To A. S. Suvorin, 4 May 1889. Sumy.
А. С. СУВОРИНУ, 4 мая 1889 г. Сумы.
Headnote
1 Written from the Lintvaryova estate at Sumy on 4 May 1889 to Alexei Sergeyevich Suvorin, the publisher and Chekhov’s regular correspondent and patron, who was then traveling abroad. It is a long, digressive letter in Chekhov’s characteristic mixed register: an extended lyrical opening on the Sumy spring, a serious self-diagnosis in response to a charge of laziness, literary and theatrical news, and a run of short closing items and errands typical of his letters to Suvorin.
2 The letter opens (3) with a set-piece description of the garden and countryside at Sumy – flowering fruit trees compared to brides, nightingales and cockchafers, moonlit nights – which Chekhov uses to frame a meditation on indifference (ravnodushie) as a necessary, even admirable, quality in a just and clear-sighted person. He then (4) takes up, at some length, Suvorin’s charge that he has grown lazy, denying it and offering instead a "psycho-organic" account of his own temperament: an even, low-burning creative fire that produces steady work but neither dazzling excess nor total idleness, and a recent two-year spell of indifference toward publication, reviews, and literary gossip that he attributes to stagnation in his personal rather than professional life. He compares himself unfavorably in temperament, though not modestly in talent, to Goncharov.
3 The middle of the letter (5-11) is literary and theatrical news: the first act of "The Wood Demon" ("Леший") is finished and the play should be ready by June, though Chekhov fears the censor; a novel in progress is described as closer to his heart than the play; a promised vaudeville for the actor Varlamov has been written and sent off same-day, offered as proof against the charge of laziness; a request that Suvorin note Ecclesiastes as Goethe’s inspiration for "Faust"; praise for the tone of a letter Suvorin had apparently written about one Likhachev; an account of a poor provincial production of "A Second Youth" at the Sumy theater that Chekhov likens to a play about servants, with news that "Tatyana Repina" and "Ivanov" are also to be staged there; a request that Suvorin send him a printed copy of "Tatyana Repina"; and two brief items on his brothers – pleasure that his brother Alexander’s rival playwright sibling(-in-craft) is struggling with his own play after having condescended to Chekhov’s, and a note of concern that Alexander himself, also attempting playwriting, is inexperienced and overloading his revisions with false effects.
6 No corrupted or garbled text was found in this letter, and no editorial gap markers appear in the source.
May 4.
4 май.
I am writing to you, dear Alexei Sergeyevich, having just come back from hunting: I was catching crayfish. The weather is wonderful. Everything is singing, blooming, dazzling with beauty. The garden is already quite green, even the oaks have come into leaf. The trunks of the apple, pear, cherry, and plum trees have been painted white against worms, and all these trees blossom white, so that they are strikingly like brides at their wedding: white dresses, white flowers, and such an innocent look, as if they were ashamed of being looked at. Every day billions of creatures are born. Nightingales, bitterns, cuckoos, and other feathered creatures cry without ceasing day and night, accompanied by frogs. Every hour of the day and night has some peculiarity of its own. Thus, around eight in the evening there stands in the garden a positive roar from the cockchafers... The nights are moonlit, the days bright... For all this my spirits are good, and if it weren’t for the coughing painter and the mosquitoes, against which not even Elpe’s recipe helps, I would be a perfect Potemkin. Nature is a very good sedative. It reconciles one, that is, it makes a person indifferent. And in this world one must be indifferent. Only indifferent people are capable of seeing things clearly, of being just, and of working – though of course this applies only to intelligent and noble people; egoists and empty people are indifferent enough as it is.
Пишу Вам, дорогой Алексей Сергеевич, вернувшись с охоты: ловил раков. Погода чудесная. Всё поет, цветет, блещет красотой. Сад уж совсем зеленый, даже дубы распустились. Стволы яблонь, груш, вишен и слив выкрашены от червей в белую краску, цветут все эти древеса бело, отчего поразительно похожи на невест во время венчания: белые платья, белые цветы и такой невинный вид, точно им стыдно, что на них смотрят. Каждый день родятся миллиарды существ. Соловьи, бугаи, кукушки и прочие пернатые твари кричат без умолку день и ночь, им аккомпанируют лягушки. Каждый час дня и ночи имеет какую-либо свою особенность. Так, в девятом часу вечера стоит в саду буквально рев от майских жуков... Ночи лунные, дни яркие... Сего ради, настроение у меня хорошее, и если б не кашляющий художник и не комары, от которых не помогает даже рецептура Эльпе, то я был бы совершенным Потемкиным. Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, т. е. делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным. Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать – конечно, это относится только к умным и благородным людям; эгоисты же и пустые люди и без того достаточно равнодушны.
You write that I have grown lazy. That does not mean I have become lazier than I was. I work now just as much as I worked three to five years ago. To work, and to have the look of a working man, in the intervals from nine in the morning until dinner and from evening tea until bedtime, has become a habit with me, and in this respect I am a civil servant. And if my work does not produce two novellas a month, or ten thousand a year in income, the fault is not laziness but my psycho-organic makeup: for medicine I do not love money enough, and for literature I lack passion, and hence talent. In me the fire burns evenly and languidly, without flare-ups or crackling, and that is why it never happens that I write three or four printer’s sheets in a single night, or, carried away by the work, keep myself from going to bed when I want to sleep; and so I commit neither outstanding follies nor notable feats of cleverness. I am afraid that in this respect I am very like Goncharov, whom I do not love and who is ten heads above me in talent. There is little passion; and add to this a psychopathy of this kind: for no reason at all, these two years now, I have fallen out of love with seeing my works in print, have grown indifferent to reviews, to talk about literature, to gossip, successes, failures, to large fees – in a word, have become a perfect fool. There is some kind of stagnation in my soul. I explain it by a stagnation in my personal life. I am not disillusioned, not weary, not in low spirits, but simply everything has suddenly become somehow less interesting. I need to pour some powder under myself.
Вы пишете, что я обленился. Это не значит, что я стал ленивее, чем был. Работаю я теперь столько же, сколько работал 3–5 лет назад. Работать и иметь вид работающего человека в промежутки от 9 часов утра до обеда и от вечернего чая до сна вошло у меня в привычку, и в этом отношении я чиновник. Если же из моей работы не выходит по две повести в месяц или 10 тысяч годового дохода, то виновата не лень, а мои психико-органические свойства: для медицины я недостаточно люблю деньги, а для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работою, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать; не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на 10 голов. Страсти мало; прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того ни с сего, вот уже два года, я разлюбил видеть свои произведения в печати, оравнодушел к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, успехам, неуспехам, к большому гонорару – одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни. Я не разочарован, не утомился, не хандрю, а просто стало вдруг всё как-то менее интересно. Надо подсыпать под себя пороху.
I, if you can imagine it, have the first act of "The Wood Demon" ready. It has turned out not badly, though long. I feel far stronger than I did when I was writing "Ivanov." By the beginning of June the play will be ready. Look out, management! Five thousand are mine. The play is frightfully strange, and it astonishes me that such strange things come from my pen. Only I am afraid the censor won’t let it through. I am also writing a novel, which is more congenial to me and closer to my heart than "The Wood Demon," where I have to be cunning and play the fool. Yesterday evening I remembered that I had promised Varlamov to write a vaudeville for him. Today I wrote it and have already sent it off. You see what threshing is going on with me! And you write: grown lazy.
У меня, можете себе представить, готов первый акт "Лешего". Вышло ничего себе, хотя и длинно, Чувствую себя гораздо сильнее, чем в то время, когда писал "Иванова". К началу июня пьеса будет готова. Берегись, дирекция! Пять тысяч мои. Пьеса ужасно странная, и мне удивительно, что из-под моего пера выходят такие странные вещи. Только боюсь, что цензура не пропустит. Пишу и роман, который мне больше симпатичен и ближе к сердцу, чем "Леший", где мне приходится хитрить и ломать дурака. Вчера вечером вспомнил, что я обещал Варламову написать для него водевиль. Сегодня написал и уж послал. Видите, какая у меня молотьба идет! А Вы пишете: обленился.
So you have finally turned your attention to Solomon. When I used to speak to you of him, you would each time agree with a kind of indifference. In my opinion, "Ecclesiastes" gave Goethe the idea for writing "Faust."
Наконец-то Вы обратили внимание на Соломона. Когда я говорил Вам о нем, Вы всякий раз как-то равнодушно поддакивали. По моему мнению, "Экклезиаст" подал мысль Гёте написать "Фауста".
I liked the tone of your letter about Likhachev exceedingly. In my opinion, that letter could serve as a model for polemics of every kind.
Мне чрезвычайно понравился тон Вашего письма о Лихачеве. По-моему, это письмо может служить образцом для всякого рода полемики.
I was in Sumy at the theater and watched "A Second Youth." The actors were got up in such trousers and acted in such drawing rooms that instead of "A Second Youth" the result was "The Servants’ Hall." In the last act they beat a drum offstage. They are going to put on "Tatyana Repina" and "Ivanov." I shall go. I can just imagine what Adashev will be like!
Был я в Сумах в театре и смотрел "Вторую молодость". Актеры были в таких штанах и играли в таких гостиных, что вместо "Второй молодости" получилась "Лакейская". В последнем акте за сценою били в барабан. Будут ставить "Татьяну Репину" и "Иванова". Схожу. Воображаю, каков будет Адашев!
Send me my "Tatyana Repina," if it has already come out in print.
Пришлите мне мою "Татьяну Репину", если она уж вышла из печати.
My brother writes that he is worn out with his play. I am very glad. Let him suffer a while. He looked on so condescendingly in the theater at "Tatyana Repina" and my "Ivanov," and in the intervals drank cognac and graciously criticized. Everyone judges plays in a tone as though they were very easy to write. They do not know that it is hard to write a good play, and that writing a bad one is twice as hard and altogether uncanny. I should like the whole audience to merge into a single person, write a play, and have you and me, sitting in the "Lit. and Art." box, hiss that play off the stage.
Брат пишет, что он замучился со своей пьесой. Я очень рад. Пусть помучится. Он ужасно снисходительно смотрел в театре "Т Репину" и моего "Иванова", а в антрактах пил коньяк и милостиво критиковал. Все судят о пьесах таким тоном, как будто их очень легко писать. Того не знают, что хорошую пьесу написать трудно, писать же плохую пьесу вдвое трудней и жутко. Я хотел бы, чтобы вся публика слилась в одного человека и написала пьесу и чтобы я и Вы, сидя в ложе "Лит И", эту пьесу ошикали.
Alexander is suffering from an excess of revisions. He is very inexperienced. I am afraid he has a great many false effects, that he is at war with them, and is wearing himself out in a fruitless struggle.
Александр страдает от изобилия переделок. Он очень неопытен. Боюсь, что у него много фальшивых эффектов, что он воюет с ними и изнывает в бесплодной борьбе.
Bring me some forbidden little books and newspapers from abroad. If it weren’t for the painter, I would have gone with you.
Привезите мне из-за границы запрещенных книжек и газет. Если б не живописец, то я поехал бы с Вами.
God acts wisely: he took Tolstoy and Saltykov to the next world and in that way reconciled what had seemed to us irreconcilable. Now both are rotting, and both are equally indifferent. I hear people rejoicing at Tolstoy’s death, and this rejoicing strikes me as a great atrocity. I do not believe in the future of those Christians who, while hating gendarmes, at the same time welcome another’s death and see in death a delivering angel. You cannot imagine how utterly repellent it becomes when women rejoice over this death.
Бог делает умно: взял на тот свет Толстого и Салтыкова и таким образом помирил то, что нам казалось непримиримым. Теперь оба гниют, и оба одинаково равнодушны. Я слышу, как радуются смерти Толстого, и мне эта радость представляется большим зверством. Не верю я в будущее тех христиан, которые, ненавидя жандармов, в то же время приветствуют чужую смерть и в смерти видят ангела-избавителя. Вы не можете себе представить, до чего выходит противно, когда этой смерти радуются женщины.
When will you be back from abroad? Where will you go afterward?
Когда Вы вернетесь из-за границы? Куда потом поедете?
Can it really be that I shall sit on the bank of the Psyol until autumn itself? Oh, that is dreadful! Spring, after all, will not last long.
Неужели я до самой осени буду сидеть на берегу Псла? О, это ужасно! Ведь весна недолго будет продолжаться.
Lensky is calling me to go with him on tour to Tiflis. I would go, if it weren’t for the painter, whose affairs are not brilliant.
Ленский зовет меня ехать с ним на гастроли в Тифлис. Поехал бы, коли б не живописец, дела которого не блестящи.
Tell Anna Ivanovna that I wish her with all my heart the merriest of journeys.
Скажите Анне Ивановне, что я ей от всего сердца желаю самого веселого путешествия.
If you play roulette, put down 25 francs for me, for my luck.
Если будете играть в рулетку, то поставьте за меня на мое счастье 25 франков.
Well, God grant you health and all good things.
Ну, дай бог Вам здоровья и всего хорошего.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.