To A. S. Suvorin, 18 October 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 18 октября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 18 October 1888 to Alexei Suvorin, eight days after the Pushkin Prize letter of 10 October, this is Chekhov’s detailed working letter about the play the two men are drafting together in collaboration – the piece that would eventually become "The Wood Demon" ("Леший"), Chekhov’s own reworking of which he later transformed into "Uncle Vanya." The letter opens by acknowledging the opening pages Suvorin has sent him, works through a full cast list with character sketches for a projected comedy, lays out a division of writing labor between the two collaborators act by act and character by character, adds a few closing items of Moscow news, digresses into a short essay on the difference between general and particular concepts (love of neighbor versus love of enemy, illustrated with examples from journalism, zoology, and medicine), and closes with an emphatic instruction to keep the whole project secret.
2 Chekhov thanks Suvorin for the pages he’s received and comments approvingly on Suvorin’s handling of the character Blagosvetlov (3), then gives notes on softening the character Anuchin’s speech (4) before running through the full playbill: the retired official Alexander Platonovich Blagosvetlov (6); his son Boris, a well-meaning but feckless student (7); his daughter Nastya, whom Chekhov sketches at length, including her infatuation with the character called the Wood Demon (8); old Anuchin, a cheerful, work-shy landowner (9); Viktor Petrovich Korovin, "the Wood Demon" himself, a passionate tree-planting idealist (10); the official Galakhov, Nastya’s practical-minded suitor (11); Vasily Gavrilovich Volkov, Blagosvetlov’s brother-in-law and estate manager (12); Volkov’s daughter Lyuba, the household’s fussing housekeeper (13); the peasant steward Semyon (14); and the wandering monk Feodosy (15). Chekhov then apportions the writing between himself and Suvorin character by character and act by act (16-18), reports briefly on Moscow acquaintances including "Alexei Alexeyevich" and a functionary nicknamed "Saturday" (19), digresses into reflections on Christian love of neighbor versus love of enemy and the danger of judging by particulars rather than general concepts, illustrated with examples from journalism and medicine (20), and closes with an apology for the letter’s length, a note that he is in good health, his signature, and a final instruction not to tell anyone about the play (21-24).
18 October.
18 октября.
I’ve received the beginning of the play. Thank you. Blagosvetlov will go in whole, just as he is. You’ve done him well: he wearies and irritates from the very first words, and if the audience listens to him for three to five minutes running, that’s exactly the impression we need. The spectator will think: "Oh, for heaven’s sake, do be quiet!" This man, that is, Blagosvetlov, should work on the audience both as a clever, gouty grumbler and as a tedious piece of music being played too long. How well he’s come out for you, I think you’ll see when I sketch the first act and send it to you.
Начало пьесы получил. Благодарю Вас. Благосветлов войдет целиком, как он есть. Вы его сделали хорошо: он утомляет и раздражает с первых же слов, а если публика будет слушать его 3–5 минут подряд, то получится именно то впечатление, какое нужно. Зритель будет думать: "Ах, да замолчи ты, пожалуйста!" Этот человек, т. е. Благосветлов, должен действовать на зрителей и как умный, подагрический брюзга и как скучная музыкальная пьеса, которую долго играют. Насколько он удался у Вас, Вы, я думаю, увидите, когда я набросаю первое действие и пришлю Вам.
In Anuchin I’ll keep the surname and "all the rest," but his speech needs a little more oiling. Anuchin is a soft, buttery, loving sort of nature, and his speech ought to be soft and buttery too, whereas with you he’s too abrupt and not good-natured enough. This godfather ought to give off a whiff of old age and laziness. He’s too lazy to listen to Blagosvetlov; rather than argue, he’d sooner doze off and listen to stories about Petersburg, about the tsar, about literature, about science, or take a bite to eat in good company...
В Анучине я оставлю фамилию и "всё такое", разговор же его надо подмаслить немножко. Анучин натура рыхлая, масленистая, любящая, и речь его тоже рыхлая, масленистая, а у Вас он слишком отрывист и недостаточно благодушен. Надо, чтобы от этого крестного отца веяло старостью и ленью. Ему лень слушать Благосветлова; вместо того чтобы спорить, он охотнее подремал бы и послушал рассказов о Питере, о царе, о литературе, о науке или закусил бы в хорошей компании...
Let me remind you of the playbill for our play:
Напоминаю Вам афишу нашей пьесы:
1) Alexander Platonych Blagosvetlov, a member of the State Council, holds the Order of the White Eagle, receives a pension of 7,200 roubles; of clerical origin, educated in the seminary. The position he has attained was won through his own efforts. Not a single blot in his past. He suffers from gout, rheumatism, insomnia, ringing in the ears. He received his real estate as a dowry. He has a practical mind. He cannot abide mystics, dreamers, holy fools, lyric poets, or sanctimonious types, does not believe in God, and is accustomed to looking at the whole world from the point of view of business. Business, business, and business, and everything else is nonsense or charlatanry.
1) Александр Платоныч Благосветлов, член Государственного совета, имеет Белого Орла, получает пенсии 7200 руб.; происхождения поповского, учился в семинарии. Положение, которое он занимал, добыто путем личных усилий. В прошлом ни одного пятна. Страдает подагрой, ревматизмом, бессонницей, шумом в ушах. Недвижимое получил в приданое. Имеет ум положительный. Не терпит мистиков, фантазеров, юродивых, лириков, святош, не верует в бога и привык глядеть на весь мир с точки зрения дела. Дело, дело и дело, а всё остальное – вздор или шарлатанство.
2) Boris, his student son, a stripling, very tender, very honest, but not understanding a blessed thing about life. Having once imagined himself a Narodnik, he took it into his head to dress like a peasant and got himself up as a Turk instead. He plays the piano beautifully, sings with feeling, writes plays on the sly, falls in love easily, spends a great deal of money, and always talks nonsense. He does poorly at his studies.
2) Борис, его сын-студент, юнец, очень нежный, очень честный, но ни бельмеса не смыслящий в жизни. Вообразив себя однажды народником, он вздумал одеться мужиком и нарядился турком. Играет отлично на рояли, поет с чувством, пишет тайком пьесы, влюбчив, тратит массу денег и всегда говорит вздор. Учится плохо.
3) Blagosvetlov’s daughter, only please, not Sasha. That name has already worn me out in "Ivanov." If the son is Boris, then let the daughter be Nastya. (Let us raise Borya and Nastya a monument not made by hands...) Nastya is twenty-three or twenty-four. She is superbly educated, knows how to think... Petersburg bores her, the country bores her too. She has never once been in love. She is lazy, likes to philosophize, reads books lying down; she wants to marry only for the sake of variety and so as not to be left an old maid. She says she could fall in love only with an interesting man. For a Pushkin or an Edison she would marry with pleasure – she would fall in love – but she’ll go to a good man only out of boredom: she’ll respect a husband and love her children. Having seen and heard the Wood Demon, she gives herself over to passion to the nec plus ultra to the utmost degree (Latin)., to convulsions, to foolish, causeless laughter. Powder dampened by the Petersburg fog dries out under the sun and flares up with terrible force... I’ve thought up a phenomenal love scene.
3) Дочь Благосветлова, но только, пожалуйста, не Саша. Это имя мне надоело уже в "Иванове". Коли сын Борис, то дочка пусть будет Настя. (Пусть мы Боре и Насте воздвигнем памятник нерукотворный...) Насте 23–24 года. Она отлично образованна, умеет мыслить... Петербург ей скучен, деревня тоже. Не любила ни разу в жизни. Ленива, любит философствовать, читает книги лежа; хочет выйти замуж только ради разнообразия и чтобы не остаться в старых девах. Говорит, что может влюбиться только в интересного человека. За Пушкина или Эдисона она вышла бы с удовольствием, она бы влюбилась, но за хорошего человека она пойдет только от скуки: мужа будет уважать, а детей любить. Увидев и послушав Лешего, она отдается страсти до nec plus ultra крайней степени (лат.)., до судорог, до глупого, беспричинного смеха. Порох, подмоченный петербургской тундрой, высыхает под солнцем и вспыхивает с страшной силой... Любовное объяснение я придумал феноменальное.
4) Anuchin, an old man. He considers himself the happiest man alive. His sons have made their way in the world, his daughters are married, and he himself is a free bird. He has never doctored himself, never gone to law, never worn any decorations, forgets to wind his watch, and is everybody’s friend. He sups heartily, sleeps splendidly, drinks a great deal without consequence, is cross about his old age, and cannot bring himself to think about death. There was a time when he moped and grumbled, had a poor appetite, and took an interest in politics, but chance saved him: once, on some occasion about ten years ago, he had to beg everyone’s pardon at a zemstvo assembly – after that he suddenly felt cheerful, wanted to eat, and, being a subjective nature, sociable to the marrow of his bones, arrived at the conclusion that absolute sincerity, on the order of public confession, is a cure for every illness. This cure he recommends to everyone, Blagosvetlov among others.
4) Анучин, старик. Считает себя самым счастливым человеком в свете. Сыновья его в люди вышли, дочки замужем, а сам он – вольная птица. Никогда не лечился, никогда не судился, орденов не носил, забывает часы заводить и со всеми приятель. Ужинает плотно, спит отлично, пьет много и без последствий, на старость свою сердится, о смерти не умеет думать. Когда-то хандрил и брюзжал, имел плохой аппетит и интересовался политикой, но случай спас его; однажды по какому-то поводу, лет 10 тому назад, ему пришлось на земском собрании попросить у всех прощения – после этого он вдруг почувствовал себя весело, захотел есть и, как натура субъективная, общественная до мозга костей, пришел к тому заключению, что абсолютная искренность, вроде публичного покаяния, есть средство от всех болезней. Это средство рекомендует он всем, между прочим, и Благосветлову.
5) Viktor Petrovich Korovin, a landowner of about thirty to thirty-three, the Wood Demon. A poet, a landscape-lover, one who feels nature with terrible intensity. Once, still a schoolboy, he planted a little birch in his yard; when it turned green and began swaying in the wind, rustling and casting a small shadow, his soul filled with pride: he had helped God make a new birch, he had made it so that there was one more tree on the earth! From this sprang the beginning of his singular creative work. He embodies his idea not on canvas, not on paper, but on the earth, not in dead paint, but in living organisms... A tree is beautiful, but that is not all – it has a right to life, it is as necessary as water, as the sun, as the stars. Life on earth is unthinkable without trees. Forests determine climate, climate affects the character of people, and so on and so forth. There is neither civilization nor happiness where forests crack under the axe, where the climate is harsh and hard, where people too are harsh and hard... The future is dreadful! Nastya likes him not for his idea, which is alien to her, but for his talent, for his passion, for the broad sweep of his idea... She likes that his mind has swept across the whole of Russia and ten centuries ahead. When he runs to her father and, in tears, sobbing, implores him not to sell his forest for timber, she laughs with rapture and happiness at having at last seen a man she never believed existed before, when she used to recognize his features only in daydreams and in novels...
5) Виктор Петрович Коровин, помещик лет 30–33, Леший. Поэт, пейзажист, страшно чувствующий природу. Как-то, будучи еще гимназистом, он посадил у себя во дворе березку; когда она позеленела и стала качаться от ветра, шелестеть и бросать маленькую тень, душа его наполнилась гордостью: он помог богу создать новую березу, он сделал так, что на земле стало одним деревом больше! Отсюда начало его своеобразного творчества. Он воплощает свою идею не на полотне, не на бумаге, а на земле, не мертвой краской, а организмами... Дерево прекрасно, но мало этого, оно имеет право на жизнь, оно нужно, как вода, как солнце, как звезды. Жизнь на земле немыслима без деревьев. Леса обусловливают климат, климат влияет на характер людей и т. д., и т. д. Нет ни цивилизации, ни счастья, если леса трещат под топором, если климат жёсток и черств, если люди тоже жёстки и черствы... Будущее ужасно! Насте нравится он не за идею, которая ей чужда, а за талант, за страсть, за широкий размах идеи... Ей нравится, что он размахнулся мозгом через всю Россию и через десять веков вперед. Когда он прибегает к ее отцу и со слезами, всхлипывая, умоляет его, чтобы он не продавал своего леса на сруб, она хохочет от восторга и счастья, что наконец увидела человека, в которого не верила раньше, когда узнавала его черты в мечтах и в романах...
6) Galakhov, a contemporary of the Wood Demon, but already a state councillor, a very rich man, who serves alongside Skalkovsky. An official to the marrow of his bones, and he can in no way rid himself of this officialdom of his, for it has been inherited from his grandfathers along with his flesh and blood... He wants to live by the heart, but doesn’t know how. He tries to understand nature and music, but doesn’t understand them. An honest and sincere man, one who understands that the Wood Demon is above him and openly admits as much. He wants to marry for love, thinks he is in love, tunes himself to a lyrical pitch, but nothing comes of it. Nastya appeals to him only as a beautiful, intelligent girl, as a good wife, and nothing more.
6) Галахов, сверстник Лешего, но уже статский советник, очень богатый человек, служащий вместе с Скальковским. Чиновник до мозга костей и отделаться от этого чиновничества своего никак не может, ибо оно унаследовано от дедов с плотью и кровью... Хочется ему жить сердцем, но не умеет. Старается понимать природу и музыку, но не понимает. Человек честный и искренний, понимающий, что Леший выше его, и открыто сознающийся в этом. Хочет жениться по любви, думает, что он влюблен, настраивает себя на лирический тон, но ничего у него не выходит. Настя нравится ему только как красивая, умная девушка, как хорошая жена, и больше ничего.
7) Vasily Gavrilovich Volkov, brother of Blagosvetlov’s late wife. He manages the latter’s estate (having squandered his own in years gone by). He regrets that he never stole. He never expected that his Petersburg relations would understand his services so poorly. They don’t understand him, don’t want to understand him, and he regrets that he never stole. He drinks Vichy water and grumbles. He carries himself with an air of pride. He makes a point of not being afraid of generals. He shouts.
7) Василий Гаврилович Волков, брат покойной жены Благосветлова. Управляет именьем последнего (свое прожил во время оно). Жалеет, что не крал. Он не ожидал, что петербургская родня так плохо будет понимать его заслуги. Его не понимают, не хотят понять, и он жалеет, что не крал. Пьет виши и брюзжит. Держит себя с гонором. Подчеркивает, что не боится генералов. Кричит.
8) Lyuba, his daughter. She is the one who worries about earthly things. Hens, ducks, knives, forks, the barnyard, the "Niva" premium print that needs to be framed, entertaining guests, dinners, suppers, tea – these are her sphere. She takes it as a personal insult if anyone but her undertakes to pour the tea: "So then, I’m not needed in this house any more?" She dislikes those who squander money and don’t occupy themselves with useful work. She reveres Galakhov for his solid, practical qualities. You haven’t brought her on properly. She ought to come out of the depths of the garden agitated and raise a cry: "How dare Marya and Akulina leave the young turkeys to spend the night in the dew?" or something of that sort. She is always strict. Strict with people and with ducks alike. Real housekeepers never admire the fruits of their own labor but, on the contrary, try to prove that their life is penal servitude, that there’s never a moment’s rest, God forgive the expression, that everyone else sits with folded hands and only she, poor thing, wears herself to the bone... She scolds Nastya and Boris for living off others, and is afraid of Blagosvetlov.
8) Люба, его дочь. Эта о земном печется. Куры, утки, ножи, вилки, скотный двор, премия "Нивы", которую нужно вставить в раму, угощение гостей, обеды, ужины, чай – ее сфера. Считает личным оскорблением для себя, если кто-нибудь вместо нее берется наливать чай: "А, стало быть, я уж не нужна в этом доме?" Не любит тех, кто сорит деньгами и не занимается делом. Преклоняется перед Галаховым за его положительность. Вы не так ее выпустили. Нужно, чтоб она вышла из глубины сада взволнованная и подняла крик: "Как смели Марья и Акулина оставить индюшат ночевать в росе?" или что-нибудь вроде. Она всегда строгая. Строга и с людьми и с утками. Настоящие хозяйки никогда не восхищаются делами рук своих, а, напротив, стараются доказать, что жизнь у них каторжная, отдохнуть, прости господи, некогда, все сидят сложа руки и только она, бедная, выбивается из сил... Настю и Бориса отчитывает за дармоедство, а Благосветлова боится.
10) The wanderer Feodosy, an old man of eighty, but not yet gray. A soldier from the reign of Nicholas I, he served in the Caucasus and speaks Lezgian. A sanguine sort. He loves anecdotes and cheerful talk; he bows down to everyone’s feet, kisses them on the shoulder, and kisses the ladies by force. A lay brother of the Athos monastery. In his lifetime he gathered together three hundred thousand roubles and sent every last kopeck of it to the monastery, while he himself lives as a beggar. He plays the fool and the rascal without standing on ceremony for anyone’s rank or position.
10) Странник Феодосии, старик 80 лет, но еще не седой. Николаевский солдат, служил на Кавказе и говорит по-лезгински. Сангвиник. Любит анекдоты и веселые разговоры; кланяется всем в ноги, целует в плечико и насильно целует дам. Послушник Афонского монастыря. Собрал на своем веку 300 тысяч и все до копейки отослал в монастырь, сам же нищенствует. Пускает дурака и подлеца, не стесняясь ни чином, ни местом.
So there’s your whole playbill. No later than Christmas you’ll have my material for the first act. I won’t touch Blagosvetlov. He and Galakhov are yours, I renounce them; a good half of Nastya is yours. I can’t manage her alone. Boris doesn’t matter much, he isn’t hard to master. The Wood Demon is mine up through the fourth act, and in the fourth act, up to the conversation with Blagosvetlov, he’s yours. In that conversation I’ll have to keep to the general tone of the figure, a tone you won’t catch.
Вот Вам и вся афиша. Не позже Рождества Вы получите мой материал для первого действия. Благосветлова я не трону. Он и Галахов Ваши, я от них отрекаюсь; добрая половина Насти Ваша. Я один с ней не справлюсь. Борис не важен, его одолеть не трудно. Леший до четвертого акта мой, а в четвертом до беседы с Благосветловым Ваш. В этой беседе я должен буду держаться общего тона фигуры, тона, которого Вы не поймаете.
The second act (the guests) you’ll begin again.
Второй акт (гости) начнете опять Вы.
Feodosy is an episodic figure who I think will be needed: I want the Wood Demon not to be alone on the stage, I want Blagosvetlov to feel himself surrounded by holy fools. I left out of the playbill Mlle Emilie, an old Frenchwoman, who is likewise enraptured by the Wood Demon. We need to show how gentlemen of the Wood Demon sort act on women. Emilie is a kindly old woman, a governess who hasn’t yet lost her spark. When she gets excited, she mixes French in with her Russian. Blagosvetlov’s patient nurse. She’s yours. For her I’ll leave gaps in the first scene...
Феодосии – эпизодическое лицо, которое, думаю, понадобится: мне хочется, чтобы Леший на сцене не был одинок, чтобы Благосветлов почувствовал себя окруженным юродивыми. Я пропустил в афише m-lle Эмили, старуху француженку, которая тоже в восторге от Лешего. Нужно показать, как гг. Лешие действуют на женщин. Эмили добрая старушка, гувернантка, не потерявшая еще своего электричества. Когда бывает возбуждена, мешает французский язык с русским. Терпеливая сиделка Благосветлова. Она Ваша. Для нее в первом явлении я оставлю пробелы...
I see Alexei Alexeyevich every day. From an architect he has turned into an auditor. Bogolepov has grown even more Bogolepov-like... Today one of the tellers, talking with me, called him "Saturday"...
Видаюсь каждый день с Алексеем Алексеевичем. Из архитектора он превратился в ревизора. Боголепов стал еще боголепнее... Сегодня один из счетчиков в разговоре со мной назвал его "субботой"...
If Jesus Christ had been more radical and said, "Love your enemy as yourself," he would not have said what he meant. "Neighbor" is a general concept, and "enemy" is a particular one. The trouble, after all, is not that we hate our enemies, of whom we have few, but that we don’t love our neighbors enough, of whom we have plenty, more than enough. "Love your enemy as yourself" is perhaps what Christ would have said had he been a woman. Women love to snatch bright, eye-catching particulars out of general concepts. Christ, though, who stood above his enemies, who took no notice of them, being a manly, even-tempered, and broadly thinking nature, hardly attached any importance to the distinctions among the particulars of the concept "neighbor." You and I are subjective. If someone speaks to us generally about animals, we at once think of wolves and crocodiles, or else of nightingales and pretty roe deer; but for a zoologist there is no difference between a wolf and a roe deer – for him it is too trifling. You’ve mastered the concept "the newspaper business" on a broad scale; the particulars that set the public astir seem trifling to you... You’ve mastered the general concept, and that is why the newspaper business has succeeded for you; while those people who have managed to make sense only of the particulars have gone under... It’s the same in medicine. Whoever doesn’t know how to think medically, and judges only by particulars, denies medicine; whereas Botkin, Zakharyin, Virchow, and Pirogov, unquestionably intelligent and gifted men, believe in medicine as in God, because they have grown up to the concept "medicine." It’s the same in belles-lettres too. The term "tendentiousness" has at its root precisely people’s inability to rise above particulars.
Если бы Иисус Христос был радикальнее и сказал: "Люби врага, как самого себя", то он сказал бы не то, что хотел. Ближний – понятие общее, а враг – частность. Беда ведь не в том, что мы ненавидим врагов, которых у нас мало, а в том, что недостаточно любим ближних, которых у нас много, хоть пруд пруди. "Люби врага, как самого себя", пожалуй, сказал бы Христос, если бы был женщиной. Женщины любят выхватывать из общих понятий яркие, бьющие в глаза частности. Христос же, стоявший выше врагов, не замечавший их, натура мужественная, ровная и широко думающая, едва ли придавал значение разнице, какая есть в частностях понятия "ближний". Мы с Вами субъективны. Если нам говорят, например, вообще про животных, то мы сейчас же вспоминаем про волков и крокодилов, или же про соловьев и красивых козулей; для зоолога же не существует разницы между волком и козулей: для него она слишком ничтожна. Понятие "газетное дело" Вы усвоили себе в широкой степени; частности, которые заставляют волноваться публику, Вам представляются ничтожными... Вы усвоили себе общее понятие, и потому газетное дело удалось Вам; те же люди, которые сумели осмыслить только частности, потерпели крах... В медицине то же самое. Кто не умеет мыслить по-медицински, а судит по частностям, тот отрицает медицину; Боткин же, Захарьин, Вирхов и Пирогов, несомненно, умные и даровитые люди, веруют в медицину, как в бога, потому что выросли до понятия "медицина". То же самое и в беллетристике. Термин "тенденциозность" имеет в своем основании именно неуменье людей возвышаться над частностями.
However, I’m already filling up a third sheet. It’s night. Forgive me, please. My regards to all of yours.
Однако я исписываю уж 3-й лист. Ночь. Простите, пожалуйста. Поклон всем Вашим.
I am perfectly well.
Я совершенно здоров.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Don’t tell anyone about the play.
О пьесе никому не говорите.