Нужно... Ох, батюшки!.. Дай-ка воды... Скорей воды!.. Нужно... Ночью придется ехать темным лесом, так вот я... на всякий случай. Одолжи, сделай милость!
Murashkin. Oh, you’re lying, Ivan Ivanych! What dark wood, in the devil’s name? You’ve thought up something, evidently! I can see by your face that you’ve some mischief in mind! But what’s wrong with you? Are you ill?
. Ой, врешь, Иван Иваныч! Какой там у лешего темный лес? Вероятно, задумал что-нибудь? По лицу вижу, что задумал недоброе! Да что с тобою? Тебе дурно?
Tolkachov. Wait, let me catch my breath... Oh, dear mother. Worn out like a dog. My whole body and my skull feel as if they’d made a shashlik out of me. I can’t bear it any longer. Be a friend, don’t ask anything, don’t go into particulars... give me the revolver! I beg you!
. Постой, дай отдышаться... Ох, матушки. Замучился, как собака. Во всем теле и в башке такое ощущение, как будто из меня шашлык сделали. Не могу больше терпеть. Будь другом, ничего не спрашивай, не вдавайся в подробности... дай револьвер! Умоляю!
Murashkin. Now, enough! Ivan Ivanych, what is this faintheartedness? A father of a family, a state councillor! Shame on you!
. Ну, полно! Иван Иваныч, что за малодушие? Отец семейства, статский советник! Стыдись!
Tolkachov. What father of a family am I? I am a martyr! I am a beast of burden, a Negro, a slave, a scoundrel who still keeps waiting for something and doesn’t send himself to the next world! I am a rag, a blockhead, an idiot! Why do I live? What for?
. Какой я отец семейства? Я мученик! Я вьючная скотина, негр, раб, подлец, который все еще чего-то ждет и не отправляет себя на тот свет! Я тряпка, болван, идиот! Зачем я живу? Для чего?
(Jumps up.)
(Вскакивает.)
Well, you tell me, what do I live for? What is the point of this unbroken chain of moral and physical suffering? I can understand being a martyr to an idea, yes! but to be a martyr to God knows what, to ladies’ petticoats and lampshades, no – your most obedient servant! No, no, no! Enough of me! Enough!
Ну, ты скажи мне, для чего я живу? К чему этот непрерывный ряд нравственных и физических страданий? Я понимаю быть мучеником идеи, да! но быть мучеником черт знает чего, дамских юбок да ламповых шаров, нет! — слуга покорный! Нет, нет, нет! Довольно с меня! Довольно!
Murashkin. Don’t shout, the neighbors will hear!
. Ты не кричи, соседям слышно!
Tolkachov. Let the neighbors hear too, it’s all the same to me! If you won’t give me the revolver, someone else will, but I shan’t remain among the living! It’s decided!
. Пусть и соседи слышат, для меня все равно! Не дашь ты револьвера, так другой даст, а уж мне не быть в живых! Решено!
Murashkin. Wait, you’ve torn off my button. Speak calmly. I still don’t understand what’s so bad about your life?
. Постой, ты мне пуговицу оторвал. Говори хладнокровно. Я все-таки не понимаю, чем же плоха твоя жизнь?
Tolkachov. What? You ask, what? Very well, I’ll tell you! Very well! I’ll speak my mind to you, and perhaps my soul will feel lighter for it. Let’s sit down. Now, listen... Oh, dear mother, this shortness of breath!.. Let’s take, for example, just today. Let’s take it. As you know, from ten o’clock to four one has to trumpet away in the chancery. The heat, the stuffiness, the flies, and the most unimaginable, brother, chaos. The secretary took leave, Khrapov went off to get married, the clerical fry have all gone mad over dachas, love affairs, and amateur theatricals. Everyone drowsy, worn out, bleary, so you can’t get any sense out of anybody... The secretary’s duties are being carried out by a fellow who’s deaf in his left ear and in love; the petitioners are bewildered, everyone rushing and hurrying somewhere, getting angry, threatening – such a hue and cry of the elements that you might as well shout for the watch. A muddle and smoke going up in coils. And the work is the devil’s own: the same thing over and over, an inquiry, a report, an inquiry, a report – monotonous as the swell of the sea. Simply, you understand, your eyes bulge out of your head. Let me have some water... You come out of the office broken, worn to a rag, and it’s just the time to go and dine and tumble into bed, but no! – remember you’re a dacha-dweller, that is, a slave, trash, a dishrag, an icicle, and you’d better, like a son of a bitch, go running this minute to carry out commissions. At our dachas a charming custom has taken root: if a dacha-dweller is going into town, then, not to speak of his own wife, every last bit of dacha riffraff has the power and the right to saddle him with a heap of errands. My wife demands that I call on the modiste and scold her because the bodice came out too wide and too narrow in the shoulders; Sonichka needs her shoes exchanged, my sister-in-law wants scarlet silk to match a swatch, twenty kopecks’ worth, and three arshins of braid... Here, wait, I’ll read it to you now.
. Чем? Ты спрашиваешь: чем? Изволь, я расскажу тебе! Изволь! Выскажусь перед тобою и, может быть, на душе у меня полегчает. Сядем. Ну, слушай... Ох, матушки, одышка!.. Возьмем для примера хоть сегодняшний день. Возьмем. Как ты знаешь, от десяти часов до четырех приходится трубить в канцелярии. Жарища, духота, мухи и несосветимейший, братец ты мой, хаос. Секретарь отпуск взял, Храпов жениться поехал, канцелярская мелюзга помешалась на дачах, амурах да любительских спектаклях. Все заспанные, уморенные, испитые, так что не добьешься никакого толка... Должность секретаря исправляет субъект, глухой на левое ухо и влюбленный; просители обалделые, всё куда-то спешат и торопятся, сердятся, грозят, — такой кавардак со стихиями, что хоть караул кричи. Путаница и дым коромыслом. А работа аспидская: одно и то же, одно и то же, справка, отношение, справка, отношение, — однообразно, как зыбь морская. Просто, понимаешь ли, глаза вон из-под лба лезут. Дай-ка воды... Выходишь из присутствия разбитый, измочаленный, тут бы обедать идти и спать завалиться, ан нет! — помни, что ты дачник, то есть раб, дрянь, мочалка, сосулька, и изволь, как курицын сын, сейчас же бежать исполнять поручения. На наших дачах установился милый обычай: если дачник едет в город, то, не говоря уж о его супруге, всякая дачная мразь имеет власть и право навязать ему тьму поручений. Супруга требует, чтобы я заехал к модистке и выбранил ее за то, что лиф вышел широк, а в плечах узко; Соничке нужно переменить башмаки, свояченице пунцового шелку по образчику на двадцать копеек и три аршина тесьмы... Да вот, постой, я тебе сейчас прочту.
(Takes a note out of his pocket and reads.)
(Вынимает из кармана записочку и читает.)
A lampshade; one pound of ham sausage; cloves and cinnamon for 5 kopecks; castor oil for Misha; ten pounds of granulated sugar; fetch from home the copper basin and the sugar-mortar; carbolic acid, Persian powder, face powder for 10 kopecks; twenty bottles of beer; vinegar essence and a corset for Mademoiselle Chanceau, No. 82... phew! and fetch Misha’s autumn coat and galoshes from home. This is the order of my wife and family. Now the commissions of dear acquaintances and neighbors, devil take them. Tomorrow is Volodya Vlasin’s name-day, he needs a bicycle bought for him; Lieutenant-Colonel Vikhrin’s wife is in an interesting condition, and on that account I’m obliged to call on the midwife every day and ask her to come. And so on, and so on. I’ve five notes in my pocket and my whole handkerchief is tied in knots. And so, my good man, in the gap between the office and the train you go running around town like a dog with your tongue hanging out – you run and run and curse your life. From the shop to the chemist’s, from the chemist’s to the modiste, from the modiste to the sausage shop, and then back to the chemist’s again. Here you stumble, there you lose your money, in a third place you forget to pay and they chase after you with a scandal, in a fourth you step on some lady’s train... pah! From that kind of exercise you go raving mad and get so wrenched about that afterward your bones creak all night and you dream of crocodiles. Well then, the commissions are carried out, everything’s bought, now how, pray, is one to pack up this whole orchestra? How, for instance, are you to fit together a heavy copper mortar and pestle with a lampshade, or carbolic acid with tea? How are you to combine into one the beer bottles and this bicycle? Egyptian labor, a puzzle for the mind, a riddle! However you rack your brains, however you contrive, in the end you’ll still smash and spill something, and at the station and in the carriage you’ll stand there with your arms spread wide, all sprawled out, holding some bundle up with your chin, all covered in paper bags, in cardboard boxes, and in the rest of the rubbish. And the moment the train starts, the public will begin flinging your baggage in every direction: with your own things you’ve taken up other people’s seats. They shout, they call for the conductor, they threaten to put you off, and what am I to do about it? I just stand there blinking my eyes, like a beaten donkey. Now listen further. I arrive at my own dacha. Now would be the time for a good drink after one’s righteous labors, to eat and get in a bit of shut-eye – isn’t that so? – but no, that wasn’t to be. My good wife has long since been on the watch. Barely have you gulped down your soup when she pounces on God’s slave and – wouldn’t you be so kind as to favor us with your presence at some amateur theatrical or dancing circle? Don’t you dare protest. You are a husband, and the word "husband," translated into the dacha tongue, means a dumb animal that one may ride and use to haul freight as much as one likes, without fear of any interference from the Society for the Protection of Animals. You go and goggle your eyes at "A Scandal in a Noble Family" or some "Motya" or other, applaud at your wife’s command, and wilt, and wilt, and wilt, and every minute you expect a stroke to carry you off. And at the dancing circle look sharp for the dancing and hunt up partners for your wife, and if there’s a shortage of partners, then you yourself had better dance the quadrille. You dance with some Krivulya Ivanovna or other, smiling like a fool, while thinking to yourself: "How long, O Lord?" You get back from the theater or the ball after midnight, and by then you’re not a man but a corpse, fit only to be thrown out. But at last you’ve reached your goal: you’ve undressed and lain down in bed. Splendid, close your eyes and sleep... Everything is so pleasant, so poetic: it’s warm, you understand, and the children aren’t squealing behind the wall, and your wife isn’t there, and your conscience is clear – nothing better could be asked. You fall asleep – and suddenly... and suddenly you hear: dzzz!.. Mosquitoes!
Шар для лампы; 1 фунт ветчинной колбасы; гвоздики и корицы на 5 коп.; касторового масла для Миши; 10 фунтов сахарного песку; взять из дому медный таз и ступку для сахара; карболовой кислоты, персидского порошку, пудры на 10 коп.; 20 бутылок пива; уксусной эссенции и корсет для m-lle Шансо № 82...уф! и взять дома Мишино осеннее пальто и калоши. Это приказ супруги и семейства. Теперь поручения милых знакомых и соседей, черт бы их взял. У Власиных завтра именинник Володя, ему нужно велосипед купить; подполковница Вихрина в интересном положении, и по этому случаю я обязан ежедневно заезжать к акушерке и приглашать ее приехать. И так далее, и так далее. Пять записок у меня в кармане и весь платок в узелках. Этак, батенька, в промежутке между службой и поездом бегаешь по городу, как собака, высунув язык, — бегаешь, бегаешь и жизнь проклянешь. Из магазина в аптеку, из аптеки к модистке, от модистки в колбасную, а там опять в аптеку. Тут спотыкнешься, там деньги потеряешь, в третьем месте заплатить забудешь и за тобою гонятся со скандалом, в четвертом месте даме на шлейф наступишь... тьфу! От такого моциона осатанеешь и так тебя разломает, что потом всю ночь кости трещат и крокодилы снятся. Ну-с, поручения исполнены, все куплено, теперь как прикажешь упаковать всю эту музыку? Как ты, например, уложишь вместе тяжелую медную ступку и толкач с ламповым шаром или карболку с чаем? Как ты скомбинируешь воедино пивные бутылки и этот велосипед? Египетская работа, задача для ума, ребус! Как там ни ломай голову, как ни хитри, а в конце концов все-таки что-нибудь расколотишь и рассыплешь, а на вокзале и в вагоне будешь стоять, растопыривши руки, раскорячившись и поддерживая подбородком какой-нибудь узел, весь в кульках, в картонках и в прочей дряни. А тронется поезд, публика начнет швырять во все стороны твой багаж: своими вещами ты чужие места занял. Кричат, зовут кондуктора, грозят высадить, а я-то что поделаю? Стою и глазами только лупаю, как побитый осел. Теперь слушай дальше. Приезжаю я к себе на дачу. Тут бы выпить хорошенько от трудов праведных, поесть да храповицкого — не правда ли? — но не тут-то было. Моя супружница уж давно стережет. Едва ты похлебал супу, как она цап-царап раба божьего и — не угодно ли вам пожаловать куда-нибудь на любительский спектакль или танцевальный круг? Протестовать не моги. Ты — муж, а слово «муж» в переводе на дачный язык значит бессловесное животное, на котором можно ездить и возить клади сколько угодно, не боясь вмешательства общества покровительства животных. Идешь и таращишь глаза на «Скандал в благородном семействе» или на какую-нибудь «Мотю», аплодируешь по приказанию супруги и чахнешь, чахнешь, чахнешь и каждую минуту ждешь, что вот-вот тебя хватит кондратий. А на кругу гляди на танцы и подыскивай для супруги кавалеров, а если недостает кавалера, то и сам изволь танцевать кадриль. Танцуешь с какой-нибудь Кривулей Ивановной, улыбаешься по-дурацки, а сам думаешь: «доколе, о господи?» Вернешься после полуночи из театра или с бала, а уж ты не человек, а дохлятина, хоть брось. Но вот наконец ты достиг цели: разоблачился и лег в постель. Отлично, закрывай глаза и спи... Все так хорошо, поэтично: и тепло, понимаешь ли, и ребята за стеной не визжат, и супруги нет, и совесть чиста — лучше и не надо. Засыпаешь ты — и вдруг... и вдруг слышишь: дзз!.. Комары!
(Jumps up.)
(Вскакивает.)
Mosquitoes, may they be thrice damned and cursed, mosquitoes!
Комары, будь они трижды, анафемы, прокляты, комары!
(Shakes his fists.)
(Потрясает кулаками.)
Mosquitoes! It’s an Egyptian plague, an inquisition! Dzzz!.. It whines so plaintively, so mournfully, just as if it’s begging your pardon, but then it bites you, the scoundrel, so that afterward you scratch for a whole hour. You smoke, and you swat them, and you cover your head over – there’s no salvation! In the end you spit and give yourself up to be torn apart: eat me, damn you! No sooner have you got used to the mosquitoes than a new Egyptian plague: in the parlor your wife starts practicing romances with her tenors. They sleep by day and prepare for amateur concerts by night. Oh, my God! Tenors – that is such a torment that no mosquitoes can compare with it.
Комары! Это казнь египетская, инквизиция! Дзз!.. Дзюзюкает этак жалобно, печально, точно прощения просит, но так тебя, подлец, укусит, что потом целый час чешешься. Ты и куришь, и бьешь их, и с головой укрываешься — нет спасения! В конце концов плюнешь и отдашь себя на растерзание: жрите, проклятые! Не успеешь привыкнуть к комарам, как новая казнь египетская: в зале супруга начинает со своими тенорами романсы разучивать. Днем спят, а по ночам к любительским концертам готовятся. О, боже мой! Тенора — это такое мучение, что никакие комары не сравнятся.
(Sings.)
(Поет.)
"Say not that youth was ruined by me..." "Once more before you I stand enchanted..." Oh, the sca-oundrels! They’ve wrung my whole soul dry! To drown them out a little, I resort to this trick: I tap myself with a finger on the temple, near the ear. I keep tapping like that till about four o’clock, until they disperse. Oh, give me some more water, brother... I can’t bear it... Well, then, not having slept, you get up at six o’clock and – off to the station for the train. You run, afraid of being late, and there’s mud, fog, cold, brr! And you get to town, and strike up the barrel organ all over again. That’s how it is, brother. Life, I tell you, is thoroughly vile, and I wouldn’t wish such a life on an enemy. Do you understand – I’ve fallen ill! Shortness of breath, heartburn, always afraid of something, my stomach won’t digest, my eyes go misty... Would you believe it, I’ve become a nervous wreck...
«Не говори, что молодость сгубила...» «Я вновь пред тобою стою очарован...» О, по-одлые! Всю душу мою вытянули! Чтоб их хоть немножко заглушить, я на такой фокус пускаюсь: стучу себе пальцем по виску около уха. Этак стучу часов до четырех, пока не разойдутся. Ох, дай-ка, брат, еще воды... Не могу... Ну-с, этак, не поспавши, встанешь в шесть часов и — марш на станцию к поезду. Бежишь, боишься опоздать, а тут грязь, туман, холод, брр! А приедешь в город, заводи шарманку сначала. Так-то, брат. Жизнь, доложу я тебе, преподлая, и врагу такой жизни не пожелаю. Понимаешь — заболел! Одышка, изжога, вечно чего-то боюсь, желудок не варит, в глазах мутно... Веришь ли, психопатом стал...
(Looks around.)
(Оглядывается.)
Only this is between us... I want to go and see Chechott or Merzheyevsky. Some devilry or other comes over me, brother. In moments of vexation and stupor like that, when the mosquitoes are biting or the tenors are singing, suddenly things go dark before my eyes, suddenly you jump up, run like one possessed all through the house, and shout: "I thirst for blood! Blood!" And indeed, at such a time you want to stab someone with a knife or crack them over the head with a chair. There, that’s what dacha life brings a man to! And no one pities me, no one sympathizes, as if that’s just how it ought to be. They even laugh. But do understand, I am an animal, I want to live! This isn’t a vaudeville, it’s a tragedy! Listen, if you won’t give me the revolver, at least give me your sympathy!
Только это между нами... Хочу сходить к Чечотту или к Мержеевскому. Находит на меня, братец, какая-то чертовщина. Этак в минуты досады и обалдения, когда комары кусают или тенора поют, вдруг в глазах помутится, вдруг вскочишь, бегаешь, как угорелый, по всему дому и кричишь: «Крови жажду! Крови!» И в самом деле, в это время хочется кого-нибудь ножом пырнуть или по голове стулом трахнуть. Вот оно, до чего дачная жизнь доводит! И никто не жалеет, не сочувствует, а как будто это так и надо. Даже смеются. Но ведь пойми, я животное, я жить хочу! Тут не водевиль, а трагедия! Послушай, если не даешь револьвера, то хоть посочувствуй!
Murashkin. I sympathize.
. Я сочувствую.
Tolkachov. I can see how you sympathize... Farewell. I must go for sprats, for sausage... I still need tooth powder, and then to the station.
. Вижу, как вы сочувствуете... Прощай. Поеду за кильками, за колбасой... зубного порошку еще надо, а потом на вокзал.
Murashkin. Where do you live, out at the dacha?
. Ты где на даче живешь?
Tolkachov. On Dead Creek.
(joyfully)
(радостно)
Murashkin. Is that so? Listen, don’t you happen to know a dacha lady there, Olga Pavlovna Finberg?
. Неужели? Послушай, ты не знаешь ли там дачницу Ольгу Павловну Финберг?
Tolkachov. I know her. I’m even acquainted with her.
. Знаю. Знаком даже.
Murashkin. You don’t say! Well, what a coincidence! How opportune this is, how kind of you...
. Да что ты? Ведь вот какой случай! Как это кстати, как это мило с твоей стороны...
Tolkachov. What is it?
. Что такое?
Murashkin. My dear fellow, my good friend, couldn’t you carry out one small request? Be a friend! Now, give me your word of honor that you’ll do it!
. Голубчик, милый, не можешь ли исполнить одну маленькую просьбу? Будь другом! Ну, дай честное слово, что исполнишь!
Tolkachov. What is it?
. Что такое?
Murashkin. Not as a duty, but as a favor between friends! I beg you, my dear fellow. First of all, give my regards to Olga Pavlovna and tell her that I’m alive and well, and kiss her hand for me. Second, take her a little thing. She asked me to buy her a hand sewing machine, but there’s no one to deliver it to her... Take it, my dear fellow! And, while you’re at it, this cage with the canary too... only be careful, or the little door will come off... Why are you looking at me like that?
. Не в службу, а в дружбу! Умоляю, голубчик. Во-первых, поклонись Ольге Павловне и скажи, что я жив и здоров, целую ей ручку. Во-вторых, свези ей одну вещичку. Она поручила мне купить для нее ручную швейную машину, а доставить ей некому... Свези, милый! И, кстати, заодно вот эту клетку с канарейкой... только осторожней, а то дверца сломается... Что ты на меня так глядишь?
Tolkachov. A sewing machine... a canary in a cage... siskins, chaffinches...
. Швейная машинка... канарейка с клеткой... чижики, зяблики...
Murashkin. Ivan Ivanovich, but what’s wrong with you? Why have you gone so purple?
. Иван Иванович, да что с тобой? Отчего ты побагровел?
(stamping his feet)
(топая ногами)
Tolkachov. Hand over the machine here! Where’s the cage? Climb on my back yourself! Devour the man! Torment him! Finish him off!
. Давай сюда машинку! Где клетка? Садись сам верхом! Ешь человека! Терзай! Добивай его!
(Clenching his fists.)
(Сжимая кулаки.)
I thirst for blood! Blood! Blood!
Крови жажду! Крови! Крови!
Murashkin. You’ve lost your mind!
. Ты с ума сошел!
(advancing on him)
(наступая на него)
Tolkachov. I thirst for blood! Blood!
. Крови жажду! Крови!
(in terror)
(в ужасе)
Murashkin. He’s lost his mind!
. Он с ума сошел!
(Shouts.)
(Кричит.)
Petrushka! Marya! Where are you? People, save me!
(chasing after him around the room)
(гоняясь за ним по комнате)
Tolkachov. I thirst for blood! Blood!
. Крови жажду! Крови!
Notes
Примечания