To M. V. Kiseleva, 21 September 1886. Moscow.
М. В. Киселевой, 21 сентября 1886 г. Москва.
Headnote
1 Written in Moscow on 21 September 1886 to Maria Vladimirovna Kiseleva, a family friend and fellow writer at whose estate, Babkino, the Chekhovs summered. Interrupted by his young niece and nephew ("Yashenka and Yadenka"), Chekhov writes a long, chatty letter mixing literary business (a play for the Korsh theater, a novella for "Russkaya Mysl," stories for several papers) with comic complaints about money, bad cigarettes, and his makeshift life as a working writer-doctor. He answers a question about whether he has married (no), then runs through news of family and acquaintances – including his mother’s visits to "the long-nosed Efros" – before closing with an account of a visit from the painter Isaac Levitan, freshly back from the theater and already pining for Babkino.
2 The letter is a vivid, self-deprecating snapshot of Chekhov at twenty-six: overworked, broke, newly minted as a minor celebrity after a book’s modest success, and still practicing medicine on the side. Its closing vignette of Levitan – restless, theatrical, and already nostalgic for the countryside – is a small, affectionate portrait of one of Chekhov’s closest friends.
21 September 1886. Moscow.
21 сентября 1886 г. Москва.
’86, IX, 21.
86, IX, 21.
In order to have the right to sit in my own room and not with the guests, I hasten to settle down to writing. Next in line is a letter to you, much-esteemed and kind Maria Vladimirovna. Imagine: Yashenka and Yadenka have come! If you find scrawls in this letter, know that Yashenka has been interfering, so that she should dream of Merliton!
Чтобы иметь право сидеть у себя в комнате, а не с гостями, спешу усесться за писанье. На очереди – письмо к Вам, многоуважаемая и добрая Мария Владимировна. Представьте: Яшенька и Яденька пришли! Если найдете в этом письме каракули, то знайте, что Яшенька помешала, чтоб ей Мерлитон приснился!
First of all, many thanks to you for the excerpts from "Russkaya Mysl." I read them and thought: "I thank thee, God, that great writers have not yet died out in Russia!" Yes, our homeland is not growing poor... From your letter to my sister I gather that you too are beginning to compete for fame... (I mean Petersburg, and the sample stories on mythology.) Well, God help you! Literature is not like ruffe-fishing, so I am not envious...
Прежде всего большое Вам спасибо за выписки из "Русской мысли". Я читал и думал: "Благодарю тебя, боже, что на Руси еще не перевелись великие писатели!" Да, не оскудевает наша родина... Из письма Вашего к сестре я усматриваю, что и Вы начинаете конкурировать по части известности... (Я говорю про Питер и образцы рассказов по мифологии.) Что ж, помогай бог! Литература – не ерши, а потому я не завидую...
Though, mind you, it is no great sweetness to be a great writer. In the first place, life is gloomy... Work from morning to night, and little sense in it... Money – a cat’s tears’ worth... I don’t know how it is with Zola and Shchedrin, but with me it’s smoky and cold... They still only serve me cigarettes on holidays. Impossible cigarettes! Something stiff, damp, sausage-shaped. Before lighting up I light the lamp, dry the cigarette over it, and only then do I smoke, whereupon the lamp smokes and blackens, the cigarette crackles and darkens, and I burn my fingers... one could simply shoot oneself over it!
Впрочем, не велика сладость быть великим писателем. Во-первых, жизнь хмурая... Работы от утра до ночи, а толку мало... Денег – кот наплакал... Не знаю, как у Зола и Щедрина, но у меня угарно и холодно... Папиросы по-прежнему мне подают только в табельные дни. Папиросы невозможные! Нечто тугое, сырое, колбасообразное. Прежде чем закурить, я зажигаю лампу, сушу над ней папиросу и потом уж курю, причем лампа дымит и коптит, папироса трещит и темнеет, я обжигаю пальцы... просто хоть застрелиться в пору!
Money, I repeat, is scarcer than poetic talent. Receipts won’t begin until the 1st of October, and meanwhile I go about like a beggar on the church porch, asking for loans... I work, to put it in Sergei’s language, "awrfully," a "terrrible" word, a great deal! I am writing a play for Korsh (hm!), a novella for "Russkaya Mysl," stories for "Novoye Vremya," "Peterburgskaya Gazeta," "Oskolki," "Budilnik," and other organs. I write a great deal and long, but I dash about like a madman: I start one thing without finishing another... I still haven’t ordered the doctor’s shingle to be hung out, and yet I have to treat patients all the same! Brrr... I’m afraid of typhus!
Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1-го окт, а пока хожу на паперть и прошу взаймы... Работаю, выражаясь языком Сергея, ужжасно, тшшесное слово, много! Пишу пьесу для Корша (гм!), повесть для "Русской мысли", рассказы для "Нов вр", "Петерб газ", "Осколков", "Будильника" и прочих органов. Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое... Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр... Боюсь тифа!
Little by little I’m ailing, and bit by bit I’m turning into a dragonfly’s remains. If I should die before you, kindly hand over the cupboard to my direct heirs, who will lay their teeth on its shelves.
Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы.
I go about like a name-day celebrant, but judging by the critical looks the clerk-girl at "Budilnik" gives me, I am not dressed in the latest fashion, nor fresh out of the tailor’s. I ride not in a cab but on the horse-tram.
Хожу я именинником, но, судя по критическим взглядам, крые пускает на меня конторщица "Будильника", одет я не по последней моде и не с иголочки. Езжу не на извозчике, а на конке.
Still, authorship has its good sides too. In the first place, by the latest reports, my book is selling not badly; in the second, in October I shall have money; in the third, I am already beginning, little by little, to reap laurels: in the buffets people point fingers at me, they court me a little and treat me to sandwiches. Korsh caught me at his theater and the first thing he did was hand me a season ticket... The tailor Belousov bought my book, reads it aloud at home, and prophesies a brilliant future for me. My fellow doctors, when we meet, sigh, strike up talk of literature, and assure me they are sick to death of medicine. And so on.
Впрочем, писательство имеет и свои хорошие стороны. Во-первых, по последним известиям, книга моя идет недурно; во-вторых, в октябре у меня будут деньги; в-третьих, я уже понемножку начинаю пожинать лавры: на меня в буфетах тычут пальцами, за мной чуточку ухаживают и угощают бутербродами. Корш поймал меня в своем театре и первым делом вручил мне сезонный билет... Портной Белоусов купил мою книгу, читает ее дома вслух и пророчит мне блестящую будущность. Коллеги доктора при встречах вздыхают, заводят речь о литературе и уверяют, что им опостылела медицина. И т. д.
To your question, put to my sister: have I married? I answer: no, and I am proud of it. I am above marriage! The widow Khludova (who spits on her fingers) has arrived in Moscow. Save me, O seraphim of heaven!
На Ваш вопрос, заданный сестре: женился ли я? отвечаю: нет, чем и горжусь. Я выше женитьбы! Вдова Хлудова (плюющая на пальцы) приехала в Москву. Спасите меня, о неба серафимы!
Now about our mutual acquaintances... Mother and Father are alive and well. Alexander lives in Moscow. Kokosha is where he was before the trip to Babkino. Ivan is thriving at his school. Ma-Pa sees the long-nosed Efros, gives lessons at the dairy for 7 kopecks a lesson, and takes geography lessons from Bogemsky, which she dares to teach herself. God, why don’t I teach Chinese? Auntie is matchmaking her to some Pereshivkin fellow, who earns 125 rubles. The little fool won’t agree... Bogemsky, otherwise known as Finik, draws vignettes at 3 rubles apiece, courts Yadenka a little, calls on Lyudmilochka, bores the whole world with philosophy, and hurries to bungle out another story for "Detsky Otdykh." A propos: what bad company you keep! Politkovskaya, Bogemsky... I would shoot myself. Levitan has been whirled up in a vortex, Olga regrets not having married Matvei, and so on. Nelli has arrived and is going hungry. The baroness has given birth to a child. I am glad for the father... Word has it that Madame Sakharova is endlessly happy... Oh, unhappy woman!
Теперь о наших общих знакомых... Мать и батька живы и здравы. Александр живет в Москве. Кокоша там же, где был и до поездки в Бабкино. Иван благоденствует у себя в школе. Ma-Па видается с длинноносой Эфрос, дает в молочной уроки по 7 коп. за урок и берет у Богемского уроки по географии, которую дерзает преподавать. Боже, отчего я не преподаю китайского языка? Тетка сватает ее за какого-то Перешивкина, получающего 125 р. Дурочка, не соглашается... Богемский, он же финик, рисует виньетки по 3 руб. за штуку, ухаживает слегка за Яденькой, бывает у Людмилочки, надоедает всему миру философией и спешит съерундить другой рассказ в "Детский отдых". A propos: какое у Вас дурное общество! Политковская, Богемский... Я бы застрелился. Левитан закружился в вихре, Ольга жалеет, что не вышла за Матвея, и т. д. Нелли приехала и голодает. У баронессы родилось дитё. Я рад за отца... Про m-me Сахарову слышно, что она бесконечно счастлива... О, несчастная!
The other day at the "Hermitage," for the first time in my life, I ate oysters... Little that was tasty about it. Leaving aside the Chablis and the lemon, it’s downright disgusting. The end of the letter approaches. Farewell, and give my bows to Alexei Sergeevich, Vasilisa, Sergei, and Elizaveta Alexandrovna. Six or seven more months and – spring! Time to get the hooks and fish-traps ready. Farewell, and believe the hypocrite
На днях в "Эрмитаже", первый раз в жизни, ел устриц... Вкусного мало. Если исключить шабли и лимон, то совсем противно. Приближается конец письму. Прощайте и поклонитесь Алексею Сергеевичу, Василисе, Сергею и Елиз Александровне. Еще 6–7 месяцев и – весна! Пора приготовлять крючки и верши. Прощайте и верьте лицемеру
when he says that he is devoted with his whole soul to your whole family.
когда он говорит, что всей душой предан всей Вашей семье.
I had scarcely finished the letter when the bell rang and... I beheld the brilliant Levitan. A rascally little cap, a dandyish suit, a worn-out look... He has been to "Aida" twice, to "Rusalka" once, has ordered frames, has nearly sold his studies... He says it’s tedium, tedium, and tedium...
Едва я кончил письмо, как звякнул звонок и... я увидел гениального Левитана. Жульническая шапочка, франтовской костюм, истощенный вид... Был он 2 раза на "Аиде", раз на "Русалке", заказал рамы, почти продал этюды... Говорит, что тоска, тоска и тоска...
"God knows what I’d give just to spend a couple of days in Babkino!" he exclaims, having apparently forgotten how he was moaning these last days.
– Бог знает, что дал бы, только побывать бы денька 2 в Бабкине! – восклицает он, вероятно, забыв, как он ныл в последние дни.