To A. S. Suvorin, 30 December 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 30 декабря 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 30 December 1888 to Alexei Suvorin, this is one of Chekhov’s longest and most substantial letters, and one of his most important statements on his own dramatic craft. After a brief opening on the casting and rehearsal prospects for Suvorin’s "Tatyana Repina," Chekhov turns to an urgent, point-by-point defense of his play "Ivanov" against the charge – apparently raised by Suvorin, the director, and the actress Maria Savina together – that its hero Ivanov reads as an unmotivated "scoundrel" and its secondary figure, Dr. Lvov, as an unintended "great man." What follows is a sustained, essay-length self-analysis of both characters and of the play’s two female roles, amounting to Chekhov’s fullest surviving account of how he understood his own dramatic characterization – before the letter pivots back to practical theater business, New Year’s greetings, and a report that his sister has fallen gravely ill, then closes with two further afterthoughts appended once he had reread what he’d written.
2 Structurally the letter falls into three movements. The first (3-4) is brief: a note on "Tatyana Repina" casting news via Nikulina and Sabinin, followed by Chekhov’s alarmed reaction to the report that his collaborators read Ivanov as a motiveless scoundrel and Lvov as unintentionally heroic – if so, he says flatly, "my ’Ivanov’ is worthless" and the play cannot be staged as it stands. The second and by far the longest movement (5-19) is the craft essay proper: a section-by-section dissection of Ivanov (5-11), tracing his type (an ordinary, once-idealistic nobleman burned out by the specifically Russian pattern of excitability followed by exhaustion), his inability to understand his own change (6), his free-floating sense of guilt (7), his enemies – fatigue, boredom, guilt, loneliness, and life’s practical demands piling up regardless (8-9) – and a account of exhaustion’s characteristic jagged psychological curve, complete with Chekhov’s description of a graph he cannot reproduce in a letter (10-11). This is followed by an equally detailed dissection of Dr. Lvov (12-15) as a type of narrow, sanctimonious rectitude who sorts everyone into "saints and scoundrels" and cannot tolerate ambiguity, and then a shorter treatment of the play’s two women, Sarra (16) and Sasha (17-18), the latter analyzed with a notably clinical, almost zoological detachment as a woman who loves men specifically in their downfall. Chekhov closes the essay by declaring that if this characterization isn’t legible on stage, the fault is his alone, that no patchwork of "corrections and insertions" can fix it, and that he would sooner withdraw the play than let it be read as endorsing Lvov’s rigid moralism (19). The third movement (20-29) returns to practical matters and personal news in short, rapid bursts: an apology to two colleagues for a false alarm over the production, an admission the money mattered more than glory (20), a boast of future earnings (21), objections to specific casting choices for the count and for Ivanov himself (22-23), a mock-exhausted sign-off (24), New Year’s greetings and a wry joke about drinking cheap wine instead of champagne (25-26), a sudden, sober report that his sister and the family’s cook have both fallen ill with fever and aches, with Chekhov fearing typhus (27), an apology for the letter’s length, closing regards, and signature (28-29). The letter then continues with two further afterthoughts Chekhov appends after rereading it: a cryptic closing line about "iron in the blood" (30), and an extended final note (31-33) explaining and defending his repeated use of the word "Russian" in describing Ivanov’s psychology – contrasting Russian excitability-then-exhaustion with what he characterizes as steadier German and French temperaments – before a concluding declaration that Ivanov and Lvov are, to him, living people born of real observation, and a final, uncharacteristically humble admission that if they read as lifeless on the page, "it is too soon for me to take up plays."
30 Dec.
30 дек.
Nikulina thanks you for the corrections. Sabinin is playing Gorev. Rehearsals haven’t begun yet. That the play will be a success I’m certain, for the actors’ eyes are bright and their faces aren’t treacherous – which means they like the play and believe in its success themselves. Nikulina invited me to dinner. My thanks to you.
Никулина благодарит Вас за поправки. Сабинина играет Горев. Репетиции еще не начались. В том, что пьеса будет иметь успех, я уверен, ибо глаза у актеров ясные и лица не предательские – это значит, что пьеса им нравится и что они сами верят в успех. Никулина приглашала обедать. Благодарю Вас.
The director considers Ivanov a superfluous man in the Turgenev vein; Savina asks: why is Ivanov a scoundrel? You write: "Ivanov needs to be given something that shows why two women throw themselves at him, and why he is a scoundrel and the doctor a great man." If the three of you have understood me so, it means my "Ivanov" is worthless. My wits have evidently gone begging, and I’ve written not at all what I meant to. If Ivanov comes out in my hands a scoundrel or a superfluous man, and the doctor a great man, if it’s not clear why Sarra and Sasha love Ivanov, then plainly my play hasn’t come off, and there can be no talk of staging it.
Режиссер считает Иванова лишним человеком в тургеневском вкусе; Савина спрашивает: почему Иванов подлец? Вы пишете: "Иванову необходимо дать что-нибудь такое, из чего видно было бы, почему две женщины на него вешаются и почему он подлец, а доктор – великий человек". Если Вы трое так поняли меня, то это значит, что мой "Иванов" никуда не годится. У меня, вероятно, зашел ум за разум, и я написал совсем не то, что хотел. Если Иванов выходит у меня подлецом или лишним человеком, а доктор великим человеком, если непонятно, почему Сарра и Саша любят Иванова, то, очевидно, пьеса моя не вытанцевалась и о постановке ее не может быть речи.
I understand my characters as follows. Ivanov, a nobleman, a university man, in no way remarkable; a nature quick to catch fire, hot-blooded, strongly inclined to enthusiasms, honest and direct, like most educated noblemen. He lived on his estate and served on the zemstvo. What he did and how he conducted himself, what occupied and carried him away, is plain from these words of his, addressed to the doctor (Act I, sc. 5): "Don’t you go marrying Jewesses, or hysterical women, or bluestockings....... don’t go to war single-handed against thousands, don’t tilt at windmills, don’t beat your head against walls... God keep you from all manner of rational farming, extraordinary schools, fiery speeches..." That is what lies in his past. Sarra, who witnessed his rational farming and his other undertakings, says of him to the doctor: "He is, Doctor, a remarkable man, and I’m sorry you didn’t know him two or three years ago. Now he’s low-spirited, silent, does nothing, but before... what a delight he was!" (Act I, sc. 7). His past is splendid, as is the past of most educated Russians. There is scarcely a Russian gentleman or university man who does not boast of his past. The present is always worse than the past. Why? Because Russian excitability has one specific property: it is quickly followed by exhaustion. A man, hot off the school bench, takes up a load beyond his strength, sets to work at once on schools, on the peasant, on rational farming, on the Herald of Europe, delivers speeches, writes to ministers, makes war on evil, applauds the good, loves not simply and however it happens but necessarily either a bluestocking, or a hysterical woman, or a Jewess, or even a prostitute whom he redeems, and so on and so forth... But he has scarcely lived to be thirty or thirty-five before he begins already to feel fatigue and boredom. He hasn’t yet got a decent moustache, but he’s already saying with authority: "Don’t marry, my dear fellow... Take my word for it." Or: "What, at bottom, is liberalism? Between you and me, Katkov was often right..." He is ready by now to deny the zemstvo, and rational farming, and science, and love... My Ivanov says to the doctor (Act I, sc. 5): "You, my dear friend, only finished your course last year, you’re still young and vigorous, but I am thirty-five. I have the right to advise you..." Such is the tone of these prematurely tired men. Further, sighing with authority, he counsels: "Don’t marry in such and such a way (see one of the extracts above), but choose yourself something ordinary, gray, without bright colors, without excess sound... Build your whole life, generally, on a pattern. The grayer and more monotonous the background, the better... And the life I have lived – how wearying it is!...ah, how wearying!"
Героев своих я понимаю так. Иванов, дворянин, университетский человек, ничем не замечательный; натура легко возбуждающаяся, горячая, сильно склонная к увлечениям, честная и прямая, как большинство образованных дворян. Он жил в усадьбе и служил в земстве. Что он делал и как вел себя, что занимало и увлекало его, видно из следующих слов его, обращенных к доктору (акт I, явл. 5): "Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках....... не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены... Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей..." Вот что у него в прошлом. Сарра, которая видела его рациональные хозяйства и прочие затеи, говорит о нем доктору: "Это, доктор, замечательный человек, и я жалею, что вы не знали его года два-три тому назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде... какая прелесть!" (I акт, явл. 7). Прошлое у него прекрасное, как у большинства русских интеллигентных людей. Нет или почти нет того русского барина или университетского человека, который не хвастался бы своим прошлым. Настоящее всегда хуже прошлого. Почему? Потому что русская возбудимость имеет одно специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость. Человек сгоряча, едва спрыгнув со школьной скамьи, берет ношу не по силам, берется сразу и за школы, и за мужика, и за рациональное хозяйство, и за "Вестник Европы", говорит речи, пишет министру, воюет со злом, рукоплещет добру, любит не просто и не как-нибудь, а непременно или синих чулков, или психопаток, или жидовок, или даже проституток, которых спасает, и проч. и проч... Но едва дожил он до 30–35 лет, как начинает уж чувствовать утомление и скуку. У него еще и порядочных усов нет, но он уж авторитетно говорит: "Не женитесь, батенька... Верьте моему опыту". Или: "Что такое в сущности либерализм? Между нами говоря, Катков часто был прав..." Он готов уж отрицать и земство, и рацион хозяйство, и науку, и любовь... Мой Иванов говорит доктору (I акт, 5 явл.): "Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право вам советовать..." Таков тон у этих преждевременно утомленных людей. Далее, авторитетно вздыхая, он советует: "Не женитесь вы так-то и так-то (зрите выше одну из выписок), а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков... Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше.......... А жизнь, которую я пережил, как она утомительна!...ах, как утомительна!"
Feeling physical fatigue and boredom, he does not understand what is happening to him or what has taken place. In dismay, he says to the doctor (Act I, sc. 3): "You say she’ll soon die, and yet I feel neither love nor pity, only some kind of emptiness, weariness... To anyone looking on from outside, this must seem dreadful, but I myself don’t understand what’s happening to my soul..." Finding themselves in such a position, narrow and dishonest people usually lay the whole blame on their surroundings, or else enroll themselves among the superfluous men and Hamlets and rest content with that; Ivanov, however, being a direct man, openly declares to the doctor and to the public that he does not understand himself: "I don’t understand, I don’t understand..." That he genuinely does not understand himself is plain from the great monologue in Act III, where, speaking face to face with the public and confessing before it, he even weeps!
Чувствуя физическое утомление и скуку, он не понимает, что с ним делается и что произошло. Ужасаясь, он говорит доктору (акт I, явл. 3): "Вы вот говорите, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление... Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно, сам же я не понимаю, что делается с моей душой..." Попав в такое положение, узкие и недобросовестные люди обыкновенно сваливают всю вину на среду или же записываются в штат лишних людей и гамлетов и на том успокаиваются, Иванов же, человек прямой, открыто заявляет доктору и публике, что он себя не понимает: "Не понимаю, не понимаю..." Что он искренно не понимает себя, видно из большого монолога в III акте, где он, беседуя с глазу на глаз с публикой и исповедуясь перед ней, даже плачет!
The change that has come over him offends his sense of decency. He looks for the causes outside himself and finds none; he begins to search within himself and finds only a vague feeling of guilt. This feeling is a Russian one. A Russian – whether someone in his house has died, or fallen ill, or he owes someone money, or is himself lending it – always feels himself guilty. All through the play Ivanov keeps talking about some guilt of his, and the feeling of guilt grows in him at every jolt. In Act I he says: "I am probably terribly guilty, but my thoughts are tangled, my soul is bound by some kind of laziness, and I haven’t the strength to understand myself..." In Act II he says to Sasha: "Day and night my conscience aches, I feel that I am deeply guilty, but in what exactly my guilt consists, I don’t understand..."
Перемена, происшедшая в нем, оскорбляет его порядочность. Он ищет причин вне и не находит; начинает искать внутри себя и находит одно только неопределенное чувство вины. Это чувство русское. Русский человек – умер ли у него кто-нибудь в доме, заболел ли, должен ли он кому-нибудь, или сам дает взаймы – всегда чувствует себя виноватым. Всё время Иванов толкует о какой-то своей вине, и чувство вины растет в нем при каждом толчке. В I акте он говорит: "Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какою-то ленью, и я не в силах понимать себя..." Во II акте он говорит Саше: "День и ночь болит моя совесть, чувствую, что глубоко виноват, но в чем собственно моя вина, не понимаю..."
To fatigue, boredom, and the feeling of guilt add one more enemy. This is loneliness. Were Ivanov a clerk, an actor, a priest, a professor, he would have grown used to his position. But he lives on his estate. He is out in the district. The people around him are either drunkards, or card-players, or men like the doctor... None of them cares about his feelings or the change in him. He is alone. Long winters, long evenings, an empty garden, empty rooms, a grumbling count, an ailing wife... There is nowhere to go. And so every minute he is tormented by the question: where is he to turn?
К утомлению, скуке и чувству вины прибавьте еще одного врага. Это – одиночество. Будь Иванов чиновником, актером, попом, профессором, то он бы свыкся со своим положением. Но он живет в усадьбе. Он в уезде. Люди – или пьяницы, или картежники, или такие, как доктор... Всем им нет дела до его чувств и перемены в нем. Он одинок. Длинные зимы, длинные вечера, пустой сад, пустые комнаты, брюзжащий граф, больная жена... Уехать некуда. Поэтому каждую минуту его томит вопрос: куда деваться?
Now the fifth enemy. Ivanov is exhausted, does not understand himself, but life has no concern with any of this. It presents its lawful demands to him, and he, like it or not, must settle its questions. An ailing wife – a question; a heap of debts – a question; Sasha throwing herself at his neck – a question. How he settles all these questions ought to be plain from the monologue in Act III and from the substance of the last two acts. People like Ivanov do not settle questions, they fall beneath their weight. They lose themselves, throw up their hands, grow nervous, complain, commit follies, and finally, giving free rein to their flabby, slack nerves, lose their footing and pass into the ranks of the "broken" and the "misunderstood."
Теперь пятый враг. Иванов утомлен, не понимает себя, но жизни нет до этого никакого дела. Она предъявляет к нему свои законные требования, и он, хочешь не хочешь, должен решать вопросы. Больная жена – вопрос, куча долгов – вопрос, Саша вешается на шею – вопрос. Как он решает все эти вопросы, должно быть видно из монолога III акта и из содержимого двух последних актов. Такие люди, как Иванов, не решают вопросов, а падают под их тяжестью. Они теряются, разводят руками, нервничают, жалуются, делают глупости и в конце концов, дав волю своим рыхлым, распущенным нервам, теряют под ногами почву и поступают в разряд "надломленных" и "непонятых".
Disillusionment, apathy, nervous slackness, and exhaustion are the inevitable consequence of excessive excitability, and such excitability is present in our youth to an extreme degree. Take literature. Take the present day... Socialism is one form of excitement. Where is it now? It is in Tikhomirov’s letter to the Tsar. The socialists have gotten married and taken to criticizing the zemstvo. Where is liberalism? Even Mikhailovsky says all the pieces on the board have gotten mixed up now. And what of all our Russian enthusiasms? The war wore everyone out, Bulgaria wore everyone out to the point of irony, Zucchi wore everyone out, and operetta too... Exhaustion (Dr. Bertenson will confirm this) does not show itself only in whining or a sense of boredom. The life of an exhausted man cannot be represented like this: [a straight line]. It is very uneven. Exhausted people do not lose the capacity for excitement in the highest degree, only it does not last long, and after each excitement a still greater apathy sets in. Graphically it could be represented like this:
Разочарованность, апатия, нервная рыхлость и утомляемость являются непременным следствием чрезмерной возбудимости, а такая возбудимость присуща нашей молодежи в крайней степени. Возьмите литературу. Возьмите настоящее... Социализм – один из видов возбуждения. Где же он? Он в письме Тихомирова к царю. Социалисты поженились и критикуют земство. Где либерализм? Даже Михайловский говорит, что все шашки теперь смешались. А чего стоят все русские увлечения? Война утомила, Болгария утомила до иронии, Цукки утомила, оперетка тоже... Утомляемость (это подтвердит и д-р Бертенсон) выражается не в одном только нытье или ощущении скуки. Жизнь утомленного человека нельзя изобразить так:. Она очень не ровна. Все утомленные люди не теряют способности возбуждаться в сильнейшей степени, но очень не надолго, причем после каждого возбуждения наступает еще большая апатия. Это графически можно изобразить так:
The fall downward, as you see, does not proceed along an inclined plane, but somewhat differently. Sasha declares her love; Ivanov cries out in rapture: "A new life!" – and by the next morning believes in this new life about as much as he believes in a house spirit (monologue, Act III); his wife insults him, he loses his temper, grows excited, and hurls a cruel insult back at her. They call him a scoundrel. If this does not kill his flabby brain outright, he grows excited and pronounces sentence on himself.
Падение вниз, как видите, идет не по наклонной плоскости, а несколько иначе. Объясняется Саша в любви. Иванов в восторге кричит: "Новая жизнь!", а на другое утро верит в эту жизнь столько же, сколько в домового (монолог III акта); жена оскорбляет его, он выходит из себя, возбуждается и бросает ей жестокое оскорбление. Его обзывают подлецом. Если это не убивает его рыхлый мозг, то он возбуждается и произносит себе приговор.
So as not to wear you out entirely, I pass on to Dr. Lvov. This is a type of the honest, direct, hot-blooded, but narrow and straight-line man. Of such people clever people say: "He’s a fool, but he has an honest feeling." Everything resembling breadth of outlook or spontaneity of feeling is foreign to Lvov. He is a walking formula, a tendency on legs. He looks at every phenomenon and every person through a narrow frame, judges everything with a preconceived mind. Whoever cries "Make way for honest labor!" he worships; whoever does not cry it is a scoundrel and a kulak. There is no middle ground. He was raised on Mikhailov’s novels; at the theater he saw on stage the "new people," that is, the kulaks and sons of the age depicted by the new playwrights, "men of acquisition" (Proporyev, Okhlyabyev, Navarygin, and so forth). He has taken this thoroughly to heart, so thoroughly that, reading Turgenev’s "Rudin," he cannot help asking himself: "Is Rudin a scoundrel or not?" Literature and the stage have so trained him that he approaches every person, in life and in literature alike, with this same question... Had he happened to see your play, he would have held it against you that you failed to state clearly whether Messrs. Kotelnikov, Sabinin, Adashev, and Matveyev are scoundrels or not. This question matters to him. It is not enough for him that all men are sinners. Give him, rather, saints and scoundrels!
Чтобы не утомить Вас до изнеможения, перехожу к доктору Львову. Это тип честного, прямого, горячего, но узкого и прямолинейного человека. Про таких умные люди говорят: "Он глуп, но в нем есть честное чувство". Всё, что похоже на широту взгляда или на непосредственность чувства, чуждо Львову. Это олицетворенный шаблон, ходячая тенденция. На каждое явление и лицо он смотрит сквозь тесную раму, обо всем судит предвзято. Кто кричит: "Дорогу честному труду!", на того он молится; кто же не кричит этого, тот подлец и кулак. Середины нет. Он воспитался на романах Михайлова; в театре видел на сцене "новых людей", т. е. кулаков и сынов века сего, рисуемых новыми драматургами, "людей наживы" (Пропорьев, Охлябьев, Наварыгин и проч.). Он намотал себе это на ус и так сильно намотал, что, читая "Рудина", непременно спрашивает себя: "Подлец Рудин или нет?" Литература и сцена так воспитали его, что он ко всякому лицу в жизни и в литературе подступает с этим вопросом... Если бы ему удалось увидеть Вашу пьесу, то он поставил бы Вам в вину, что Вы не сказали ясно: подлецы гг. Котельников, Сабинин, Адашев, Матвеев или не подлецы? Этот вопрос для него важен. Ему мало, что все люди грешны. Подавай ему святых и подлецов!
He arrived in the district already prejudiced. In every prosperous peasant he saw at once a kulak, and in the incomprehensible-to-him Ivanov, at once a scoundrel. A man has an ailing wife, and yet he drives out to visit a wealthy neighbor – isn’t that a scoundrel? He is plainly killing his wife in order to marry the rich woman...
В уезд приехал он уже предубежденный. Во всех зажиточных мужиках он сразу увидел кулаков, а в непонятном для него Иванове – сразу подлеца. У человека больна жена, а он ездит к богатой соседке – ну не подлец ли? Очевидно, убивает жену, чтоб жениться на богатой...
Lvov is honest, direct, and strikes without mercy, sparing no one. If need be, he will throw a bomb under a carriage, punch an inspector in the face, expose a scoundrel. Nothing will stop him. He never feels a twinge of conscience – for that is what makes him an "honest laborer," to execute the "dark forces"!
Львов честен, прям и рубит сплеча, не щадя живота. Если нужно, он бросит под карету бомбу, даст по рылу инспектору, пустит подлеца. Он ни перед чем не остановится. Угрызений совести никогда не чувствует – на то он "честный труженик", чтоб казнить "темную силу"!
Such people are needed, and most are likeable. To draw them as caricatures, even in the interests of the stage, is dishonest, and there’s no point in it besides. True, a caricature is sharper and therefore more easily grasped, but it is better to leave a portrait unfinished than to smear it...
Такие люди нужны и в большинстве симпатичны. Рисовать их в карикатуре, хотя бы в интересах сцены, нечестно, да и не к чему. Правда, карикатура резче и потому понятнее, но лучше не дорисовать, чем замарать...
Now as to the women. What do they love him for? Sarra loves Ivanov because he is a good man, because he is ardent, brilliant, and speaks as passionately as Lvov (Act I, sc. 7). She loves him while he is excited and interesting; but once he begins to grow blurred before her eyes and lose his definite outline, she no longer understands him, and by the end of Act III she says so directly and sharply.
Теперь о женщинах. За что они любят? Сарра любит Иванова за то, что он хороший человек, за то, что он пылок, блестящ и говорит так же горячо, как Львов (I акт, явл. 7). Любит она, пока он возбужден и интересен; когда же он начинает туманиться в ее глазах и терять определенную физиономию, она уж не понимает его и в конце третьего акта высказывается прямо и резко.
Sasha is a girl of the newest stamp. She is educated, intelligent, honest, and so on. In the absence of fish, even a crayfish will do, and so she singles out the thirty-five-year-old Ivanov. He is the best of the lot. She has known him since she was a little girl and watched at close hand his activity in the days before he was worn out. He is her father’s friend.
Саша – девица новейшей формации. Она образованна, умна, честна и проч. На безрыбье и рак рыба, и поэтому она отличает 35-летнего Иванова. Он лучше всех. Она знала его, когда была маленькой, и видела близко его деятельность в ту пору, когда он не был еще утомлен. Он друг ее отца.
She is one of those females whom the males win over not by brightness of plumage, not by suppleness, not by boldness, but by their complaints, their whining, their failures. She is a woman who loves men in the period of their downfall. No sooner had Ivanov’s spirits fallen than the girl was there at once. This is precisely what she had been waiting for. Consider: what a grateful, holy task is hers! She will resurrect the fallen man, set him on his feet, give him happiness... What she loves is not Ivanov but this task. Daudet’s Argenton said: life is not a novel! Sasha does not know this. She does not know that for Ivanov love is only a superfluous complication, one more blow to the back. And what happens? Sasha battles with Ivanov for a whole year, and still he does not rise again but sinks lower and lower.
Это самка, которую побеждают самцы не яркостью перьев, не гибкостью, не храбростью, а своими жалобами, нытьем, неудачами. Это женщина, которая любит мужчин в период их падения. Едва Иванов пал духом, как девица – тут как тут. Она этого только и ждала. Помилуйте, у нее такая благодарная, святая задача! Она воскресит упавшего, поставит его на ноги, даст ему счастье... Любит она не Иванова, а эту задачу. Аржантон у Додэ сказал: жизнь не роман! Саша не знает этого. Она не знает, что любовь для Иванова составляет только излишнее осложнение, лишний удар в спину. И что ж? Бьется Саша с Ивановым целый год, а он всё не воскресает и падает всё ниже и ниже.
My fingers ache, I am finishing... If all of the above is not to be found in the play, then there can be no talk of staging it. That would mean I have written not what I meant to. Take the play back. I have no wish to preach heresy from the stage. If the public leaves the theater with the conviction that Ivanovs are scoundrels and Doctor Lvovs are great men, then I shall have to hand in my resignation and throw my pen to the devil. Corrections and insertions will not help matters. No correction can bring a great man down from his pedestal, and no insertion can turn a scoundrel into an ordinary sinful man. Sasha can be brought out more fully at the end, but to Ivanov and Lvov I can no longer add anything. I don’t know how. And if I do add something, I feel I shall only spoil it further. Trust my feeling in this – it is, after all, the author’s.
У меня болят пальцы, кончаю... Если всего вышеписанного нет в пьесе, то о постановке ее не может быть и речи. Значит, я написал не то, что хотел. Возьмите пьесу назад. Я не хочу проповедовать со сцены ересь. Если публика выйдет из театра с сознанием, что Ивановы – подлецы, а доктора Львовы – великие люди, то мне придется подать в отставку и забросить к чёрту свое перо. Поправками и вставками ничего не поделаешь. Никакие поправки не могут низвести великого человека с пьедестала, и никакие вставки не способны из подлеца сделать обыкновенного грешного человека. Сашу можно вывести в конце, но в Иванове и Львове прибавить уж больше ничего не могу. Не умею. Если же и прибавлю что-нибудь, то чувствую, что еще больше испорчу. Верьте моему чувству, ведь оно авторское.
I apologize to Potekhin and Yurkovsky for having troubled them for nothing. Let them forgive me. To be quite frank, what tempted me about staging the play was not glory, nor Savina... I was counting on making about a thousand rubles. But it’s better to borrow that thousand than to risk doing something foolish.
Извиняюсь перед Потехиным и Юрковским, что напрасно только беспокоил их. Пусть простят. Откровенно говоря, постановка пьесы соблазняла меня не славою, не Савиной... Я рассчитывал нажить около тысячи рублей. Но лучше взять эту тысячу взаймы, чем рисковать сделать глупость.
Don’t tempt me with success! Success, if I don’t die first, still lies ahead of me. I’ll wager that sooner or later I’ll wring six or seven thousand out of the management. Care to bet?
Не соблазняйте меня успехом! Успех у меня, коли не умру, еще впереди. Держу пари, что рано или поздно я сдеру с дирекции 6–7 тысяч. Хотите держать пари?
I would never for anything let Kiselevsky play the count! My play caused him no end of grief in Moscow already! He went about everywhere complaining that he was being made to play such a son of a bitch as my count. Why should I go and upset him all over again?
Киселевскому ни за что бы не дал играть графа! Моя пьеса причиняла ему в Москве немало огорчений! Он всюду ходил и жаловался, что его заставляют играть такого сукиного сына, как мой граф. Зачем же мне опять огорчать его?
They say it’s awkward – he’s already played it... But then how is it not awkward to hand Ivanov over to Sazonov or Dalmatov? Why, Davydov played Ivanov!
Говорят, неловко: он уж играл... Почему же это ловко отдать Иванова Сазонову или Далматову? Ведь Иванова играл Давыдов!
Ah, how I’ve worn you out with this letter! Enough, basta!
Ах, да и утомил же я Вас этим письмом! Шабаш, баста!
I wish you a happy New Year! Hurrah-a-a-a!
Поздравляю Вас с Новым годом! Ура-а-а-а!
Lucky you, you’ll be drinking, or have already drunk, real champagne, while I drink dishwater!
Счастливцы, Вы будете пить или уже пили настоящее шампанское, а я бурду!
My sister is ill. Aches, high fever, headache, and so on. The cook has the same. Both are laid up. I’m afraid it may be typhus.
Сестра больна. Ломота, высокая температура, голова болит и проч. То же самое и у кухарки. Обе лежат. Боюсь, что тиф.
Forgive me, my dear fellow, for this desperately long, tiresome letter. My regards to all your family, and I kiss Anna Ivanovna’s hand. Keep well.
Простите, голубчик, за отчаянно длинное, докучливое письмо. Кланяюсь всем Вашим, а у Анны Ивановны целую руку. Будьте здоровы.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
If the public doesn’t understand "iron in the blood," then to the devil with it – that is, with the blood that has no iron in it.
Если публика не поймет "железо в крови", то чёрт с ней, т. е. с кровью, в которой нет железа.
I have read over this letter. In characterizing Ivanov, the word "Russian" keeps turning up. Don’t be angry with me for that. When I was writing the play, I had in mind only what was needed, that is, purely typical Russian traits. Thus excessive excitability, the feeling of guilt, exhaustion – these are purely Russian. Germans never grow excited, and that is why Germany knows neither the disillusioned, nor the superfluous, nor the exhausted... The excitability of the French is sustained continually at one and the same level, without sharp rises or falls, and that is why a Frenchman remains normally excited right down to the most decrepit old age. In other words, the French have no need to squander their strength on excessive excitement; they spend their strength wisely, and therefore know no bankruptcy.
Я прочел это письмо. В характеристике Иванова часто попадается слово "русский". Не рассердитесь за это. Когда я писал пьесу, то имел в виду только то, что нужно, то есть одни только типичные русские черты. Так, чрезмерная возбудимость, чувство вины, утомляемость – чисто русские. Немцы никогда не возбуждаются, и потому Германия не знает ни разочарованных, ни лишних, ни утомленных... Возбудимость французов держится постоянно на одной и той же высоте, не делая крутых повышений и понижений, и потому француз до самой дряхлой старости нормально возбужден. Другими словами, французам не приходится расходовать свои силы на чрезмерное возбуждение; расходуют они свои силы умно, поэтому не знают банкротства.
Of course, in the play I did not use such terms as Russian, excitability, exhaustion, and so forth, in the full hope that the reader and the spectator would be attentive, and that they would have no need of a signboard reading: "This is not a pumpkin, but a plum." I tried to express myself simply, did not resort to tricks, and was far from suspecting that readers and spectators would catch my characters out on some phrase, underlining talk of dowries and the like.
Понятно, что в пьесе я не употреблял таких терминов, как русский, возбудимость, утомляемость и проч., в полной надежде, что читатель и зритель будут внимательны и что для них не понадобится вывеска: "Це не гарбуз, а слива". Я старался выражаться просто, не хитрил и был далек от подозрения, что читатели и зрители будут ловить моих героев на фразе, подчеркивать разговоры о приданом и т. п.
I did not manage to write the play. Of course, that’s a pity. Ivanov and Lvov appear to my imagination as living people. I tell you in all conscience, sincerely, that these people were born in my head not out of sea foam, not out of preconceived ideas, not out of "intellectualism," not by chance. They are the result of observing and studying life. They stand in my mind, and I feel that I have not lied by so much as a centimeter, nor overreached by so much as an iota. If on paper they have come out lifeless and unclear, then the fault is not theirs but my own inability to convey my thoughts. It means, then, that it is too soon for me to take up plays.
Я не сумел написать пьесу. Конечно, жаль. Иванов и Львов представляются моему воображению живыми людьми. Говорю Вам по совести, искренно, эти люди родились в моей голове не из морской пены, не из предвзятых идей, не из "умственности", не случайно. Они результат наблюдения и изучения жизни. Они стоят в моем мозгу, и я чувствую, что я не солгал ни на один сантиметр и не перемудрил ни на одну йоту. Если же они на бумаге вышли неживыми и неясными, то виноваты не они, а мое неуменье передавать свои мысли. Значит, рано мне еще за пьесы браться.